Эстетический Страшный суд

Эстетический Страшный суд

Никогда бы не подумал, что мне придется гореть в аду. Вот как всё вышло. Для начала мне, разумеется, пришлось умереть, а уж как это произошло, хоть убейте – не помню. Я не молод и не стар, особенно не болею, образ жизни веду умеренный, – так что скорее всего я попал под машину, ну или мне, как говорится, на голову свалился кирпич. В общем, не знаю. Ну, умер и умер, дело в конце концов житейское. А как умрешь, первая забота – куда попадешь: в рай или в ад; греться, так сказать, на солнышке или жариться, некоторым образом, на сковородке. Вот и сижу я в чем-то наподобие приемной, ко мне подходит кто-то вроде ангела и ведет меня к чему-то вроде двери, на которой написано что-то вроде слов – «Страшный суд». Смотрю, а дверей-то не одна, а две. На одной написано – «Этический страшный суд», на другой – «Эстетический страшный суд». Я вопросительно посмотрел на ангела (если это ангел), ангел вопросительно посмотрел на меня (если это еще я), явно ожидая, когда я совершу свой приневоленный выбор. Я задумался: чего мне так уж бояться этического суда? Я в своей жизни совершенно точно никого не убил, кажется, никого не ограбил, и даже, увы, ни с кем не прелюбодействовал. А все ж-таки, знаете, скребут на душе какие-то кошки, неспокойно как-то. Мало ли? А вот что если завернуть в эстетическую секцию? Что такое эстетический суд? Не физиономию же мою будут оценивать? В любом случае «эстетический» звучит как-то не так страшно, как «этический». В общем, я еще какое-то время поразмышлял и сделал свой первый посмертный шаг, который оказался роковым…

Сделав этот шаг, я очутился в просторной зале и прошел на что-то похожее на небольшой помост с кафедрой. Более всего эта кафедра напоминала место лектора, стоящего перед возвышающейся на много рядов аудиторией. Зал был переполнен и шумен, но видеть я никого не мог - всё кругом тонуло в какой-то дымке. Некоторое время я просто стоял и собирался с мыслями, думая о том, что от меня ожидается в данных обстоятельствах. Вдруг глубокий и мелодичный голос из тумана задал мне самый неожиданный вопрос:

- Читали ли вы «Преступление и наказание» Достоевского?

- Читал, – удивленно ответил я.

По залу пробежал одобрительный, как мне показалось, гул.

- А «Анну Каренину»?

- Достоевского?

- Ха-ха, я попросил бы вас временно воздержаться от плоских шуток, а то скоро вам станет не до смеха. Не время юморить на пороге вечности (замечу, что мелодичности в голосе заметно поубавилось, зато отчетливо проявилась суровая властность). Итак, читали ли вы «Анну Каренину» Толстого?

- Читал и «Анну Каренину» - и именно Толстого.

- И помните эпизод с художником, с которым Анна и Вронский встретились в Италии?

- К чему эти вопросы?

- К чему задаются все эти вопросы, вам станет ясно, когда мы получим на них исчерпывающие ответы. И я во второй и последний раз попросил бы вас отнестись ко всему происходящему всерьез, иначе дальнейшее для вас превратится в молчание. Вы этого хотите?

Я этого определенно не хотел, соответственно и ответствовал:

- Нет.

- Хорошо. Надеюсь, Мне не надо спрашивать, какие ассоциации пробудила у вас фраза «Дальнейшее для вас превратится в молчание»?

- Не надо.

- И все-таки я спрошу: какие?

Здесь мне очень захотелось пошутить и ответить в духе: «И всё же спрашивать не надо», но урок пошел впрок, и я ответил:

- «Дальнейшее – молчание» - это фраза Гамлета из «Гамлета»… Шекспира. Фраза дана в переводе Пастернака, в оригинале она звучит: «The rest is silence».

Одобрительный гул в зале.

- Я рад, что вы читали «Гамлета» (и даже как минимум заглядывали в оригинал), хотя если бы вы его не читали, то и никакого разговора между нами быть бы и в принципе не могло. А читали ли вы «Кориолана»?

- «Кориолана», признаюсь, не читал.

- Не читали… Но вернемся к «Анне Карениной». Итак, спрашиваю еще раз: помните ли вы эпизод с художником, Анной и Вронским?

- Помню и, кажется, неплохо.

Снова одобрительный гул. Голос продолжал вещать:

- Перескажите вкратце, заодно и проверим, насколько неплохо вы его помните.

Я приступил к пересказу:

- Анна и Вронский уехали за границу, так как их положение в России было сомнительным (Анна так и не развелась с мужем, но это отдельная история). За границей Вронский, от нечего делать, занялся живописью и принялся за портрет Анны, а потом им встретился известный художник, которого они также попросили написать портрет Анны. Художник согласился, но дружеские отношения с заказчиками у него так и не завязались. Более того, и Вронский и его знакомые полагали, что живопись Вронского мало чем уступит живописи признанного художника, у художника же любительские потуги балующегося живописью путешествующего аристократа вызывали лишь досаду. Вронскому же казалось, что тот ему просто завидует – ведь он запросто справляется с тем, на что художник потратил всю свою жизнь. В итоге портрет Анны был написан и вручен, расстались довольно холодно. Художник остался наедине с искусством, Вронский – наедине с Анной. Вообще же, Вронский довольно скоро охладел к живописи, осознав все трудности, с которыми ему придется столкнуться. Если вкратце, то – всё, могу припомнить и подробности.

- Не стоит (голос снова стал мелодично-доброжелательным). Мы видим, что вы действительно читали «Анну Каренину». Кстати, а не припомните ли вы фамилию этого художника?

- Фамилия… Вот, вылетела из головы. Ива́нов? Нет, Ива́нов – это настоящий художник, написавший «Явление Христа народу», а этот художник тоже писал Христа, потому у меня и возникла ассоциация… Как же его фамилия? Чартков? Нет, это художник из «Портрета». Точно помню, что заканчивается на -ов. Простая какая-то фамилия, а попробуй вспомни, прямо Овсов какой-то… Нет, не вспомню.

- Его фамилия - Михайлов, но по ходу воспоминаний вы продемонстрировали эрудицию, которая вполне компенсирует незнание этой фамилии. К тому же суть важнее буквы, знание же фамилий не равноценно знанию текста. И всё же ключевые фамилии в ключевых текстах знать полагается – это играет определенную роль при распределении посмертного эстетического блаженства; пусть незначительную, но играет.

- Буду знать – ответил я, начиная понимать, что здесь не более не менее как определяется моя будущность на ближайшие лет этак миллиард. Голос же продолжил свой эстетический опрос-допрос:

- Конечно же вы читали «Историю Тома Джонса, найденыша»?

- Да уж конечно, – ответил я, хотя читал эту книгу довольно давно и только один раз и не сказать, чтобы хорошо помнил подробности, так что я весьма опасался, что и здесь меня попросят припомнить какую-нибудь сцену, но этого, слава небу, не произошло.

- А читали ли вы «Джен Эйр»?

- Читал, - здесь я был значительно увереннее в своих воспоминательных силах, но уточнений опять, и на этот раз – увы, не последовало.

- А «Моби Дик» Мелвилла?

- Читал, но не до конца.

- Не до конца…. – теперь в мелодичном голосе послышалась явственная насмешка. - Но хоть до половины дочитали?

- Чуть-чуть не дошел.

- Хм… Ну ладно.

Опрос в этом духе продолжался еще некоторое время, и я демонстрировал поочередно то свою начитанность, то (значительно реже) свое невежество. Наконец, после того, как я вполне внятно припомнил один яркий эпизод из пьесы «Мещанин во дворянстве» (а именно тот, где спорили учителя музыки, танцев, фехтования и философии), голос произнес:

- Мне кажется, дорогие друзья (голос теперь явно обращался не ко мне, но ко всем тем, кто таился от меня под туманной завесой), что этот человек заслуживает хорошей участи; я вижу в нем внимательного читателя, хотя и упустившего кое-что в своем самообразовании… но я думаю, что мы поможем ему восполнить его культурные пробелы, ведь перед ним теперь открывается целая вечность времени для чтения. Из трех кругов посмертного эстетического блаженства созерцания я рекомендую отправить его в круг второй - с надеждой когда-нибудь добраться и до третьего, где он присоединится к духам таких великих читателей, как такой-то и такой-то. Круги с четвертого по седьмой, увы, недоступны для тех, кто не является творцом, но только созерцателем творений. Круг же второй как раз предназначен для внимательных читателей, имеющих в своем читательском опыте некоторые довольно серьезные пробелы. У кого-нибудь есть возражения?

Возражений не было. Я уже полагал свою будущность обеспеченной и предвкушал неведомое мне при жизни блаженство, но тут зазвучал, а точнее задребезжал новый и крайне неприятный голос, я бы назвал его глумливо-насмешливым.

- С Вашего позволения, я тоже хочу задать один вопрос… Мои осведомители донесли до меня факт, которому я, конечно, отказываюсь верить, но пусть подсудимый сам скажет за себя...

- Так в чем твой вопрос, о вечно сомневающийся и всё толкующий в дурную сторону?

- Вопрос мой таков (теперь этот неприятный голос обращался ко мне): читали ли вы Чейза?

- Читал, - ответил я.

По залу снова пронесся гул голосов, но на этот раз я не услышал в нем и тени одобрения. Неприятный голос продолжил:

- Уточню для порядка: речь идет о Джеймсе Хедли Чейзе, авторе низкопробных детективных романов, годных лишь на то, чтобы убивать в человеке всякую мысль, если она вдруг случайно завелась в его голове. Его вы читали?

- Да, именно этого Чейза я читал. Для разгрузки мозга, так сказать.

- Было бы что разгружать… Читали ли вы Чейза только в юношестве или и в зрелом возрасте тоже?

- В зрелом возрасте тоже.

- Как много романов Чейза вы прочли?

- Да думаю с десяток.

- Больше вопросов не имею, – торжествующая глумливость в голосе в этот момент явно перевесила насмешливость.

Все голоса вдруг утихли, после чего зазвучал первый, ранее доброжелательный ко мне голос. Он сохранил свою мелодичность, но теперь в нем снова доминировала властность, разбавленная нотками сожаления.

