Это я

Прощание

Вера сидела на краю кровати и тайком утирала слезы. Она не решалась смотреть на бабушку, пока та ворочалась и тяжко вздыхала, пытаясь улечься поудобнее. «Какая она стала маленькая, моя старушка, - подумала Вера и громко всхлипнула. – И какая беспомощная, немощная даже».

В соседней комнате Веру ждал Максим. Они заскочили проведать бабулю и убедить ее лечь в больницу. Задача оказалась не по силам. Бабушке восемьдесят восемь лет, столько же, сколько ее упрямству.

- Вера, это ты? – бабушка дотронулась рукой до ее спины.

- Да, бабуль, это я. Чаю хочешь?

- Нет.

- А чего хочешь?

- Ничего. Ты скажи лучше, где вы сейчас живете? – За последние полчаса бабушка задавала этот вопрос в шестой раз.

- В Химках живем. Мы там четыре года назад квартиру в ипотеку взяли.

- Большая?

- Двухкомнатная.

- Больше, чем моя?

- Ну, немножко. Знаешь, тебе бы поспать все-таки, бабуль.

- На том свете отосплюсь.

- Что за глупости? Спи давай, тебе отдыхать надо, раз уж в больницу не едешь. Слышала, что фельдшер сказал? Постельный режим и покой.

- Вера, это ты?

- Да, бабуль, я.

- Редко ты приезжаешь, – голос бабушки дрогнул, - очень редко.

- Не получается чаще – работы много, Петька в шестом классе, уроки и все такое. Прости, бабуль. – Вера обернулась и посмотрела на бабушку. Спит.

Через час они с Максимом тыркались в бесконечных пробках на МКАДе. Молчали. Слушали, как дождь бьется в окна машины. Думали.

- Я себя, наверное, никогда уже не прощу, - нарушила молчание Вера. – Мы живем в часе езды от нее, а навещаем раз в полгода. А ведь это бабушка меня заставила поступить в универ. И всегда была на моей стороне, когда я ссорилась с мамой. И любила меня больше, чем других своих внуков. Может, потому что я старшая, а может, потому что мы с ней совсем не похожи. Она ведь сильная, стойкая, боец. А я нюня.

- Ну уж ты на себя наговариваешь, Вера. Не такая ты и нюня.

- Еще какая.

Через полгода бабушка упала в коридоре и сломала шейку бедра. Вера примчалась в больницу и долго мучила врача своими вопросами. Тот с завидным терпением подробно отвечал.

- Вы же понимаете, что такой перелом у пожилых – это очень сложно. Лечение долгое. Многие падают духом и…

- Умирают?

- Ну да. Вам бы ее определить в учреждение. Есть одно в Балашихе. Называется «Надежда». Оно платное, конечно, но и уход там будет обеспечен, все как надо. – Врач написал адрес на листочке и протянул его Вере.

В начале декабря бабушку перевезли в «Надежду». Она ни с кем не разговаривала и, кажется, даже не узнавала ни Веру, ни ее мужа, ни своих сына и дочь. Как маленький испуганный зверек она вертела головой, оглядывая свое новое пристанище, и мелкие слезинки катились по ее впавшим щекам.

Вера с Максимом приехали в бабушкину квартиру. Нужно было собрать некоторые вещи, чтобы отвезти их в «Надежду»: любимую кружку, желтый халат, ночнушку в цветочек.

В комоде Вера нашла старый альбом, в котором «жила» ее настоящая бабушка. Молодая, красивая. Вот она в кокетливой шляпке позирует фотографу. Вот держит маленькую Верочку на руках. Вот стоит рядом с дедушкой у какого-то памятника в Кисловодске. Вот она у доски учит своих узбечат английскому языку. В подложке альбома Вера нашла «корочку» - «Заслуженный учитель Узбекской ССР».

- Бабушка моя. Родная. – Вера бережно положила альбом на место и вышла из комнаты.

Двадцать третьего декабря позвонила мама и попросила срочно приехать в «Надежду».

Максим, Вера и ее мама и дядя стояли в маленькой комнатке старшей медсестры. Худощавая, лет пятидесяти женщина вполголоса говорила о том, что бабушка в бессознательном состоянии, что осталось ей совсем немного, может пара часов, может, пара минут.

Все вместе они поднялись в палату.

Бабушка лежала с открытыми глазами и часто-часто дышала. Вера взяла ее маленькую руку и легонько сжала.

- Привет, бабуля.

Некоторое время они стояли у ее кровати и молчали. Потом вышли в коридор. Говорили о Петиной учебе, о новом начальнике Максима, о гадкой московской погоде.

Потом решились войти снова. Без изменений. Взгляд вникуда, частое дыхание.

- Надо выйти покурить, - Максим взял Веру за руку и вывел из палаты. – Восемьдесят восемь – это хороший возраст.

