это история о любви!

Глава 1

Это история о любви. Кузя из далекой деревни поступил на первый курс в юридический столичный университет. Гордость матери, которая особенно настаивала на этом поступлении, работе на протяжении всех школьных годов, конкретно этой профессии в конце концов; Всей Агаповкой отправляли юного. Слезы рекой. Было еще дело, брали новую одежду и ботинки, мол, «теперь становишься человеком деловым, носи то, что должное». Особенно хорошо на рынке блестели новые лакированные туфли. «ногу и должно немного жать; Это же кожа, она растянется и сидеть будет, станцевать можно будет» - говорила женщина, окруженная коробками и пропахшая кожей. несколько дней перед началом непосредственной учебы, надо было съездить в очень далекий корпус, отдать документы. Промелькула у Кузи мысль, что можно сейчас разносить обувь немного, а потом уже привычнее будет. Обулся и поехал. Путь был через редкие электрички, полтора-два часа каждая. Он сел, поездка не была какой-то знаменательной, не считая одной бабульки, которая всё время дергала Кузю. «Молодой человек, позовите мужчину» (она имела ввиду продавца еды, ходящего по вагонам); «А орешки есть» - говорила она уже после того, как продавец отвернулся и ничего не слышал от стука колес, а затем снова дежурное: «Молодой человек, позовите мужчину». встав с сидения на своей станции, он почувствовал легкий дискомфорт на пятке. Было понятно, что пока что обувь не приняла все особенности стопы, а сама стопа явно противится новой обуви. Идти было недолго. Сдав документы, он решил позвонить маме; сказал, что обувь натерла, что чуть побаливает, но всё так в остальном хорошо. Та ответила, что пока пусть купит пластырь, а дома мылом натрет место; пару раз в мокрых носках поносит туфли дома, и те растянутся. После разговора он взглянул в свой телефон, узнать расписание электричек обратно. Оставалась последняя, она через двенадцать минут, а идти минут двадцать пять. После электричек нет.

Надо бежать. Бежал он и не верил постоянно, что успеет. Делал на два шага передышку и снова ускорялся, время всё шло, дистанция его до вокзальчика сокращалось. До последней секунды он не был уверен, что прибежит вовремя. С каждой секундой он испытывал усиливающуюся боль от мозолей, очевидно, стертых еще в начале забега. станция была устроена, что две платформы друг на против друга, а пути между ними: один ведет от столицы, другой в неё. Переход только надземный с высокой лестницей сверху. Кузьма уже был разок здесь, поэтому знал, что сейчас придется бежать по переходу. Скакал по этой лестнице, ахая и охая ежесекундно. Перебежав лишь, услышал по громкоговорителю: «Уважаемые пассажиры, посадка на поезд Нск – Мва происходит со стороны города». Проскакав еще несколько ступеней уже с перехода вниз, Кузя осознал, что это было сказано и для него. Изнурительно вздохнув, развернулся и побежал. Еще на том же самом переходе он уже увидел поезд. «всё-таки не успею!» - тем не менее он еще ускорился. Спуск; оплата билета; турникет; платформа; поезд… сел.

Выдохнул Кузьма, вытирая пот, тот капал отовсюду, даже в ту ветренную и холодную погоду. С носа капало на тот самый даже не сбитый лак. Худшее позади, наверное. После этой спокойной долгой поездки встать снова уже было из ряда вон невозможно. От боли чуть потрясывало колени и совсем не чуть руки. Шагал уже по столичной платформе, как на деревянных ногах, и каждая бабушка с тележкой обгоняла Кузю. Потом очень длинный подземный переход, через который надо было дойти до аптеки; и как на зло была рядом только самая дорогая, и как на зло была она у самого далекого выхода из этого перехода. Дойдя несколько лыжной походкой (если бы у лыжника были обе ноги - протезы) до этой аптеки, он увидел надпись, о техническом перерыве. Жалкие минут. «Слава Богу, можно не ходить, а просто ждать». За это время несколько зевающая молодая семья подошла к двери, тоже увидела надпись, Кузьма напрягся, ведь, если они вместе с ним зайдут в аптеку, то легко его обгонят на дистанции от двери до прилавка. Эта причина заставила Кузьму ревностно держать дверь рукой. Семья же очень скоро пошла в соседнюю аптеку, в двадцати девяти шагах от него (он довольно остро сейчас реагировал на расстояние). Затем пройдя внутрь, он обнаружил очень широкий выбор, в котором тем не менее не нашлось места для самых обычных пластырей по обычной цене. Он взял коробочку детских пластырей, так как они стоили просто чуть дороже нормальных; деньги тоже были острым вопросом студента. выполз он наконец оттуда, он расположился на лавке. Стал снимать носки и… там была собрана кожа в папирусы, свитки или что-то в таком роде. Пластыри были непомерно маленькими по отношению к ране. Он попробовал обклеить крестиком, как в мультиках, но и так не очень всё закрылось, потом стал черепицей укладывать эти пластыри на пятку. Целлофановые упаковки разлетались по ветру, а Кузя пытался их уловить и держать в кучке. Тут перед лицом появилась какая-то розовая упаковка. Кузьма по началу даже не понял, что это вообще. Девушка протягивала ему упаковку дорогих пластырей, со специальной гелевой подушечкой, специально для мозолей на ногах; на эти пластыри в аптеке Кузьма даже не взглянул, ограничившись только оценкой ценника: «слишком дорого для наклеечки». Упаковка еще не была открыта, очевидно, девушка купила их именно для этого незнакомого паренька, занимавшегося аппликацией на своей ноге. Кузьма сопроводил девушку взглядом, она неловко развернулась, будто забыла куда шла и улыбнулась ему. Это спасение было словно появление ангела посреди самой темной ночи. Кузя благодарил ее в душе своей много тысяч раз потом, хотя и знал, что ее поступок хотя и очень приятный, добрый, самый чистый и искренний, но всё-таки не гигантский, не масштабный. Более сказать, уже через полчаса езды по городу до дома, боль в той же степени вернулась, и даже новые пластыри скатались. Благодарил её парень в первую очередь за сам акт такой заботы и любви к совершенно незнакомому, далекому; лично он не смог, не успел сообразить даже маломальские слова благодарности, ограничившись лишь полным удивления и благоговения взглядом на нее. Молился за нее долго, почему-то даже всю жизнь потом помнил. Кузьма вспомнил, что ненависти в этой истории не было у него ни к чему: ни к ботинкам, ни к расписанию электричек, ни к продавцу с рынка, ни к дорогой аптеке, ни к себе, такому непредусмотрительному. Он был благодарен миру за то, что в нем есть место людям, понимающим и любящим чужих. Но если ты любишь человека, значит он уже не чухой?