- Увы, но Чейз входит в число авторов, совершенно неприемлемых с эстетической точки зрения и, запятнав себя чтением сего автора, вы надолго лишили себя надежды увидеть свет. Каждый прочитанный вами роман Чейза потребует искупления: по одному году ада за каждую прочитанную страницу. Надеюсь, вы хотя бы не читали книг, которые исключают даже и возможность искупления. Но к этому мы вернемся позже… Пока же вы отправляетесь в не самое приятное из путешествий и пусть утешением для вас послужит то, что в свое время его совершил и Данте.

И вот уже более ста лет я в аду - искупаю свою «вину». Сто лет, а я еще не искупил даже и чтения одного романа (в нем было 123 страницы) - одного только Чейза! Но чего я только не читал в своей жизни! Я уж не говорю – чего я только не смотрел! – о кино речь еще не заходила, но вдруг зайдет? – если придется давать отчет за каждую прочитанную страницу и каждый просмотренный кадр чепухи, то гореть мне еще и гореть. Нет, уж лучше бы я выбрал этический суд!

Куб с Дворцовой

Случилось так, что одним зимним утром жители города Санкт-Петербург узрели на Дворцовой площади странный предмет серебристого цвета, который нахально расположился прямо рядом с Александрийским столпом. Более всего этот предмет был похож на глыбу льда, но только идеальной геометрической (прямоугольный параллелепипед) формы. Высота параллелепипеда была метра полтора, одна из сторон была длиною в три метра, другая – четыре с половиной. Все видевшие этот странный предмет недоумевали и задавались вопросом: что он тут делает и в чем его предназначение? Однако главные недоумения были еще впереди, ведь вскоре выяснилось, что властям города о появлении на площади данного предмета известно ничуть не более, чем обычным жителям. Думали, что, может, директор Эрмитажа прояснит ситуацию (возможно, это скульптура некоего современного художника), но и он оказался в полном неведении относительно всего происходящего. Дальше – хуже. Оказалось, что нет никакой физической возможности каким-то образом сдвинуть этот серебристый параллелепипед с места. Он просто словно бы вмерз в площадь. Также не было никакой химической возможности взять пробу материала, из которого он был сделан. Металл не металл, лёд не лёд - черт знает что такое!

В общем, прямо на наших глазах происходило нечто хотя и в высшей степени странное, но и очень заманчивое - сенсационное, одним словом. Ученые недоумевали, публика глазела, место оцепила полиция, и все ждали, что же будет дальше. Сам предмет при этом окрестили «Куб с Дворцовой», хотя и был он параллелепипедом, а не кубом, но что такое куб помнят все, а что такое параллелепипед – только те, кто еще учится в школе (к тому же «параллелепипед» - слишком громоздкое слово, чтобы превратить его в прозвище).

Прошло некоторое время и было замечено, что если положить на «Куб с Дворцовой» какой-нибудь предмет, то кое-что происходит. По серебристой поверхности Куба словно бы начинали переливаться едва видные глазу волны, а сам Куб начинал издавать звуки, напоминающие сканирование – как будто бы он как-то воспринимал, или обрабатывал, или еще можно сказать «считывал» предмет. «Сканирование» это продолжалось ровно минуту, по истечении которой рядом со «сканируемым» предметом образовывалась белая область наподобие экрана, а в этой области появлялись черные цифры. Первым предметом, положенным на «куб-сканер», стала обычная деревянная доска. Отсканировав ее, Куб выдал число 0.0. Что это должно было означать - совершенно непонятно. Потом на Куб положили какую-то книгу и получили число 37.3. Опять непонятно.

Дальнейший месяц прошел под знаком эксперимента: «Положим что-нибудь на эту странную штуковину и посмотрим, что будет». Что только на Куб не клали! Камни, книги, картины, предметы мебели и одежды, статуэтки, драгоценные металлы, научные приборы и бытовую технику, а один раз, кажется, даже положили канализационный люк – уж зачем, хоть убейте, не знаю. «Странная штуковина» добросовестно «сканировала» всё ему предложенное и выдавала какое-нибудь число, причем, как вскоре было замечено: от ноля до ста. Итак, вроде бы кое-что прояснилось, хотя значение этого числового разброса тоже было непонятно. Естественно, нашелся и один шалопай, ко всеобщему ужасу забравшийся на Куб и добросовестно им «просканированный», впрочем, с нулевым результатом, – но не в том смысле, что Куб показал ноль, а в том, что не показал никакого числа. Вообще, со временем выяснилось, что куб-сканер отказывается «сканировать» живые существа, а реагирует только на неодушевленные предметы. Еще одна непонятка в массиве всеобщего непонимания происходящего.

Прорыв произошел, когда один человек (его имени так и не удалось установить, ввиду того, что претендентов на сделанное открытие примерно миллиард) высказал предположение, что «Куб с Дворцовой» определяет точную художественную ценность положенной на него вещи – по шкале от ноля до ста. У доски не было никакой художественной ценности, поэтому ноль остался нолем. Положенная затем книга какой-то ценностью уже обладала – и не просто какой-то, а ценностью в 37.3 балла по сто-балльной шкале. Предложенную гипотезу стали проверять и оказалось, что она до странности похожа на правду. Так, например, положив на Куб книгу с несколькими пьесами Шекспира получили не одно, но несколько чисел (причем сколько было пьес, столько получилось и чисел), и все эти числа, кроме одного (к сожалению, запамятовал, какой именно пьесе соответствовала относительно низкая оценка), были чрезвычайно высоки. Также и разные издания одной и той же книги получали одинаковые «оценки» - из чего ясно следовало, что оценивается именно содержание, а не, скажем, обложка книги. Далее, «просканировав» ряд картин из находящегося рядом Эрмитажа, получили высокие оценки: от 50 до 95, а взяв для сравнения несколько уличных картинок с Невского проспекта - получили числовой разброс от 1 до 10.

Правда, тут произошел казус, мгновенно выявивший огромную потенциальную силу сделанного относительно природы таинственного куба-сканера открытия. Один никому не известный художник подкинул на Куб свою никому не нужную картинку, а тот возьми, да и выдай: 77.3. Сначала было посчитали, что этот случай и доказывает, что выдаваемые Кубом числа не выражают точно измеренную художественную ценность, а означают что-то совсем другое, но затем как-то так оказалось, что все вдруг начали восхищаться до сих пор незамечаемой картиной, а уже вскоре ее не считали иначе как шедевром. Естественно, возник вопрос: а не под воздействием ли авторитета «Куба с Дворцовой» все вдруг увидели до сих пор утаенную от глаз Красоту, и есть ли она в действительности? Но легенда уже родилась и ничто не могло переубедить «верующих». Тысячи непризнанных художников ломанулись к кубу-сканеру в надежде на объективное художественное признание…

Далее рассказчик превращается в Джанни Родари, а сие повествование, соответственно, превращается в сказку с тремя концами.

Конец первый (утопический)

Прошли годы и волшебное свойство «Куба с Дворцовой» уже ни у кого не вызывало сомнений – он несомненно показывал точную художественную ценность положенной на него вещи. Это волшебное свойство полностью изменило художественную жизнь на планете Земля. Всякий художник, будь то автор картины, книги, фильма или музыкальной мелодии, имел право на то, чтобы один раз в год вынести свое творение на суд Куба-сканера. Так полностью исчезли как проблема признания, так и проблема сравнения. Никто более не мог принимать художественно-плохое за хорошее и художественно-хорошее за плохое; никто более не мог с пеной у рта доказывать, что его творение лучше или хуже другого. Как указывал Куб – так и было. Кое кому сложившаяся ситуация казалась скучной (скучно наверняка знать, что некое произведение искусства хорошо или плохо – и насколько именно хорошо или плохо), но определенно не самим художникам. Момент, когда готовое произведение выносилось на «суд» Куба стал даже еще более волнительным, чем ранее был момент выноса произведения на суд зрителя. Это был поистине страшный суд. Ведь если ранее зритель не принимал нечто сделанное художником, тот всегда мог утешиться тем, что зритель просто его не понял, но объективность Куба совершенно исключала такую возможность. Правда, разумеется, всё равно «непризнанные Кубом» художники говорили, что «Куб врет», но их работы подсказывали обратное. Некоторые художники попросту боялись выслушать вердикт и отказывались выносить свои творения на «страшный суд», но вскоре они были обязываемы сделать это по закону. Отныне ни одно произведение искусства, не прошедшее «проверку Кубом», не считалось произведением искусства. Многие называли такую ситуацию «тиранией Куба», но вот незадача – общий уровень творчества несомненно резко вырос, что отмечалось всеми мало-мальски не слепыми в художественном отношении людьми. Оно и неудивительно – хочешь-не хочешь, но художник отныне обязан был стремиться не просто к Высокому, но – к Высочайшему! Высшая из возможных поставленных планок (100.0 как недостижимый, но притягивающий идеал стремления) порождала и самые высокие из возможных художественные результаты.

И расцвело творчество, и цветет оно до сих пор, чему является свидетелем и автор данной истории. А Куб этот, разумеется, был послан на Землю самим Аполлоном – покровителем искусств. Так он теперь официально и называется – «Дар Аполлона». И вместо императора Александра столп на Дворцовой площади с некоторых пор увенчивает фигура божественного дарителя, а сам столп называется Аполлонийским.

Конец второй (реалистический)

И явились художники, и посыпались цифры, и запутались люди. Не могли они прийти к согласию ни относительно оценок, выдаваемых Кубом после «сканирования» признанных всеми шедевров (а некоторые из этих шедевров вдруг получили куда более низкие оценки, чем это предполагалось), ни, в еще в большей степени, относительно оценок современных работ. Признанные современные творцы прямо отказались «проверяться на Кубе», назвав это всё «лотереей, в которой выигравший вместо денег получает бумажку с нарисованными на ней цифрами». Оно и понятно, когда ты уже признан, не хочется ставить под сомнение достигнутое. Опять-таки признанным мастерам не хотелось уверяться в том, что их мастерство, возможно, лишь бледная тень подлинного Мастерства. А тут еще интеллектуалы со всего мира, собравшиеся на специально созванную конференцию, призванную разрешить вопрос: «Как некий оценочный критерий в принципе может считаться объективным?» - сошлись на том, что никак. «И вообще, - говорили третьи, - ведь то, что выдаваемые «Кубом с Дворцовой» числа имеют отношение к художественной ценности – это только гипотеза; правда, красивая, но абсолютно недоказуемая». Как следствие, вскоре было принято решение, запрещавшее использовать таинственный серебристый Куб-сканер в целях оценки художественных произведений. А через несколько дней после принятия этого решения Куб вдруг взял да исчез. Никто так и не понял – зачем он вообще появился? И только признанный благодаря Кубу художник утверждал, что это был дар самого Аполлона, но человечество оказалось недостойно этого дара. Данную теорию посчитали красивой, но опять-таки совершенно недоказуемой.