- Чтобы умереть?

- Она прожила долгую и насыщенную жизнь. Она сделала все, что должна была сделать, может, даже больше. – Максим потушил сигарету о край железной урны.

Первое, что увидела Вера, поднявшись на второй этаж, - перепуганное мамино лицо.

- Доча, похоже, что уже почти…

В палате было тихо. Вера наклонилась над бабушкой – дыхание еле слышно.

- До свиданья, бабуля. Я очень люблю тебя. Мы все любим. Передавай привет дедушке, - дрожащими губами поцеловала холодный лоб и перекрестила.

Медсестра засуетилась возле кровати, попросила всех отойти к окну. Через пару минут она подошла и еле слышно сказала: «Всё. Соболезную вам».

***

Ночью Вера никак не могла уснуть. Она ворочалась в кровати, вглядывалась в темноту, легонько пинала ногой храпящего Максима. Вдруг ей почудился голос. Бабушкин голос.

- Вера, это ты?

Вера улыбнулась и тихо ответила в темноту:

- Да, бабуля, это я. Спи, спи.

Зеркало

Такое обычное утро. Мама кричит с кухни: «Алина, каша стынет!». А мне как-то не до неё. Проверяю портфель – все ли на месте. Новые туфельки натирают пятки, наверное, нужно у мамы пластырь попросить.

Дорога до школы через дворы короче, но я не тороплюсь и иду длинным путем. Мимо десятиэтажки, выкрашенной в желтый, белый и розовый цвета. Когда-то этот дом был здесь самым большим, а теперь понастроили высоток и десятиэтажка поникла, скукожилась под гнетом исполинов. Мне ее почему-то жалко. Бегу по «зебре», влево-вправо – зырк, все как учили, по правилам.

В школьном туалете душно. На пятках вздулись волдыри, и я так хочу взять тонкую иголочку и проколоть их. Но иголки нет. И пластыря, оказывается, тоже нет. Оставила на тумбочке в прихожей. Где-то вдалеке звенит звонок, а я почти ничего не слышу. На болотного цвета стене висит маленькое квадратное зеркало. Оно смотрит на меня в упор и показывает картинки.

Вот девочка в инвалидной коляске. Ее везет моя мама, постаревшая лет на двадцать. Мама спрашивает у девочки, не холодно ли ей. «Все хорошо», - отвечает. Коротко стриженая голова ее торчит из-под пледа. Только эту голову и видно, а еще левая рука неподвижно висит на подлокотнике.

Я трогаю зеркало рукой. Оно отвечает на мое прикосновение и расходится волнами, обнажая новый сюжет. Мое фортепиано стоит, накрытое простыней. Как это странно, ведь я играю каждый день. Зачем мама его спрятала? А вот и она стоит у окна. Я знаю, мама хотела бы видеть лес, или даже горы, но там только ряды высоток – безликих и скучных. «Мама, сними простынь, я сыграю Шопена!». Молчит.

Зеркало дрожит и становится больше. А что, если оно затянет меня в себя? И я никогда больше не увижу родных? И больше всего на свете мне хочется сейчас побежать в класс и рассказать подружкам, что в туалете висит волшебное зеркало и показывает картинки. Вот еще одна.

Мой папа с кем-то громко ругается по телефону. По щекам у него катятся слезы. Папа умеет плакать? «Нам не хватает… нужно больше денег. В Германии ее примут на реабилитацию, но сумма, сумма просто неподъемная», - говорит он.

Я слышу немецкую речь. Человек в белом халате склонился над чем-то худым и маленьким, завернутым в белую простыню. Моя мама стоит рядом и, не моргая, смотрит на тонкий деревянный крест над изголовьем кровати.

Провожу рукой снова. Зеркало теперь окружает меня. Все-таки затянуло внутрь.

Желто-бело-розовая десятиэтажка маячит впереди. Девочка подходит к дороге. «Посмотри влево-вправо. Посмотри!», - кричу я ей.

Не слышит. Торопится.

Визг тормозов и удар.

Лежит так спокойно, словно решила уснуть прямо тут, посреди проезжей части. Ее туфелька отлетела на тротуар, выставив всем на обозрение окровавленную пятку. Лопнул-таки волдырь.

Зеркало отпускает меня. Квадратное и мутное висит на болотного цвета стене.

Первые секунды я не понимаю, где нахожусь, ничего не чувствую. Какой странный сон. Из портфеля достаю телефон: «Мамочка, забери меня домой». Видимо мой голос кажется ей не таким как обычно, и она ни о чем не спрашивает. Говорит, что придет через десять минут. «Только давай пойдем домой коротким путем, - прошу я ее. – Длинный мне больше не нравится».