Конец третий (философский)

Прошли годы и волшебное свойство «Куба с Дворцовой» уже ни у кого не вызывало сомнений – он несомненно показывал точную художественную ценность положенной на него вещи. Но вот однажды появился писатель, написавший удивительную книгу, однако книга эта получила от Куба удивительно низкую оценку, так что ни одно издательство не хотело ее печатать. Но ценители литературы продолжали утверждать, что книга великолепна, и она распространялась так, как и ранее распространялись запрещенные цензурой книги. Никто эту книгу не издавал, но все ее читали. Потом появилась еще одна такая книга, потом еще несколько картин, музыкальных мелодий и фильмов. В общем, родилось непризнанное Кубом, но признаваемое ценителями искусство. «Выходит, и Аполлон, иногда, но может заблуждаться», - задумчиво сказал один философ. «Нет, выходит, что люди упрямы и не хотят признавать своей слепоты», - безапелляционно заявил другой. Завязался жаркий спор, в результате которого было заключено следующее пари: «Если непризнанные Кубом, но признаваемые людьми произведения искусства и через пятьсот лет будут в таком же почете, как сегодня – то тогда прав первый философ, а если нет – то второй». Пари это было заключено лет сто тому назад, так что для выяснения истины осталось подождать всего лишь еще лет четыреста.

Доллар за слово

15 августа 2021 года на почту известному чтецу Виталию Смирнову пришло письмо. Самое стандартное письмо от самиздатовского автора, просящего озвучить свой рассказ. Алгоритм ответа был отработан. Расценки такие-то (в среднем Виталий брал по рублю за слово) – вы готовы платить, я готов озвучить. Это если он не был перегружен работой, но он только что озвучил несколько глав из длиннющего романа, возиться с которым ему еще предстояло не менее месяца, и ему хотелось сделать передышку, а тут как раз это письмо с просьбой озвучить рассказ. Рассказ – это именно то, что ему сейчас было нужно.

Графомания, скорее всего, какая-нибудь, ну да он и графоманов озвучивал. Этические нормы чтеца в первую очередь подчеркивают важность хорошего исполнения, а за качество текста чтец не отвечает. В общем, Виталий перешел по ссылке на текст, и очень скоро на лице его появилось выражение удивленной брезгливости – выражение, появляющееся у всякого более-менее образованного человека, когда он сталкивается с очевидным проявлением бездарности. Текст… Нет, это была не просто графомания, это было… что же это было? Представьте себе человека, ни разу в жизни не бравшего в руки фотоаппарат, а затем возомнившего себя фотографом, вышедшего на улицу, нащелкавшего дома, машины и деревья, и сразу же торопящегося со своими «работами» на выставку. Текст аффтара именно что был такого рода фотками.

Ну, всё ясно, можно отписать, что «Извините, но я не могу взяться за предложенную Вами работу», а можно и ничего не писать. Виталий уже хотел навсегда расстаться с неизвестным автором, когда увидел приписку, выделенную жирным шрифтом: «Плачу доллар за слово». Виталий перечитал приписку. И еще раз перечитал. Доллар за слово! Это было очень талантливо написано, прямо-таки гениально! Эти слова ласкали слух. Он вернулся к рассказу и посмотрел, сколько в нем слов. Рассказик совсем короткий – всего тысяча слов (плюс-минус минут на десять озвучки, значит). Получить доллар за то, за что раньше получал рубль! Какой там у нас курс? 73 рубля за доллар. Неплохо. Тысяча слов, десять минут аудио-текста. За один час озвучить можно. Тысяча долларов за один час необременительной работы. По таким расценкам не работает ни один чтец в России, а наверное, и в мире. По таким расценкам только футболисты играют.

Да, но… Именно что НО… Этическая заповедь чтеца гласила, что он имеет право озвучивать графомана, но не имеет права озвучивать… тут формулировка расплывалась и звучала примерно так: «Можно озвучивать ерунду, но полную ерунду озвучивать всё же нельзя». На определенном уровня «падения» текста его слабость начинала бить и по чтецу – как бы хорошо чтец ни справился с озвучкой. Предложенный ему текст пал так низко, что ниже некуда. Снизу уже никто не постучит, или, точнее, именно этот автор и стучал снизу всем законченным графоманам. Мол, смотрите, я могу писать еще хуже, чем вы, еще бездарнее. Нет, он, Виталий, не будет ЭТО озвучивать. Хоть миллион ему заплати. Озвучка «такого» плохо скажется на его репутации. Нет, он не возьмется за этот текст. Но всё время, пока он убеждал себя, что «не возьмется», что «не будет», его глаза продолжали перечитывать самую талантливую строчку, написанную королем графоманов: «Плачу доллар за слово».

Всего-то десять минут аудио. И тысяча долларов в кармане. Мало ли что он в своей жизни озвучивал! – даже и примерно такого уровня... нет, до такого уровня он не доходил. Даже и близко не подходил. А может, автор всё же не так плох, может быть, ему показалось? Надо перечитать.

Увы, автор был именно настолько плох, как ему и показалось с самого начала. Даже еще хуже. Он не только не умел выстроить сюжет или добавить в него какую-нибудь изюминку, - он и писать-то не умел. Писать-то сегодня почти все научились, но этот автор – нет, не научился. Не рассказ, а бесформенная бессодержательность. И хоть бы что-нибудь забавное; даже у плохих авторов обычно проскакивает что-то очень забавное – как раз от плохости. Виталий, например, на всю жизнь запомнил строчку из одной озвучиваемой им графоманской работы: «Я вошел в лес и внезапно оказался среди деревьев». Это было смешно. Но в этом тексте не было ничего смешного. В нем вообще не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Фотка, сделанная человеком, в первый раз в жизни взявшим в руки фотоаппарат. Не может он это озвучивать. Никак не может. Не поймут его. Удар по репутации. Нельзя. Доллар за слово, тысяча долларов за рассказик. Заманчиво, черт возьми, чертовски заманчиво.

Черт, черт. Прямо классическая ситуация сделки с дьяволом. Готов он продать свою душу за тысячу баксов? Виталий сам удивился, что он как-то автоматически сформулировал вопрос именно в такой вот ветхозаветной форме. Какая ему польза, если он тысячу баксов за один час получит, а душе своей повредит? Виталий был человеком не только житейски-искушенным и уравновешенным, но еще и по-светски равнодушным к религии. И вдруг – сделка с дьяволом. Смешно. Ни с каким не с дьяволом, а просто… да вот непросто как-то. «А ну к дьяволу всё это, - решил Виталий. - Пока что буду заниматься другими делами, а потом как-нибудь решу, что делать с этим предложением».

Не вышло. Мысли о тексте по доллару за слово не давали ему покоя. Придя на работу, он вдруг понял, что не знает, чем сейчас будет заниматься. С этим чертовым предложением он совсем выбился из привычной колеи, не смог четко распланировать занятия на день. «А почему бы все-таки не взяться за текст? - подумал он. - Так, просто попробовать». В любом случае ничто другое он сегодня начитывать не сможет.

Сделав все необходимые приготовления, он начал начитку - и сразу же столкнулся с огромным внутренним противодействием. Его мозг бунтовал против начитки. Мозг отказывался посылать речевому аппарату приказ прочитать то или иное слово, блокируя все попытки горла и языка выполнить свою речевую функцию. Ну, мозг свой он приструнил. В конце концов, профессионал он или нет? Профессионал. А раз так, значит, сможет начитать и это. Взяв паузу, Виталий вновь вернулся к начитке. Тут началась новая история: где-то через минуту он вдруг понял, что читает не текст, а отдельные слова, причем каждое слово как-то ненароком превращается у него в слово «доллар», и вместо текста, соответственно, выходит однообразная словесная последовательность - «доллар, доллар, доллар, доллар…». Что за наваждение! Пришлось взять еще одну паузу. Но третья попытка взяться за текст закончилась еще хуже, чем две предыдущих. Он вдруг стал лепить такие детские ошибки, которые простительны разве что начинающему чтецу. Он проглатывал звуки, делал неправильные ударения в словах или неправильные ударения на слова в предложении, плохо выдерживал ритм и интонацию. Он всё делал плохо. Уровень его начитки сравнялся с уровнем текста – одна бездарность породила другую. Тут уж Виталию стало страшно; ему вдруг подумалось, что он разом утратил всё свое мастерство, – и утратил безвозвратно, так что отныне он будет не начитывать, а вот так вот мямлить. Он прекратил начитку и в самом подавленном, в абсолютно непривычном для себя настроении отошел попить кофейку. Аромат и тепло кофе вернули ему присутствие духа. «Да что я в самом деле, - упрекнул он себя. – Да не может же быть, чтобы я вдруг потерял все свои способности, что за чушь!». Виталий решил взять первый попавшийся текст и проверить себя. Взял, проверил. Всё было в порядке, он читал как и прежде хорошо. Отлично читал. Замечательно. «Слава Богу», - выдохнул Виталий и снова поймал себя на том, что совершенно непроизвольно ввел в свои суждения Бога. Черта прогнал, Бога поблагодарил. «Нет, - подумал Виталий, - надо со всем этим кончать. К черту этот чертов текст. К черту. Да и сдалась мне эта тысяча долларов? – и без нее обойдусь. Не бедствую, не нуждаюсь». На душе стало легко и спокойно, и Виталий даже удивился, чего это он так долго мучился, когда с самого начала всё было ясно. Не надо ему озвучивать этот текст. Он ведь с самого начала это понимал. Не надо. Конечно, получить тысячу… Всё, точка. Тема закрыта и открытию не подлежит.

Виталий снова успокоился и даже, можно сказать, просветлел. Он почувствовал, что окончательно изгнал долларового беса, и что тот уже не вернется. Правда, бес украл у него один рабочий день, ну да это он наверстает. Завтра же наверстает. Главное, чтобы всё вернулось в привычную колею.