Не уходи

Головная боль была просто нестерпимой. Я закрыла глаза и поправила мокрое полотенце на лбу. Откуда-то из глубины квартиры раздался Пашин голос:

- Таня, я поеду, скоро вернусь.

Как поедет, куда? Я же лежу тут с высоченной температурой. А кто присмотрит за Машенькой?

- Паша, - тихо сказала я. – Паша, не едь никуда. Я одна не справлюсь, мне очень плохо, понимаешь?

- Ну а с чем тебе справляться? Ты лежи, отдыхай. Маша спит. Тебе ее только полдником покормить надо будет. С этим ты точно справишься. Включи ей мультики там, не знаю, игрушки дай.

Я услышала, как он зазвенел ключами. Последняя попытка.

- Паш, не уезжай, пожалуйста!

- Мне срочно на работу надо. Что я могу сделать? Начальство вызвало.

Входная дверь скрипнула и захлопнулась.

Я плакала. От боли, бессилия и больше всего от непонимания. Как же так можно – оставить меня, практически недееспособную, с двухлетним ребенком на руках? Как можно быть таким повернутым на этой дурацкой работе?

Мне вспомнилось время, когда мы начали встречаться. Паша был так внимателен и заботлив. Он переносил меня через лужи на руках, читал нелепые стихи и дарил куцые букеты из полевых цветов. Мы были так счастливы и влюблены, что никакое грозное начальство не могло украсть наше время. Паша сбегал с работы, отпрашивался, врал и хитрил, чтобы отвезти меня в Кострому или в Ботанический сад среди недели. А однажды в феврале мы совершенно неожиданно решили полететь к морю. Помню, как он морщился и выдавливал из себя стоны, разговаривая по телефону с начальником.

- Да, обострение панкреатита. Да, была врач, прописала постельный режим и кучу таблеток, - Паша положил телефон, подхватил меня на руки и закружил по комнате. – Летим на юг, детка!

Что же изменилось в нем сейчас? Нет, лучше не думать об этом, голова болит все сильнее. Маша проснулась.

Я еле выползла из-под двух одеял. Тело било крупной дрожью, видимо, температура стала еще выше. Дочка широко открывала рот, пока я трясущейся рукой кормила ее творожком.

- Мам, ам, – с улыбкой сказала она.

- Да, доча, ам-ам, кушай.

Мы вернулись из кухни в комнату. На канале «Карусель» крутили очередную серию «Барбоскиных». Маша, устроившись рядом со мной на кровати, хлопала в ладошки и весело щебетала что-то на только ей понятном языке.

Парацетамол начал действовать, озноб сменился на странную негу, разлившуюся по всему телу. Где-то вдалеке играет музыка, смеется Маша. Как же хочется спать.

Громкий плач выдернул меня из сна. Я вскочила с кровати и побежала к выключателю. На пару секунд ослепла от яркого света. Маша сидела на полу возле кровати и плакала. Надрывно, страшно. Я взяла ее на руки и попыталась успокоить.

- Тише, родная, не плачь, мама здесь. Ты испугалась?

- Мам, ам.

Маша обмякла и уронила свою золотую головку на мое плечо. Я поняла – случилась беда. На кровати и на полу разбросаны таблетки Парацетамола.

В упаковке двадцать штук. Я выпила две. Сколько, сколько их здесь?

Одна-две-пять… Нашла семь. Значит, не хватает одиннадцать?

Боже мой!

Телефон! Скорая! Маша!

В приемном покое пахло спиртом, потом и страхом. Машу увезли, а я сидела на железной скамейке и не верила, что все это происходит с ней, со мной. Двери открылись, и в них влетел мой муж. Бледный, растрепанные волосы, губы искривились тонкой тревожной линией. Надо же, а я никогда не замечала, что у него такие тонкие губы. Говорят, это признак злых людей.

- Она жива? – Паша схватил мою руку и рывком поднял со скамьи.

- Не знаю.

- Таня, как это случилось? Где ты была? Как ты могла? – Он тряс меня, как безвольную куклу.

- А ты? – Я вырвалась из его цепкой хватки и упала обратно на скамейку. Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Ожидание сводило с ума и причиняло почти физическую боль. В голове почему-то постоянно крутились строчки моего любимого Бродского: «…как хорошо, что до смерти любить тебя никто на свете не обязан».

Вышел врач – седой, с огромными очками, постоянно спадавшими на кончик носа. Если бы здесь была Маша, я бы сказала ей, что он похож на доктора Айболита. Она любит эту книжку. Она так много всего любит: блинчики с творогом на завтрак, драного соседского кота Ваську, грязные лужи возле нашего подъезда, Пашу, меня.