Всё и вернулось и пребывало в привычной колее три дня подряд. А на день четвертый, выполнив дневную норму начитки быстрее, чем он предполагал, Виталий вдруг вспомнил о долларовом тексте и ради шутки решил еще раз взяться за него. Так, не всерьёз. Прочитает пару слов и отправит текст в корзину небытия. А может сразу удалить? И чего он его еще тогда не удалил? Да вот не удалил. Ладно, черт с ним. Опять черт выскочил. Но на этот раз Виталий не почувствовал никаких религиозных волнений, да и вообще вся ситуация представилась ему исключительно в комическом виде. Есть текст и есть чтец – это если смотреть на вещи реально, а он чего вокруг этой простейшей, обыкновеннейшей, обыденнейшей ситуации накрутил? Смешно. В общем, Виталий начал читать и сходу начитал весь текст. Без единой помарки. Так вообще-то не бывает, но иногда случается. Десять минут чтения набело.

Послушав запись, Виталий убедился, что она уже не требует доработки. Прочитано было вполне профессионально, правда, как-то… как бы это сказать… без души… Опять начинается. Черт, Бог, теперь вот душа. Побоку всё это. Нормально он прочитал, профессионально. Все ударения стояли там, где им положено, никто не придерется.

Виталий вдруг поймал себя на мысли, что хочет удалить сделанную им запись. Не удалил вовремя текст, так удалит теперь запись. Отошлет в корзину небытия вместе с текстом. Здесь уж Виталий рассвирепел. «Всё, хватит! – прикрикнул он на себя. – Хватит, говорю. Сделал дело, так доведи его до конца». Но настроение, такое хорошее в конце рабочего дня, уже подпортилось. И все-таки Виталий сумел отключить свой мозг и торопливо-брезгливо скинул ссылку с записью заказчику. «Теперь уже сделанного не воротишь», - подумал он с облегчением… но всякого рода неуместные, непривычные для него мысли снова проникли в его голову. Теперь он вдруг подумал, что будет очень рад, если вся эта затея окажется чьей-то шуткой и никакой тысячи долларов ему никто не заплатит. Но тут же его прошиб столь часто используемый посредственными литераторами, но при этом вполне реалистичный холодный пот. «А что я в таком случае выиграю-то? Ведь текст-то в моей начитке уже существует. Может, это был не безобидный розыгрыш, а ехидный пранк? Вроде как - возьмется ли сам Виталий такую чушь озвучивать? Я взялся. А тысячу долларов мне, конечно, никто платить не будет. То есть я мало того, что опозорился, так еще и совершенно бесплатно. Продал душу за так».

Версия-пранк показалась Виталию не просто правдоподобной, но единственно-возможной. Но, несмотря на всю свою правдоподобность, версия эта была тут же опровергнута. Не прошло и двадцати минут после отправки текста заказчику, как ему пришла смска, извещающая о переводе на тысячу долларов. Одновременно ему на мейл пришло письмо – естественно, всё от того же автора. Письмо гласило:

«Я прослушал свой рассказ в вашем исполнении. Результатом доволен – качество вашей озвучки соответствует качеству моего текста. Надеюсь на продолжение сотрудничества; я сейчас работаю над романом, к концу недели надеюсь дописать. А пока пересылаю вам повесть – в ней 10 000 слов. Плачу доллар за слово».

Виталий застонал. Он понял, что в ближайшее время не знать ему душевного покоя. Черт бы всё побрал…

Самодовольная сволочь

В жизни не видел более самодовольного человека, чем Миша Надо́евский. Спору нет – он человек начитанный, но это ведь не повод, чтобы смотреть на всех окружающих как на червяков, достойных лишь того, чтобы растоптать их своей эрудицией. Но от Миши только и слышишь: быдло неграмотное, идиоты, недоучки… Давно мне хотелось сбить с Миши спесь, да не такое это простое дело. Вот, встретил я его недавно, завязался у нас разговор. Начало разговора было совершенно нормальное, но постепенно его лицо опять приняло столь хорошо знакомое мне самодовольное выражение – это он намекал мне, что вскоре осчастливит человечество своим фундаментальным научным трудом, над которым он священнодействует и о котором он разглагольствует уже более десяти лет. Называется труд «Итог человеческого знания» и, по его словам: «После выхода этого фундаментального исследования человечеству, во всей его последующей истории, не останется ничего другого, кроме как повторять сформулированные мною тезисы». Над этим бы посмеяться – так нет, я точно знаю, что он уже нашел весьма солидного издателя на свою итоговую писанину и что вообще эта книга некоторым образом ожидается; Миша умеет поставить себя так, что его слова ждут. Так вот, он мне самозабвенно вещает о своем труде, а я не выдерживаю и говорю ему:

- Слушай, Миша…

- Где ты видишь Мишу?

Да, совсем забыл сказать, что Миша терпеть не может, когда его называют Мишей – слишком это, по его мнению, фамильярно, простонародно. Обращаться к нему следует исключительно - Михаил. Ну, я-то знаю его еще с того времени, когда он был очаровательным, хотя и слегка самовлюбленным юношей-студентом – впрочем, нет, уже тогда он был воплощенным нарциссом, но, попав под его чары, я как-то не обращал на это внимания, а точнее терпел его нарциссизм как неизбежную плату за общение с ним. И уже тогда, юношей, он был не Мишей, а Михаилом. И тогда же сокурсники начали активно склонять его фамилию – называя его не Надо́евским, а Надое́вским, - так он всем надоедал своим всезнанием, а точнее не столько всезнанием, сколько стремлением подчеркнуть свое всезнайство на фоне незнайства всех остальных. «Я знаю, а вы не знаете», - таким был общий фон всех его как публичных выступлений, так и частных бесед. «Опять Надое́вский распетушился», - шутили сокурсники. Миша на это не обижался, нет, он просто запоминал – на всю жизнь запоминал. «У меня очень удобная фамилия, - говаривал он. – Мне очень легко определиться с тем, кто мой друг, а кто – враг. Всего лишь поставь правильное или неправильное ударение в моей фамилии - и всё с тобой понятно». Всех своих врагов, то есть всех тех, кто лишь на секунду усомнился в том, что он умнейший человек на свете, он заносил в особый список, каковой собирался опубликовать в приложении к своему итоговому труду. Список назывался весьма характерно: «Список ослов настоящего времени - в назидание ослам будущего». «Ты знаешь, - смеясь, говорил он мне, - я думаю, что к концу жизни я внесу в этот ослиный список всё население земного шара». «А я туда тоже попаду?» - со смехом спрашивал я, на что Миша улыбался мне в ответ, но от прямого ответа уклонялся. Признаюсь, что уже и тогда я частенько от него уставал и про себя я тоже нередко называл его Надое́вским, но дружба есть дружба, так что в лицо я называл его только Мишей, и постоянно он меня одергивал. Совершив это необходимое отступление, возвращаюсь к нашему диалогу:

- Слушай, Миша…

- Где ты видишь Мишу?

- Слушай, Михаил, объясни мне, почему у тебя такое самодовольное лицо?

Другого человека эпитет «самодовольный» мог бы взбесить, но не Мишу. Он, не моргнув и глазом, ответил:

- А каким же ему еще быть? Я очень доволен собой, поэтому и лицо у меня самодовольное.

- А чего это ты так собой-то доволен? – спрашиваю.

- Ну а как мне быть собой недовольным, если я все знаю?

В этом весь Михаил. Ну, всяких психов, считающих, что они все знают, кругом, наверное, немало, но вот психов, которые заявляют о своем всезнании с ТАКИМ апломбом и которых при этом не так-то просто уличить в обратном – такой псих Миша один. И все-таки я его уличу. Прямо сейчас уличу.

- Что-что? Всё знаешь? Вот прямо-таки всё?

- Да, всё. Я даже знаю, чем кифаристы отличаются от кифаредов. Вот ты наверняка не знаешь, и почти никто не знает, а я знаю.

- Кифаристы от кифаредов? Наверное, это просто разные названия для тех, кто играет… то есть играл на кифаре.

- Какая бездна невежества! А ведь ты еще не самый необразованный из тех, кого я знаю; ну да что с вас, с людей, взять.

Отдельно следует отметить, что слово «люди» Миша всегда произносил так, словно сам он существовал совершенно отдельно от людей, составляя какой-то особый биологический вид и даже, вероятно, не биологический, а какой-то совсем особый. Вид, существующий в одном-единственном экземпляре. И этот самый вид (назовем его Михаилус омнисайентиус) продолжал вещать:

- … ну да что с вас, с людей, взять… Запомни на будущее: кифаристы – это те, кто играет на кифаре, а кифареды - это те, кто под кифару поют. Барды, так сказать, исполнители авторских песен. Ну что, запомнил разницу?

- Слушай, Михаил, я давно тебе хотел сказать, что не стоит так с людьми.

- Чего не стоит?

- Не стоит смотреть на людей свысока и всячески опускать их.

- Почему это не стоит? Да и вы сами себя опускаете. Если вы не знаете элементарных вещей.

- Ты тоже многого не знаешь.

- Я уже сказал тебе, что знаю ВСЁ.

- Всё знаешь, значит? Тогда скажи-ка мне, в какой день Эккерман в первый раз встретился с Гёте.

Это я его хорошо подцепил. Дело в том, что моя специализация – Гёте. Всё, что связано с его жизнью. Тут уж я спец. А вопрос: «В какой день будущий биограф, а точнее даже летописец жизни Гёте, Эккерман, встретился со своим кумиром?» - один из моих коронных вопросов, – когда я хочу блеснуть своей эрудицией и поставить оппонента в тупик. В общем, когда я веду себя как Михаил, а в каждом из нас сидит Михаил Надое́вский. Вот я и спустил своего Мишу на Мишу доподлинного.

- Ну, так что ты молчишь?

- А я не обязан отвечать на все задаваемые мне вопросы. Я не автомат по выдаче справок, - презрительно бросил Миша, не желая признавать свое поражение.

- Да-да-да… – насмешливо протянул я ему в такт. – «Я не автомат по выдаче справок». Ты не знаешь просто.

- Чего это я не знаю?

- Не знаешь, когда они в первый раз встретились. А может, ты даже и не знаешь, кто такой Эккерман.

- Это ты не знаешь ничего кроме того, кто такой Эккерман. Типичная жертва образовательной специализации. Вцепился в своего Гёте и эксплуатируешь его. Ради зарплатки. А чтобы о том же Гёте судить, - тут надо иметь широкий кругозор.

- Ладно-ладно, об этом мы в другой раз поговорим. А дату тебе назвать слабо… Не знаешь даты.

- 10 июня 1823 года… – лениво перебил меня Миша. – В первый раз они встретились 10 июня 1823 года. Правильно? Чего молчишь?