Врач успокоил нас, сказав, что ее жизни не угрожает опасность, что ей промыли желудок, и оставят понаблюдать на сутки. Он говорил еще про соцзащиту, полицию, какие-то документы, которые нужно подписать. Я ничего не понимала. Внутри меня словно взорвался огромный пузырь, наполненный черной жижей. Она вытекала из каждой щелочки, каждой клеточки моего тела. Боль, отчаяние, ужас покидали меня, уступая место облегчению и какому-то новому, удивительному чувству. Она жива. Это все, чего я могла желать. Это больше, чем все.

***

Я сидела на краю песочницы и наблюдала, как Маша лепит куличики. Возле подъезда припарковалась машина, и из нее вышел Паша. Он почти не изменился за эти месяцы – все такой же красивый, крепкий. Мы поздоровались, и он подхватил на руки дочь. Закружил ее, защекотал. Какое счастье слышать этот смех.

Я ушла с площадки, оставив их вдвоем – Машу и ее папу, человека, который навсегда стал для меня чужим.

Благодать

Петр Ильич выехал в Троице-Сергиеву лавру самой ранней электричкой из Москвы. На днях соседка Тамара Васильевна долго и оживленно рассказывала ему о невероятных чувствах, о душевном счастье и удовлетворении после посещения древней обители. Рассказала она и о помощи, которую преподобный Сергий оказывает страждущим. Как тут было не поехать, тем более, что помощь ему была необходима.

Петр Ильич прошел через главные врата лавры, поразился масштабу, но не стал долго заострять на нем своего внимания. Быстрым шагом направился к Троицкому собору, путь к которому подсказала на входе сухонькая старушка в цветастом платочке.

В соборе было темно, многолюдно и очень душно. Петр Ильич растерялся, забыл перекреститься и снять кепку. Пока протискивался между людьми, почувствовал толчок в спину. Обернулся.

- Кепку-то сними, - прошипела дородная женщина с выпученными глазами и погрозила ему пальцем.

Войдя, наконец, в залу, где покоились мощи, Петр Ильич совсем забеспокоился. Слева тянулась длинная очередь к мощам. Справа молились люди. Некоторые стояли на коленях, беспрестанно крестились и ударялись лбами о темный каменный пол. Откуда-то сверху звучал мощный заунывный хор певчих.

Петр Ильич встал в очередь и, к своей радости, отметил, что она двигается довольно быстро. От духоты у него закружилась голова, он расстегнул ворот рубахи и протер блестящую лысину мятым клетчатым платком.

В изголовье раки с мощами увидел священника, который шепотом читал молитвы и принимал записки от верующих. Петр Ильич застеснялся, решил было развернуться и уйти, но, приглядевшись, понял, что священник почти не смотрит на молящихся у раки прихожан.

Петр Ильич ждал, когда же почувствует наконец хоть какое-то шевеление в своей душе. Но ничего, кроме смятения, в ней не было. Он внимательно проследил, что делают люди, подходя к мощам. Поднялся по ступенькам, приложился лбом, коснулся пересохшими губами толстого стекла. Сдвинулся к середине раки, проделал все то же самое. Затем подошел к изголовью и вспомнил, что надо попросить.

- Преподобный, Сергий, - скороговоркой начал Петр Ильич, - я молиться не научен, ты уж прости меня. Потому просто прошу тебя – помоги моей единственной дочери Ксении родить. Нет, не родить, а сначала забеременеть, а потом уже родить. Семь лет уже замужем, а деток нет. И муж у нее хороший, от такого надо бы родить. Помоги, прошу, Сергий!

Немного не рассчитав, бухнулся лбом сильнее прежнего, неуклюже поцеловал стекло, и, не поднимая головы, в полусогнутом виде стал пробираться через толпу молящихся.

На улице Петр Ильич первым делом водрузил на голову кепку, вдохнул полной грудью утренний влажный воздух. Над колокольней пролетела стая голубей, неподалеку послышался звонкий смех маленького ребенка.

- Вот она - благодать! – сказал вслух, усмехнулся и быстрым шагом пошел прочь.

Выбор

Даша посмотрела на экран телефона – половина второго ночи. Набрала номер, но в ответ услышала только длинные гудки. «Мне плевать? - задала она себе вопрос. – Определенно да».

Даша устроилась на кухне перед открытым окном, подожгла сигарету и глубоко затянулась. На экране телефона высветилось сообщение от сестры: «Пришел?».

«Нет. Звонила полчаса назад, трубку не берет. Достало это все, Кать!», - отправила в ответ Даша и прислушалась – в детской раздался шорох, наверное, Ванька опять ворочается во сне и сбрасывает с себя одеяло.

«Спать ложись». - Катя всегда дает дельные советы.

Около пяти утра в замке повернулся ключ. Даша слышала, как Вадим, натыкаясь на обувь в прихожей, чертыхается и икает. Она быстро отвернулась к стене и сделала вид, что крепко спит. Через пару минут Вадим тяжело упал рядом и тут же захрапел.

Стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать зловонный перегар, Даша сползла с кровати и тихонько скользнула в коридор. В темноте проверила внутренний карман куртки Вадима, затем портфель. Из него выудила недопитую бутылку коньяка и подгнившее яблоко. Трясущимися руками отвинтила крышку и вылила коньяк в раковину.

В который раз Даша подумала о том, как хорошо, что у них в квартире большая кухня и в нее поместилась тахта – ужасно неудобная и жесткая – но такая полезная в подобные дни и ночи. Вадим никогда не спал на ней, он предпочитал ортопедический матрас двуспальной супружеской кровати. А Даше выбирать особо не приходилось. Лишь бы не рядом с ним, когда он такой. А такой он стабильно раз в пару недель вот уже три года из четырех, совместно прожитых.

- Где справедливость? – спросила Даша саму себя и покачала головой. Курить больше не хотелось, плакать тоже. Она прилегла на тахту, подложив под голову маленькую подушечку и закрыла глаза.

Ее разбудили чьи-то ласковые прикосновения и тихий смех.

- Ванька, проснулся? – Даша обняла сына. – Сейчас кашу сварю.

После завтрака они пошли на улицу и гуляли почти три часа, а потом до самого вечера сидели в детской, читали книжки и смотрели мультики. В обед пришла Вера Семеновна – Дашина мама.

- Знаешь-ка что, доча, хватит, - сказала она, закидывая в детский рюкзак Ванины игрушки. – Внука я заберу до завтра, а ты поговори с ним. И скажи, пусть либо кодируется, либо развод.

- Да, мам, всю ночь об этом думала. Мне страшно, знаешь?

- Чего ты боишься? Проживем мы. Катя работает, у меня пенсия, ты тоже на удаленке можешь поискать себе что-то. Скоро из декрета выйдешь и работать пойдешь, а Ваню в сад.

Даша подошла к зеркалу и нахмурилась. На нее смотрела худая, бледная женщина с заметной проседью в волосах и глубокой складкой между бровей. Под глазами темные круги, уголки губ опущены вниз.

- Ужас, - прошептала она и взмахнула рукой, словно пытаясь прогнать свое отражение из зеркала.

- Еще какой! – Подтвердила Вера Семеновна. – Тебе двадцать семь, а выглядишь на сорок пять. Кончай уже с этим, ясно все давно.

- Что ясно?

- Что козлина он и алкаш. Себя не жалеешь, Ваньку пожалей. Будет буянить, полицию вызывай. – Вера Семеновна протиснулась по коридору к двери, волоча за собой набитый игрушками рюкзак и Ваню, который энергично махал маме рукой. – Если что – звони.

Даша пошла на кухню, поставила чайник и стала ждать. Через полчаса Вадим, широко зевая, плюхнулся на стул и, не глядя на жену, спросил:

- А Ванька где?

- Мама забрала.

- Чего это?

- Ничего. Есть хочешь? – Даша достала из холодильника кастрюлю с куриным супом.

- Не, кофе буду. Башка трещит. – Вадим обхватил руками голову и издал протяжный стон. – Цитрамончику дай что ли.

Даша открыла шкафчик и достала таблетки. Ее слегка потряхивало, руки дрожали.

- Нам надо поговорить, - тихо сказала она, выдавливая Цитрамон из облатки.

- Да уж говорено-переговорено все. И настроения нет на разговоры. – Вадим закинул таблетку в рот, сделал большой глоток кофе и поморщился.

- Я заготовила длинную речь. Хотела в который уже раз сказать тебе, что несчастна. Что несчастен твой сын. Ты пьешь, а нам из-за этого плохо и… - Даша замолчала и потянулась к сигаретам.

- Я ж никому ничего плохого не делаю. Ну выпил, подумаешь. Что такого?

– Вадим крутил в руках пульт от телевизора, но включить не решался.

- Четыре года, Вадим. Четыре года мы живем в этом. В этих пьянках, в твоих пропаданиях по ночам. А сколько нервов мне стоило, когда ты в роддом за нами приехал на машине пьяный в дым? А как ударил меня в ухо, когда я с тобой ругалась в прошлый раз, помнишь? – Вадим уставился невидящим взглядом в опустевшую чашку, а Даша не могла остановиться. Ей припомнились все эти моменты, в которые она чувствовала себя беспомощной, жалкой, униженной. А Вадим в это время пил. Пил, когда ей вырезали аппендицит. Пил, когда их с Ваней надо было встретить с вокзала ночью. Пил, когда у ее отца случился инфаркт. Пил, когда отца хоронили. – Закодируйся, Вадим. Я даю тебе еще один шанс, используй.

- А если нет, то что? – Вадим посмотрел на нее воспаленными глазами. – Развод что ли тогда? Плавали, знаем.

- Да, развод.

- Ну-ну, духу не хватит, Даш. И не надо нагнетать, не такой я алкаш, как ты вот сейчас меня описываешь. Могу пить, могу не пить.

- Не можешь! – Даша подскочила к нему и тут же отпрянула обратно.

Вадим вскочил со стула и бросился к ней. Схватил за руку, чуть выше локтя, сильно сжал. От его дыхания Даше поплохело, закружилась голова. Она попыталась вырваться, но он держал крепко.

- Дура ты! Дура безмозглая, стерва! – Вадим кричал и брызгал слюной прямо ей в лицо. – Ты без меня ноль, пустое место. И сына я тебе не отдам, поняла. Не думай даже, что так все просто будет.

Он оттолкнул ее с такой силой, что Даша врезалась спиной и затылком в холодильник. Села на корточки и заплакала. Вадим выбежал из кухни. Она слышала, как он одевается в коридоре, метерится и обзывает ее последними словами. Входная дверь с треском захлопнулась.

Ни секунды не медля, Даша достала сумки с документами и одеждой – своей и Ваниной. Подумала: «Какое счастье, что собрала их вчера. Все правильно».

Катя с Ваней допивали чай, а Вера Семеновна убирала со стола, когда входная дверь медленно отворилась. Все выбежали в коридор и увидели Дашу с огромными сумками. Она тяжело дышала, щеки раскраснелись.

- Привет, вот я и дома, - сказала Даша и улыбнулась.

Чара

Дача досталась Илье Андреевичу по наследству от родителей. Поначалу она представляла собой покосившийся домик на заросшем травой клочке земли. Много лет в ней никто не жил, не ухаживал за участком. Илья Андреевич и его жена Татьяна Семеновна решили, что дача должна быть местом, куда хочется приезжать на выходные и праздники. И постепенно вместо старого домика вырос каркасный двухэтажный дом с черепичной крышей и панорамными окнами.

Участок перекопали, засадили плодовыми деревьями, разбили небольшой огород. Дощатый забор был заменен на современный из евроштакетника. Сарай и будку для собаки Илья Андреевич сделал сам и неимоверно гордился этим достижением. Когда сарай сгорел, он поставил оцинкованную бытовку и дал себе зарок не курить нигде, кроме как на улице.

Всей семьей они проводили выходные и отпуска на даче. Илья Андреевич с женой в праведных и бесконечных делах, сын с дочерью, а потом и внуки – в шумной беготне по участку и поедании ягод прямо с грядки. А пятнадцать лет назад на даче появилась Чара.

Глухонемой сосед Петрович принес им Чару щенком – пухлым, теплым комочком с розовым носом.

- Ну какая из нее охранница, - сказал тогда Илья Андреевич, - она больше внукам моим на потеху.

Петрович втиснул Чару ему в руки, покачал головой и поднял вверх большой палец, мол, не пожалеешь. Так и случилось – ни разу не пожалел. Чара охраняла дачу, когда семейство уезжало в город. Спасла Илью Андреевича громким лаем, когда он, слегка выпивши, задремал в сарае, а тот загорелся. Никогда она не лаяла попусту и безукоризненно слушалась хозяев.

Пару лет назад Татьяна Семеновна вышла на пенсию вслед за мужем, и вдруг решила, что она все же городская жительница, а дача ее утомляет. Но Илья Андреевич интерес жены не разделил и сам переселился на дачу, называя ее с тех пор «мой дом».

В ту ночь Илье Андреевичу послышались какие-то звуки во дворе. Он подскочил с постели, подумав, что влезли воры. Выбежал с фонариком, посветил вокруг – никого. Потом понял, что звуки доносятся из будки. Он присел на корточки и посмотрел внутрь. Чара стонала и хрипела, положив свою седую морду на передние лапы. Глаза закрыты, только веки подрагивают под тусклым светом фонарика.

Илья Андреевич положил фонарик на землю и принялся аккуратно доставать Чару из будки. Задача была непростой – в собаке как минимум сорок кило, хотя в последние месяцы она заметно схуднула.

- Ну же, старушка, давай, - Илья Андреевич обхватил Чару обеими руками и потянул на себя. – В дом пойдем, Чарушка. Я тебя напою.

Он бережно нес ее, не обращая внимания на тупую боль в пояснице, роняя слезы на рыжую с седыми прядками шерсть. Тяжело дыша, включил свет в гостиной, положил Чару на диван. Собака лежала неподвижно, тихонько поскуливая. Когда хозяин поднес миску с водой к ее морде, она сделала попытку приподнять голову, но безуспешно. Илья Андреевич сел на пол, положил свою большую, горячую ладонь на лоб Чаре и тихонечко запел. Он всегда пел в трудные моменты своей жизни. И всегда одну и ту же песню – «Ой, то не вечер…». Когда он допел последний куплет, Чара уже не дышала.