- Тогда скажи мне…

- Я спросил, правильно я назвал дату или нет?

- А я хочу спросить…

Тут я, конечно, повел себя несколько недостойно – очень уж мне не хотелось признавать, что он назвал правильную дату, так что я хотел перевести разговор на другую тему, но Миша, разумеется, не отдал захваченную им инициативу и бесцеремонно перебил меня:

- Всё, что ты мог спросить, ты уже спросил. Но, вообще говоря, это был уж совсем детский вопрос. А вот лучше ты мне скажи, какого цвета был диван в комнате Гёте – когда они в первый раз встретились: Эккерман и Гёте. Какого цвета был диван?

- Диван?

- Да, диван.

- При чём тут диван?

- «…на полу лежал ковер; красный диван и такого же цвета стулья делали меблировку очень веселой…». Это я цитирую твоего любимого Эккермана, «Разговоры с Гёте». Как видишь, даже в твоей области я более эрудирован. Так что запомни на будущее – при первой встрече Эккермана с Гёте диван в комнате Гёте был красного цвета. Ну ладно, мне пора. Пойду в библиотеку; на днях вышел новый труд по нейрофизиологии – на японском – надо почитать, специально для меня отложили. Вряд ли там будет что-то, чего я и так не знаю, но надо убедиться. Заодно японский попрактикую, давно я ничего на японском не читал. Адье.

И Михаил, торжествующий, сияющий, и как никогда более самодовольный, ушел в свою чертову библиотеку, а я остался стоять на месте – оплеванный и разозленный.

Житие философа

Глава первая. Рождение Философа из духа вопрошания

Чтобы человек родился философом, ему должно уж очень сильно не повезти. Посмотрите вокруг – философов очень мало, а настоящих философов так и просто не найти. И это правильно, ведь что составляет суть жизни философа? – философ по преимуществу размышляет. Это бы еще ладно, но он размышляет черт его знает о чем, во всяком случае, совсем не о том, о чем размышляют все нормальные люди. А даже если и о том, то не так. Нет, человек – это существо, всеми силами уклоняющееся от обязанности думать; философ же – это человек, предающий всё остальное человечество, постоянно напоминая ему о его прямой обязанности. Незавидная доля.

Нашему герою очень сильно не повезло – он родился философом. Не знаю, как уж так вышло; должно быть его мать во время беременности слишком долго думала – стоит ей рожать этого ребенка или не стоит? И, когда прерывать беременность было уже поздно, решила, что не стоит. Так и становятся философами: когда задают себе мучительные вопросы и приходят к тупиковым ответам.

Впрочем, детство философа прошло вполне сносно, – ведь он еще не догадывался, что он философ. Его юность уже была омрачена подобными догадками, молодость же его была полностью отравлена. Случилось так, что он влюбился и предмет его любви ответил, то есть ответила, ведь это был не просто предмет, но девушка, - так вот, любимая философом девушка ответила ему взаимностью. Что еще нужно человеку для счастья? Человеку – ничего, а вот философу для полного счастья нужно было еще понять, что такое любовь. «Слушай, любимая, а что такое любовь?» - спросил он у своей возлюбленной. «Это то, что мы чувствуем по отношению другу к другу», - вполне разумно ответила ему девушка. «Это не определение», - резонно заметил философ. «Мне плевать на определения», - радостно ответила девушка. «Плевать на определения? - удивился философ. - Но как мы можем любить друг друга, если даже не знаем, что такое любовь, а доказать, что мы это знаем возможно одним единственным способом – дать определение любви». «Не будь философом, просто люби», -посоветовала философу девушка, и этот совет невозможно не посчитать самым разумным из всех возможных советов. Но если ты философ, то не быть философом уже нельзя. Это было бы логическим противоречием, а нет ничего другого, что бы вызывало так мало заботы у влюбленных и так много заботы у философов, как логические противоречия.

Нетрудно догадаться, что вскоре влюбленные поссорились, а еще через некоторое время расстались. Так девушка стала несчастной (впрочем, уже где-то через полгода она нашла себе вполне практичного бойфренда без всяких ненужных мыслей в голове), а молодой человек стал философом, то есть он тоже стал несчастным человеком, но не на полгода, а навсегда…

Да, кстати – дал он определение любви или не дал? Дал, конечно. Любовь – это чувство, мешающее думать о чем-либо ином, кроме предмета любви. Теперь, за отсутствием возлюбленного предмета, уже ничто не мешало философу думать обо всем, о чем он захочет.

Впрочем, что это я говорю? У философов есть возлюбленный предмет, и всем он известен, ибо все знают, что философы влюблены в мудрость. А что такое мудрость? - это именно то, во что влюблены философы.

Глава вторая. Философ в школе

Когда философ учился в школе, он всё ещё не знал, что он философ. Он был самым обычным учеником. Соответственно, и радовало и огорчало его то, что обычно радует и огорчает всех обычных учеников, а именно, его радовала отмена уроков и огорчали сами уроки. А так как уроки отменяют редко, то в школьной жизни философа было больше огорчений, чем радостей.

И все-таки, хотя наш философ еще и не знал, что он философ, но всерьез задумываться он начал уже в школе, ведь когда ты философ, то знаешь ты об этом или нет, задумываться над происходящим всё равно приходится. Но вот беда, в школе с ним ничего не происходило. Ничего, о чем можно было бы подумать, так что думать ему оставалось только о том, как это так происходит, что с ним ничего не происходит. Он лишь зубрил урок за уроком, чтобы сегодня забыть вызубренное вчера, назавтра забыть вызубренное сегодня, послезавтра забыть вызубренное завтра, и так далее.

Так он и закончил школу, а когда впоследствии пытался вспомнить об этом времени, то выяснялось, что вспоминать ему и не о чем. «Школа, - решил философ, – это здание, в которое на протяжении одиннадцати лет зачем-то ходят ученики». Но зачем? - это так и осталось для философа неразрешимой загадкой.

Глава третья. Философ на работе

Философ любил работать, но окружающие почему-то упорно считали его бездельником. «Чем ты занимаешься?» - спрашивали у философа. «Я занимаюсь философией», - не без гордости отвечал наш философ. «Чем, чем?» - недоуменно переспрашивал вопрошающий. «Философией», - чуть менее уверенно и даже несколько застенчиво повторял философ. «Чем?» - в голосе вопрошающего уже явственно слышался еле-еле сдерживающийся смех. «Да так, ничем», - вынужден был признаться философ. «Вот я и говорю, что ты бездельничаешь, занялся бы делом». Философ сказал, что он только сегодня занимался одним весьма непростым и крайне интересным делом – конспектировал «Теорию справедливости» Джона Ролза, но его собеседник так и не понял, зачем философ это делал, к тому же он не знал, кто такой Джон Ролз.

- Тебе что, платят за твои конспекты? - продолжал он пытать философа.

- Нет, просто они мне необходимы для работы.

- Так ты все-таки работаешь? Что ж ты сразу не сказал? Если работаешь, то я готов взять обратно свои слова насчет твоего безделья.

- Ну конечно, работаю. Ты когда-нибудь конспектировал непростые тексты? Если да, то ты вынужден будешь признать, что это самая что ни на есть работа.

На этот раз собеседник философа уже не смог сдержать смеха.

- Друг мой, ответь мне на один вопрос, который я тебе уже задал ранее. Платят тебе за то, что ты делаешь, или нет?

- Нет, но….

- Да или нет?

- Нет.

- Что и требовалось доказать. А доказать требовалось то, что ты не работаешь. За работу платят деньги. Вот я работаю в офисе и получаю 60 тысяч в месяц плюс бонусы. Это и называется работой.

Да, такой вот разговор имел место, и если вы думаете, что он имел место всего один или два раза, то вы заблуждаетесь. Десятки и сотни раз нашему философу приходилось убеждаться в том, что он самый злостный бездельник, и какой бы объем работы он при этом ни выполнял, в итоге выяснялось, что работой всё это называться никак не может, потому что он не получает за свою работу деньги, а работа становится работой только тогда, когда за нее платят. Вместе с тем наш философ никак не хотел считаться бездельником, и однажды он решил отложить свои ученые, как он полагал, занятия в сторону и устроиться на нормальную работу. Тут ему помог собеседник по уже прочитанному вами диалогу, который устроил его в тот самый офис, в котором он работал и сам. И стал наш философ работать и, по отзывам окружающих, даже весьма неплохо работать. Он отличался хорошей дисциплиной, исполнительностью, и при этом делал свою работу с фантазией. Вот только сам он никак не мог понять, чем же все-таки он занят. Ему казалось, что он занят каким-то бессмысленным или в лучшем случае малоосмысленным умножением бумаг и файлов. Правда, ему объясняли практическую значимость его работы, и он даже вроде бы ее понимал (что-то там с какими-то товарами, которые благодаря его работе оказывались в том, а не ином месте), но понимание сущности его работы не способствовало пониманию ее смысла. Собственно, от него и не требовалось понимать то, чем он занят, главное было сделать то, что от него требуется. У него был свой участок работы, и этого было вполне достаточно. Для работы, но не для нашего философа. Ведь все-таки он был философом, а значит ему хотелось понять, - в данном случае, понять, чем он вообще занят. И тогда он решил дать определение работы. «Может быть, когда я смогу определить, что такое не моя конкретная работа, но работа вообще, мне станет понятнее, чем я тут все-таки занимаюсь».А чтобы дать определение, надо хотя бы некоторое время наблюдать за тем явлением, которое требуется определить, ввиду чего наш философ стал наблюдать за своими работающими коллегами, - и вскоре он уже собрал немалый рабочий материал. Во-первых, он с удивлением обнаружил, что никто в их офисе не любил свою работу, а некоторые работники прямо ее ненавидели. Однажды на его прямой вопрос: «Любишь ли ты свою работу?» - спрашиваемый посмотрел на него с удивлением и ответил: «Это же работа. Как можно ее любить?». Далее философ заметил, что если присмотреться, то работники офиса, как и он сам, весьма смутно представляют себе смысл всей их деятельности. Да, они были в курсе, чем занимается их фирма, но его поражала отстраненность этого представления, как будто речь шла не об их непосредственной деятельности, и вообще не об их жизни, а о жизни каких-то чужих им людей, для которых совершенно не важно, на что они тратят свою жизнь. Наконец, когда одному из работников повезло, и он вдруг оказался обладателем большой суммы денег, то первое, что он сделал… да, естественно, он уволился. И снова наш философ немного удивился, и снова нашелся человек, который удивился его удивлению. «Чему же тут удивляться? Думаешь, хоть кто-нибудь стал бы работать, если бы у него и так были деньги?». «Подумать только, - пришло в голову философу, - по-моему, главная мечта всякого работающего человека – не ходить на работу». В этот момент нашего философа посетило вдохновение, и он наконец-то смог дать определение феномену работы: Работа – это набор бессмысленных действий, которые никто бы не стал совершать, если бы за это не платили деньги. «Что же, - с удовлетворением подумал давший определение философ, - на сегодня я неплохо поработал». И, естественно, уволился.