Не глядя на часы, Илья Андреевич позвонил жене.

- Ты спятил, время пять утра, - услышал он сонный голос Татьяны Семеновны.

- Чара умерла.

- Ох, да что ты? Очень жалко, Илюша. Хорошая собака была.

- Да, была. Приедешь? – Илья Андреевич с трудом сдерживал слезы и изо всех сил старался говорить спокойно. Он не видел жену уже четыре месяца. Жить вдали друг от друга становилось все легче. Заботы о доме, о Чаре захватили все его внимание. Он редко общался с детьми и внуками, почти не звонил жене. Илье Андреевичу казалось, что так и должно быть, что одиночество – это не мука, не страшное наказание, а добровольный выбор в пользу тишины и покоя. Но сейчас, в этот момент, ему было страшно и очень одиноко.

- Не могу, Илюша. Дел много, сегодня в поликлинику иду, к окулисту, - затараторила Татьяна Семеновна. - Зрение что-то подводит последнее время. Лишь бы не катаракта. Проверить надо. Ну ты справишься сам-то? Алло, Илюша, алло!

Но Илья Андреевич уже отключился. Не сдерживая себя, он рыдал в голос, поглаживая Чару, целуя ее сухой холодный нос.

Как следует проплакавшись, он поднялся и вышел из дома. Подошел к яблоне, под которой Чара любила спать, прячась от солнца. Яму выкопал быстро, а в бытовке нашлись фанера и доски, из которых он сколотил вполне приличный ящик с крышкой. Илья Андреевич положил в ящик плед, миски и ошейник, затем осторожно опустил туда Чару. Весь остаток дня просидел он у холмика под яблоней, тихо разговаривая сам с собой, время от времени повторяя: «Спи спокойно Чарушка, спи спокойно».

Через пару недель, когда Илья Андреевич менял прогнившую доску на крыльце, к дому подъехало такси. Из него вышла Татьяна Семеновна и окликнула мужа, чтобы он ей помог. Илья Андреевич отложил молоток и медленно побрел к калитке.

- Ну что ты копаешься, Илюша? – В голосе Татьяны Семеновны слышалось нетерпение. – У меня сюрприз! – Она вытащила из машины большую корзину и, смеясь, протянула ее мужу.

- Что там? – Илья Андреевич заглянул в корзину и обомлел - в ней сидел толстый рыжий щенок с розовым носом.

- Ну что, как тебе сюрприз, Илюша?

- Вот это да. Это кто же?

- А имя сам придумай. – Татьяна Семеновна по-хозяйски открыла дверь в дом, сняла сапоги и куртку. Илья Андреевич с корзиной в руках пошел за женой. – Я, знаешь, все сидела в квартире, сидела, а потом думаю, чего сижу. Чайник поставь. Думаю, чего я сижу-высиживаю, как дура одна в пустой квартире? Кружку мою разбил что ли? Ах, вот она. В общем, вспомнила про Чару, поплакала и пошла в приют. А там вот это чудо ждет. Правда, кобель, но оно и лучше даже. И вот, приехали мы к тебе. Рад?

Илья Андреевич улыбнулся, вытащил из корзины щенка, оглядел со всех сторон и спустил его на пол.

- Рад. Даже не знаю, кому больше – тебе или ему.

- Ну, гляди у меня, выбирает еще! – Татьяна Семеновна погрозила мужу кулаком и засмеялась. – Как же хорошо здесь.

- Хорошо, что ты здесь! И я придумал, как назвать, - Илья Андреевич подошел к жене и приобнял ее за плечи. – В детстве мне кто-то сказал, что щенков нужно называть по первой букве клички их матери. Этот малыш, конечно, не сын Чары, но, надеюсь, будет достойным ее преемником. Так что пусть он зовется Чингиз - громкое имя.

Это я

Он шел, склонив лохматую голову, не обращая внимания на соседей, на любопытную морду таксы Белки из восьмой квартиры, высунувшуюся в узкий просвет двери. Ему вдруг захотелось заплакать, закричать во весь голос, что все это несправедливо, что это дурной сон. Но тяжелая рука полицейского, подталкивающая его к выходу из подъезда, ясно дала понять – это реальность.

- Максим! – голос жены эхом прокатился по всем этажам. – Все будет хорошо, слышишь. Все будет хорошо.

Он легонько кивнул и вышел на улицу. Весеннее солнце щедро плескалось теплом на удивленные лица бабулек на скамейке, на грязные лужи и едва подернувшийся зеленой травкой газон. Максим поднял голову вверх и посмотрел на желтый диск в голубом небе. Полицейский похлопал его по плечу, открыл дверцу УАЗика и помог сесть.