Глава четвертая. Философ и действительность

Немало философских копий было сломано в рассуждениях о понятии действительности. Что следует считать действительностью, и существует ли она вообще? Наш философ был убежден в том, что действительность существует, однако его, как и многих других, смущали аргументы противников ясного взгляда на явно существующую действительность, а один из их главных аргументов гласил, что если допустить, что вся действительность есть не более чем продукт сознания человека, то никакими аргументами нельзя будет доказать, что это не так. И действительно, если допустить, что вся действительность мне только представляется, то любой феномен действительности можно выдать за представление. И даже все существующие в действительности закономерности совершенно спокойно можно посчитать следствием особой структуры работы сознания, которое просто склонно к тому, чтобы существовать в рамках каких-то закономерностей или видеть (точнее, создавать видимость) вокруг себя нечто закономерное. Что же касается вполне реального существования других людей, то тут вообще нет никаких проблем, так как люди всё равно склонны ставить в центр Вселенной именно себя, и все другие люди существуют для них лишь как некий довесок к их собственной картине мира. В общем, действительно лишь сознание, и доказать, что существует нечто вне нашего сознания совершенно невозможно.

Что ж, наш философ, привыкший добросовестно рассматривать все аргументы как за, так и против различных философских положений, решил самостоятельно разобраться с вопросом, что же все-таки представляет из себя действительность и можно ли доказать ее реальное существование вне нашего сознания. И вот философ вышел на улицу. Он шел, смотрел по сторонам и думал: «Я иду и вижу дом, и мне кажется, что этот дом вполне реален, а на самом деле он существует только в моем сознании. Вот идет еще один человек (точнее, вот в моем сознании мне навстречу идет созданный моим сознанием человек), и он видит тот же самый дом, но этот дом, очевидно, совсем необязательно представляется ему таким же, как и мне, а может, он и вообще-то не видит никакого дома, а видит что-то совсем другое… Впрочем, стоит, пожалуй, спросить его об этом…». И наш философ остановил прохожего и задал ему несколько вопросов относительно того, что тот видит вокруг себя, и полученные ответы убедили его в том, что прохожий видит примерно всё то же самое, что и он сам, хотя и с некоторыми объяснимыми отклонениями (например, прохожий обладал куда более острым зрением). «Конечно, это ничего не доказывает, и все-таки странно, что восприятие этого человека, который существует только в моем сознании, так схоже с моим, хотя и не вполне идентично моему. Впрочем, существуют ведь и дальтоники и… стоп. Почему, например, в моем сознании существуют дальтоники и другие люди с особенностями восприятия? Если принять за истину существование реальности вне сознания, то легко объяснимо как базовое сходство в восприятии разных людей, так и возникающие в восприятии отличия (связанные с вполне конкретными физиологическими особенностями). Но если посчитать всё вокруг меня лишь плодом моего сознания, то логично предположить, что я найду либо людей с совершенно отличным от моего восприятием, либо уж, что все они будут воспринимать реальность в точности как и я. Да, пожалуй, это было бы логично. С другой стороны, сознание, вероятно, хочет, чтобы окружающий меня мир всё же был похож на реальный (а не на плод лишь его, сознания, деятельности) – для чего ему это нужно, я не очень понимаю, но опровергнуть это его желание я тоже не в состоянии».

Погруженный в такие невеселые мысли, философ зашел в книжный магазин и стал заниматься самым естественным делом для всякого посетителя книжного магазина, а именно, он стал просматривать лежащие на полках книги.И вот взгляд его случайно упал на запись тиража одной из книг - 10 тысяч экземпляров. «И все-таки странно, - подумал наш философ, - и зачем это нужно было печатать десять тысяч экземпляров для меня одного? Ведь все эти 10 тысяч экземпляров существуют единственно только в моем сознании, а мне вполне достаточно и одной книги, максимум двух, но зачем мне нужно 10 тысяч?». «Впрочем, и это не аргумент, - возразил сам себе философ, - ведь должен же быть какой-то порядок. Если мне представляется, что вокруг живут миллионы и даже миллиарды людей, то, конечно, и всё остальное в моем сознании представлено таким образом, что у этих людей есть свои жизни, и они тоже читают, едят, любят, рассуждают и прочее. Вообще-то, стоит восхититься работой моего сознания, которое с такой ловкостью «печатает» десятки и сотни тысяч экземпляров лишь для того, чтобы избавить само себя от некоторых досадных несостыковок, и сделать несуществующую реальность вокруг меня такой достоверной».

Далее наш философ зашел в гости к своим хорошим знакомым. Здесь, в приятной компании, за кружкой пива, он совсем было расслабился и забыл о своей философской задаче, но вскоре его мозг вновь включился и стал подбрасывать ему новые мысли по интересующей его теме: «И все-таки странно считать моих друзей лишь плодом моего сознания, а не вполне реально существующими людьми. Считать существующими лишь в сознании посторонних людей проще простого, но вот друзья и родственники… Мы слишком много о них знаем, нам известно слишком много подробностей из их жизней, чтобы посчитать эти жизни нереальными. Вот, например, про Сергея я знаю, что он любит футбол; я знаю, за какую команду он болеет; я знаю, как его спровоцировать на конфликт, и я даже знаю выражение его лица, когда он начинает всерьез злиться. Про Александра я знаю, кто его любимый режиссер, и какой его любимый фильм, и какой у него любимый эпизод в этом фильме, и как он вдруг неожиданно начинает смеяться, и какой заразительный у него смех, и какое почти магическое впечатление Саша производит на девушек, и как я ему в этом завидую. Про каждого из своих друзей я знаю сотни мелких подробностей, которые делают их существование абсолютно реальным. Нельзя ли это посчитать серьезным аргументом в пользу реальности окружающей нас действительности?». Но и это, как вынужден был признать наш философ, не аргумент: «Во-первых, сознание человека может просто реагировать на потребность в дружбе, а если уж таким образом у нас появляются существующие лишь в сознании друзья, то естественно, что мы довольно глубоко проникаем в их жизнь, и, раз уж мое сознание способно печатать сотни тысяч экземпляров книг, то, конечно, ему ничего не стоит наполнить жизнь моих друзей всеми необходимыми для меня подробностями – лишь бы они, друзья и родственники, казались реальными. Ну а во-вторых, верно и то, что очень многого о жизни близких мы и вовсе не знаем и что самые близкие зачастую оказываются очень далеки от нас и даже прямо чужими для нас людьми – своего рода придуманной нами иллюзией». Так наш философ убедился в том, что и существование его близких и друзей находится под большим вопросом, после чего он стал меньше завидовать успеху Александра у девушек, раз уж и сами девушки, и успех Александра в действительности едва ли существовали.

И вот наш философ возвращается домой. Он так задумался, что по неосторожности наскочил еще на одного прохожего, который оказался весьма нервным типом и обругал неловкого философа всеми возможными нецензурными словами, и спасибо еще, что не избил. «И все-таки довольно странно, - подумал философ, - что в нашей жизни происходит столько различных мелких как приятных, так и неприятных происшествий. Вот к чему бы я сейчас наткнулся на этого пренеприятнейшего типа? Если допустить существование реального мира, то всё просто – я просто задумался, не смотрел по сторонам, ну и наткнулся на прохожего. Но вот если этот прохожий существует только в моем сознании, то зачем я на него наткнулся, что этим хотело сказать мое сознание?». Он не мог понять. Он также не мог понять, почему он так остро чувствует неприятный осадок от только что произошедшей встречи – ведь неприятного прохожего всё равно не существует в реальности; плюнуть бы на него и забыть, - но забыть никак не получалось, и он всё еще мысленно слышал, как его собственное сознание ругает его последними словами, некоторые из которых он, кстати, и вообще-то услышал в первый раз в жизни. Нет, непонятно. В противовес всем этим непоняткам он понимал, что если допустить реальное существование прохожего с его руганью, Сергея с его футболом, Александра с его смехом, и реальное существование девушек, которым так нравился реальный Александр, и десятков и сотен тысяч экземпляров различных книг, то всё сразу становится на свои места, а вот если считать всё это существующим лишь в сознании, то всё сразу неимоверно запутывается и требует каких-то изуверских рассуждений. «Хорошо, - подумал философ, - раз мои противники такие интеллектуальные изуверы, то и я дам какое-нибудь изуверское определение действительности, под которое уже никак нельзя будет подкопаться». С тех пор, когда нашего философа спрашивали о том, что такое действительность, он, нимало не смущаясь, отвечал:

Действительность – это реальность, которая реально действительна.

Над ним смеялись, мало кто с ним соглашался, но никто не мог его опровергнуть. А раз так, то существование реальной действительности неопровержимо реально!

Глава пятая. Философ и церковь

Наш философ проживал в маленьком живописном городке, а одной из главных достопримечательностей города была церковь. Ритуальный прогулочный маршрут философа определился таким образом, что он ежедневно проходил мимо церкви, и, однако, к самой церкви он никогда не сворачивал. Вообще, его отношение к религии было скорее настороженным, чем каким-то иным. Да, в чем-то философия всегда тяготела к религии, но в чем-то пути философии и религии радикально расходились. Даже религиозные философы, и те должны были выбирать, кому же они все-таки поистине служат: Истине или Богу? Утверждение же, что только в Боге и можно найти Истину всегда вызывало у нашего философа резкое отторжение. В конце концов существование самого Бога по определению не могло считаться чем-то истинным; существование Бога – вопрос в первую очередь веры, а не знания. Но философ не верил в Бога, и при этом он не чувствовал, что это мешает ему рассуждать, – хотя бы и о самом Боге.