В отделении никто не смотрел ему в глаза. При составлении протокола с ним разговаривали спокойно, без нажима и грубости. Максим поставил свою подпись дрожащей рукой и приготовился к допросу.

В кабинет быстрой походкой вошел следователь в побитом жизнью костюме и с такими громоздкими очками на переносице, что они вполне могли бы стать орудием убийства. Следователя звали Анатолий Павлович, но сослуживцы давно закрепили за ним укороченный вариант – Палыч.

Палыч поправил очки, пристально посмотрел на задержанного и спросил:

- Максим Евгеньевич, признаете ли вы себя виновным в убийстве Светлова Игоря Андреевича?

- Признаю.

- Хорошо. Давайте пока отложим формальности и просто поговорим. Расскажите, что произошло?

Максим поерзал на неудобном стуле, мельком взглянул на Палыча, вновь опустил глаза и начал рассказывать.

- В общем, я пришел домой в половине третьего дня. Обычно я ухожу из офиса не раньше шести, но я плохо чувствовал себя и отпросился. Моя жена Ирина - домохозяйка. Она… А можно мне воды? – Максим откашлялся, а когда принесли стакан, то залпом осушил его, не пролив ни капли. – В общем, она дома была. Я сразу понял, что не одна, что кто-то еще в квартире есть. И потом, когда в большую комнату вошел, то увидел его на подоконнике. Он, мужик этот, стоял в трусах и смотрел на меня. А я ни о чем не думал тогда. Я разозлился ужасно, прям до тошноты. Ну и подбежал, ах да, окно уже открыто было. Подбежал и толкнул его. И все.

- А жена ваша, что делала в этот момент?

- Ничего. Стояла просто.

- Где стояла?

- Ну, у двери стояла, она за мной шла. Я честно. Я не хотел, я даже не подумал. Да и второй этаж, он же выжить мог. Кто ж знал, что он головой прямо о камень и все. – Максим пытался унять дрожь, но у него ничего не получалось.

Следователь задал еще несколько вопросов, а потом позвал полицейского, и Максима отвели в изолятор.

За все это время он не задал себе того самого вопроса, который задают все обманутые мужья: «Почему она мне изменила?». Нет, он знал, что в последние месяцы редко бывал дома, еще реже разговаривал с ней, и почти никогда не дарил цветы. Просто брак, думал он, это что-то такое спокойное, тихое, уютное. Здесь не нужны слова, ведь все понятно и так. Да, он любил жену. Любил всей силой своего сердца, на кукую был только способен, но, увы, совершенно не умел это показать. Нахмурив лоб, Максим попытался вспомнить, когда последний раз говорил Ире, насколько она красива, с какой нежностью он наблюдает за тем, как тонкими пальцами она наносит макияж, как он радуется, словно ребенок, слушая ее немного резковатый смех. Он видел ее прямо здесь, в камере - легкую, маленькую, с этой вечной полуулыбкой и скользящим взглядом серых глаз.

Ирина уже побывала на допросе. Рассказала все то же самое, что и ее муж. Теперь она сидела в маленькой кухне за столом и крутила в руке пустую рюмку. Перед глазами стояла картина позавчерашнего дня.

Вот она, в новом шелковом халатике открывает дверь. Игорь, как всегда, элегантный и улыбчивый. Два часа блаженства, и вдруг поворот ключа в замке. Ира подскочила с дивана, накинула халат и подбежала к окну. Дрожащими руками отворила его и зашипела любовнику:

- Игорь, иди сюда скорее. Скорее же! Прыгай.

- С ума сошла, не буду! – Игорь выпучил глаза и замахал руками.

- Второй этаж, не высоко. Быстрее! – она прислушалась к звуку льющейся воды из ванной, значит, у них есть еще несколько секунд. Подбежала к Игорю, потащила за руку.

Он залез на подоконник, стыдливо подтянул трусы, и никак не решался прыгнуть. За дверью раздались шаги. С неожиданной для хрупкой женщины силой, Ира толкнула любовника вниз.

План они придумали быстро. Максим берет вину на себя. Потому что любит, потому что мужчина. А Ира… Она оступилась, она виновата, она дура, но тоже любит Максима. И еще очень не хочет в тюрьму. И вообще, возможно беременна.

- А еще я сука последняя, - сказала Ира и плеснула в рюмку коньяку. – Сука и есть. – Она взяла в руки сотовый и достала из кармана бумажку с номером телефона. Уверенно набрала номер. Три гудка и усталый голос:

- Слушаю вас.

- Анатолий Павлович, добрый вечер. Меня зовут Ирина Короткова. Я жена Максима Короткова. Он не убивал. Это я, я убила.