«Ну а как же быть с Библией? - спрашивали у него. - С Библией-то обязан быть знаком всякий культурный человек». «В общем, да, - соглашался философ. - Но у меня есть своя Библия – диалоги Платона. С ними тоже обязан быть знаком каждый культурный человек; но если Библию так или иначе заставляют читать каждого, то прожить, так и ни разу не взяв в руки диалоги Платона, намного проще…. Опять-таки с Платоном или с Сократом я имею право не соглашаться, но не соглашаться с Богом категорически запрещается. Но там, где нет места свободному критическому обсуждению – нет места и философу; поэтому, видно, не зря я обхожу церковь стороной».

И вот, шел он однажды своим обычным маршрутом и снова оказался в окрестностях церкви. И вдруг к нему подошла женщина, нежно и почти благоговейно посмотрела на него и спросила: «Вы из этого прихода?». «Нет», - смущенно ответил философ. «А из какого?» - уточнила женщина… Философ от души рассмеялся. Все-таки священники и философы действительно в чем-то схожи. И все-таки и после этого случая философ всё так же проходил мимо церкви.

Глава шестая. Философ на троне

Однажды, хоть в это и совершенно невозможно поверить, но однажды нашего философа избрали президентом России. «Я превращу Россию в царство разума», - пообещал он и неустрашимо взялся за исполнение своего обещания. Первое заседание нового кабинета министров еще долго потом вспоминалось всеми участвовавшими в нем лицами. Свеже-избранный президент-философ начал свою речь с вопроса:

- Как вы думаете, в чем состоит главная наша задача?

- Борьба с коррупцией, - пламенно воскликнул самый молодой из министров, еще не испорченный общей атмосферой властного небожительства.

- Нет, - с улыбкой ответил президент.

- Борьба с пятой колонной, - весомо сказал министр, имевший большой опыт государственной службы; при этом он пристально-презрительно посмотрел на молодого выскочку, призывавшего бороться с коррупцией. – Борьба с пятой колонной, - еще раз повторил он и даже еще более весомо.

- Нет, у нас не будет никакой пятой колонны, - ответил президент.

- Рост зарплат? – предположил министр экономики.

- Нет. Зарплаты – вовсе не главное, - огорошил всех философ.

- Рост военного потенциала, - рубанул министр обороны.

- Ни в коем случае, - осадил его президент.

- Нормализация отношений с мировым сообществом? - с надеждой спросил новый министр иностранных дел, которому не очень-то улыбалась перспектива быть министром страны-изгоя.

- Нет, - разрушил и его мечты президент. - Хорошо, не буду вас больше интриговать. Главная задача, которая стоит перед всеми нами – узреть идею справедливости самой по себе.

Сказать, что министры опешили – значит, ничего не сказать. Молодой министр «борец с коррупцией» был изумлен не менее чем старый министр-коррупционер.

- Да-да, не удивляйтесь, – продолжил президент-философ, с улыбкой наблюдая за всеобщим замешательством. – Хотя ваше удивление крайне показательно. Вы, реализующие идею справедливости на практике, понятия не имеете, что же это такое – справедливость сама по себе. Неудивительно, что вокруг нас столько бестолковщины. Но стоит вам только узреть идею справедливости, и материальные дела устроятся сами собой – и как нельзя лучше. Неужели тот, кто знает, что такое справедливость, будет брать взятки или работать спустя рукава? Конечно, нет. Неужели тот, кто знает, что такое справедливость, захочет с кем-нибудь воевать? Конечно же, нет. Неужели тот, кто знает, что такое справедливость, сделает хоть что-либо, что бы не способствовало благой жизни каждого? - об этом и подумать невозможно. Узрейте только справедливость – всё остальное приложится. «Но как это сделать?» – спросите вы. Отвечаю. Первым шагом на пути к поставленной цели станет издание диалогов Платона - тиражом, соответствующим количеству жителей нашей страны. Каждый россиянин будет впитывать Платона с молоком матери. Ну а что вы, министры, должны будете знать Платона наизусть – это само собой разумеется. Что ж, на этом будем считать первое заседание закрытым… И к делу, к делу – то есть к чтению Платона.

Опешившие министры вышли из кабинета, объединенные общим чувством недоумения и надеясь лишь на то, что этот разговор не будет иметь практических последствий. Но министры просчитались: каждый из них нашел на своем рабочем месте полное собрание диалогов Платона. Делать нечего – они сели за чтение. Так началось краткое, но весьма поучительное правление президента-философа.

С самого начала всё пошло вкривь и вкось, а почему - этого новый президент не понимал. Все министры как один предстали перед ним и выдержали экзамен, доказав, что они теперь вроде бы знают, что такое справедливость сама по себе (на самом деле они просто вызубрили наизусть соответствующие из Платона выдержки – чего не сделаешь по приказу царя!). Итак, раз идея справедливости ясна, осталось лишь перенести ее в мир материи – да, материя, конечно, будет сопротивляться, но идея не может не победить. Но она всё не побеждала и не побеждала. Тиражи Платона росли, зарплаты падали, а реакция народа на это падение доказывала, что для него зарплата – самое что ни на есть главное. Производство встало, и даже добыча нефти существенно сократилась; очевидно, чтение Платона и добыча нефти – две вещи несовместные. Великий греческий философ, и без того активно недолюбливаемый в народе (после того, как его именем был назван печально известный налоговый сбор), теперь стал попросту самым ненавидимым историческим персонажем. В общем, внутри страны дела шли прискорбно. Правда, мировое сообщество действительно стало относиться к России намного лучше и даже подумывало о том, чтобы отменить все санкции – слабая Россия устраивала всех. Наконец, когда дело дошло до того, что сразу несколько национальных республик заявили, что они всерьез рассматривают возможность выйти из состава РФ, а в ответ президент-философ сказал, что он, в принципе, не возражает и что величие страны зависит не от обширности ее территории, но от просветленности голов ее жителей… он наговорил еще много всякого такого, но и уже сказанного было вполне достаточно, чтобы на следующий же день узреть… нет, не идею справедливости самой по себе, но узреть возбужденную толпу, пришедшую брать Кремль штурмом. И вот уже толпа врывается в кабинет президента-философа, и вот уже самый возбужденный из ворвавшихся с торжествующим воплем бросается к самому президенту-философу, с безвольной покорностью ожидающему ужасного конца, и вот уже…

Но тут, слава небу, наш философ проснулся. Это был только сон. Кошмарный сон. «Нет, никогда я не буду заниматься политикой», - подумал философ и, надо отдать ему справедливость, никогда ею не занимался.

Глава седьмая. Философ обретает бессмертие

Случилось так, что наш Философ состарился и за ним в положенный срок пришла Смерть.

- Ты смерть? - спросил у Смерти Философ.

- Да, - ответила философу Смерть.

- А что такое смерть? - спросил у смерти Философ.

- Не твоего ума это дело, - презрительно ответила Смерть. - Твое дело – бояться и избегать меня, а не спрашивать, что я есть такое.

- Чтобы бояться чего-то, я должен сначала понять, чего именно мне стоит бояться, - резонно заметил философ. - Докажи, что я должен бояться тебя, тогда я испугаюсь.

- Сейчас я заберу тебя, и твоя жизнь будет окончена, - торжествующе провозгласила Смерть.

- Это-то я знаю. Да только вот может ли случиться так, чтобы ты не пришла за кем-то и не забрала его?

- Нет, такого не бывает. Всякий живущий когда-нибудь да умрет. Я не забываю ни о ком, - продолжала торжествовать Смерть. Философа, однако, вовсе не испугали все эти смертельно страшные заявления:

- Ты верно говоришь - всякий живущий когда-нибудь да умрет. Но если это так, то я не вижу смысла бояться тебя. Страх, как видно, всегда связан с надеждой избежать того, чего мы боимся. Например, приговоренный к смерти имеет все основания бояться казни, потому что он слишком ясно видит альтернативу – возможность остаться в живых. Но бояться той казни, которую совершает над каждым человеком время – ее бояться нет смысла, поскольку никакой альтернативы смерти не существует. Так что я вижу, что ты, Смерть, довольно неприятная, но совершенно неизбежная вещь, а потому, хоть я и не рад тебе, но принимаю твой приход как должное.

Тогда Смерть, которую назвали вещью, да еще и неприятной, обиделась и ушла. Так наш Философ, единственный на весь мир, обрел физическое бессмертие. Это немало огорчало Философа, так как разрушало его представление о смерти как о чем-то совершенно неизбежном.

Здесь истории конец. А кто захочет стать философом – тот молодец.

Теория аномальных событий

История первая. Комариные укусы жизни

Мой друг, или, точнее, мой воображаемый друг, так как реальных друзей в реале у меня нет, так вот, мой друг постоянно на всё жалуется. И то ему не то, и это не это. И денег у него нет, и в любовных делах ему не везет, и какие-то болячки постоянно у него обнаруживаются, и в социальных сетях у него так мало подписчиков, что он скоро удалит все свои аккаунты, - но никто этого и не заметит. В общем, как начнет зудит, так уж надоест до чертиков. Был бы он реальным, я бы просто раздружился с ним, ну а так как он воображаемый, приходится терпеть.

Но иногда совсем невмоготу становится. Попытался я как-то излечить его философией, подсунул ему Марка Аврелия, надеялся, что хоть суждения типа: «Огурец горький - брось, колючки на дороге - уклонись, и всё. Не приговаривай: и зачем это только явилось такое на свет?» - как-то повлияют на него. Ничуть ни бывало. Марк Аврелий его только разозлил, - не меньше, чем в свое время Чехова, а «Палату номер шесть» вполне можно посчитать воплощением злости Чехова на Марка Аврелия. Вот и мой друг очень сильно на Марка взъелся.

- Что за чепуха! – негодовал он. – Ну, огурец, ладно, допустим; но он ведь там и другое пишет: звери тебя, понимаешь, живьем едят, а ты не должен на это внимания обращать. Что за чушь! Посмотрел бы я, как бы он в стоицизме упражнялся, если бы его лев начал заживо поедать. Очень хотелось бы посмотреть… Как там у него написано: «Прожить неприневоленно в совершенном благодушии, хотя бы кричали о тебе, что им вздумается, хотя бы звери раздирали члены вот этого вокруг тебя наросшего месива. Ведь разве что-нибудь мешает мысли сохранять свою тишину, благодаря истинному суждению об окружающем, а также готовности распоряжаться именно тем, что ей выдалось?». Да, посмотрел бы я, о чем бы он там благодушно мыслил, когда его заживо поедают…

- Ты не понимаешь, - попытался я заступиться за великого философа. – Он говорит об определенном жизненном настрое, и если бы ты проникся этим настроем, то… Ну хорошо, пример со зверями, конечно, экстремальный и проблематичный, но в остальном, действительно, подавляющее большинство жизненных неурядиц стоит рассматривать как своего рода комариные укусы жизни и не обращать на них чрезмерного внимания.

Тут мой друг рассмеялся. Раскатисто так рассмеялся, от души.

- Комариные укусы, значит. А ты знаешь, что такое комариные укусы?

- А что это такое?

- Вот и не знаешь, раз спрашиваешь. А знал бы, так и глупостей бы не говорил. Комариные укусы… Да комары с ума свести могут. Ко мне вот только вчера ночью всего лишь один комар в комнату залетел – и буквально чуть с ума меня не свел. Ровно, гад, в двенадцать часов прилетел, когда я спать ложился. Я его потом до двух часов ночи ловил…

Тут уж рассмеялся я.

- И что, поймал комарика?

- Не поймал – мрачно ответил мой друг. – И я не вижу ни малейших поводов для веселья. Не могу я спать, когда у меня жужжат под самым ухом. И не могу жить, когда целую ночь не сплю. Ходишь, как в каком-то потустороннем мире. А всё из-за комара. Комариные укусы…

- Вот здесь-то и надо вооружиться Марком Аврелием. Уж к комариным укусам можно приспособиться, можно не обращать на них внимания.

- Нельзя. Я их нрав хорошо знаю. Это сейчас ко мне всего лишь один комар залетел, а я, помню, в коммуналке жил, на первом этаже, там комары в подвале обитали, и они круглый год всех терроризировали – лето, зима, им всё равно. Там их целые полчища были. Одного прихлопнешь, тут же еще два в тебя впиваются. О, я тогда их нрав хорошо выучил. Они, гады, так сразу в тебя не вопьются, им еще помучить тебя надо. Вот как слышишь жужжание – это он тебя только заприметил, в жертвы записал. Но он не торопится, нет; он сначала где-то поодаль сядет. Сядет, посидит секунд десять-пятнадцать, опять зажужжит. Но и тут еще он на тебя не садится, нет – он еще просто поближе к тебе местечко отыскивает. Отыщет, сядет, опять примолкнет – опять секунд на десять-пятнадцать. А вот уж с этого ближнего местечка он к тебе подлетает, так что жужжание в самом ухе отдается. Тут бы его и прихлопнуть, конечно, но если пытаешься спать, концентрация не та – так, наугад хлопнешь, может, одного и прихлопнешь… А ему тут же другой на смену. И опять – сначала поодаль сядет, потом поближе, а уж только потом на тебя садится. Как тут с ума не сойти! И как тут терпеть? Всю ночь ворочаешься, злишься, еле заснешь. А с утра встанешь, а вся стена усеяна комарами, буквально лопающимися от выпитой у тебя ночью крови. Начнешь их убивать - вся стена в крови – в твоей собственной крови, между прочим. Крайне малоэстетичное зрелище! И крайне мало-вдохновляющее начало дня…

- А ты не пробовал фумигатор купить? – задал я резоннейший из вопросов.

- Не люблю я фумигаторы, - огрызнулся мой друг. - Запах от них неприятный. Отрава ведь.

- Ну, тут уж или запах, или сон. Для человека вред минимальный, как пишут.

- Пишут они… Сегодня одно пишут, завтра – другое. Но, конечно, я использовал фумигаторы.

- И что?

- Ну, пропадали комары.

- Вот видишь.

- Но не круглые же сутки с фумигатором жить! Это-то уж точно вредно. Да и ради одного комара, как здесь, я не буду фумигатор покупать, а и один комар может всю жизнь отравить. Такой они хитрый народ – комарье это. Уж я их знаю, выучил.

- Да тебе прямо за диссертацию о комариных повадках садиться пора.

- А что? И сяду.

На этом наш разговор то ли закончился, то ли перешел на другие, более интересные темы, но если вы думаете, что мой друг пошутил про диссертацию, то вы заблуждаетесь. Он-таки сел за нее и прямо сейчас над ней работает. Буквально вчера я опять с ним разговорился, и он, конечно, опять начал жаловаться. На что, как бы вы подумали? Да, опять на комаров, но теперь он жалуется… даже сказать смешно… так вот, теперь он жалуется на полное отсутствие комаров – как в его комнате, так и на улице. Вот не попадаются они ему, и всё тут.

- Когда они мне нужны для исследования – их как ветром сдуло, – недовольно бурчит мой воображаемый друг. И когда есть комары – ему плохо, и когда нет – лучше не становится. Эх…

История вторая. Теория аномальных событий

Житья нет от моего воображаемого друга. Он, знаете ли, великий теоретик, и все его теории как одна заимствованы из каких-то самых сомнительных источников. Вот, например, есть такая довольно известная теория, гласящая, что на свете происходит большое количество событий, не поддающихся никакому научному объяснению. Теория эта приобретает различные очертания: сюда и НЛО, и снежного человека свалить можно, и различного рода привидений с призраками (а чем призраки отличаются от привидений? – не знаю), - но это всё довольно скучно. Мой друг не опускался до летающих тарелочек, он мыслил пооригинальнее.

- А знаешь ли ты, - это он ко мне обращается, - знаешь ли ты, что весь так называемый природный порядок, якобы незыблемо управляемый законами природы, вовсе не так упорядочен и совсем не незыблем? Знаешь ли ты это?

Я ответил, что – нет, не знаю.

- Я знаю, что ты ничего не знаешь, - презрительно фыркнул мой друг. – Люди, надо сказать, давно подметили неупорядоченную изнанку природной реальности, но научное видение мира до сих пор остается базовым трендом. А между тем на этом свете происходит много такого, что прямо опровергает научную картину мира.

- Например? – саркастически-устало спросил я. Саркастически, потому что я всегда беседую с моим другом саркастически, а устало, потому что знаю, что раз уж он оседлал какого конька, то скоро с него не слезет. Пока он мне всю свою теорию в деталях не разъяснит, не успокоится.

- Всё-то тебе – «например». А на слово мне поверить не хочешь?

- Очень хочу. Давай я поверю тебе на слово да и займусь делом.

- Да каким там делом, никаким делом ты не занимаешься. Я именно потому так нахально и отвлекаю тебя от твоих занятий, что это и не занятия вовсе. Ты – один из систематиков, всё-то ты хочешь по полочкам разложить, а полочки существуют только в нашем уме, а в реальности никаких полочек нет.

- Кант похожим образом рассуждал, но ведь и он был систематиком.

- «И он»? В смысле - как и ты? Кант, как и ты, был систематиком? Давно я наблюдаю рост твоей мании величия; ой, давно.

- Ладно, успокойся. Пусть и не делом я занят и манией величия страдаю. А ты-то чем лучше? Порешь какую-то чепуху всё время.

- Сам сказал, что я рассуждаю схожим с Кантом образом, и тут же говоришь, что я чепуху порю. Кант, по-твоему, чепуху порол?

- Ладно, один ноль в твою пользу, – устало признаю я свое поражение.

- То-то, - самодовольно принимает мою капитуляцию мой воображаемый друг. – Но это хорошо, что ты припомнил Канта. А что там у нас Кант о реальности говорил? Реальность – это вещь-в-себе, и человеку она недоступна, а доступно человеку восприятие реальности, а это уже далеко не вещь-в-себе.

- Какое глубокое проникновение в теорию старины Канта! – предельно саркастически восклицаю я.

- А то, - мой друг принял мое восклицание за искреннее восхищение. – Но старина Кант застрял на сформулированной мною позиции, а я, конечно, пошел дальше, много дальше.

- Нисколько в этом не сомневался. Зачем топтаться на месте рядом с Кантом? Нам вперед идти надо.

- Правильно, - в очередной раз приняв мой сарказм за чистую монету, согласился со мной мой друг. – Так вот, Кант, при всей гениальности своего открытия, благоговел перед наукой и считал ее положения истинными. А ведь это очень глупо: одновременно полагать, что реальность вовсе не такова, какой она нам является, а с другой – думать, что законы, управляющие этой явленной нам якобы реальностью, незыблемы. А вот я сразу понял, что следует из понимания вещности-в-себе реальности.

- И что же? - не без некоторого интереса спрашиваю я.

- А то, что должен существовать зазор между двумя реальностями. Явленный нам мир должен периодически «сбоить». Он, так сказать, хотел бы явить нам реальность во всей ее полноте; хотел бы, но не может. Отсюда и постоянные сбои.

- Что за сбои такие?

- Да постоянные сбои.

- Да что за сбои?

- Как будто не знаешь?

- Не знаю.

- Еще попроси пример привести.

- Конечно, попрошу. Приведи-ка пример, тогда будет о чем и говорить.

- Да вам уже тысячи примеров привели, а вы всё равно говорить не хотите.

- Приведи хоть один – и поговорим.

- Да хоть возьми эти пресловутые пропадающие носки и прочие вещи. Куда они всё время пропадают?

- Мало ли куда…

- Нет, не мало, а объясни. Живет человек в квартире, деваться, кроме самой этой квартиры, вещам некуда, а они всё время куда-то деваются. У всех. Спрашивается, куда? У тебя самого недавно носок пропал, не так разве?

- Ну, пропал, ерунда какая. Пропал, так найдется со временем.

- А найдется, так еще страннее. На самом каком-нибудь видном месте вдруг пропавшая вещь лежит. А человек удивляется: как это я ее раньше не заметил! А так и не заметил, что не было ее, а потом появилась. Аномальное событие детектед.

- Если бы всё было так, то давно бы уже все эти события отследили. Надо просто поставить в квартире камеру, – и она зафиксирует как необъяснимую пропажу вещи, так и ее последующее необъяснимое появление. Но ничего такого не происходит. Вещи теряются по закону энтропии. Всякий порядок, если его не поддерживать, склонен превращаться в хаос. И это как раз закон природы.

- Умно, умно, не спорю. Да только чушь всё это. Я знаю точно, что реальность постоянно «сбоит». Я это установил опытным путем, - мой воображаемый друг улыбается так самодовольно-торжествующе, что я не вижу возможности избежать последующего рассказа и задаю дежурный вопрос:

- И как же это?

- У меня есть привычка – в четыре часа дня я всегда пью воду. Прихожу на кухню, наполняю водой стакан (вода у меня предусмотрительно в кувшин набрана) и выпиваю его. И вот вчера я, как и обычно, пришел на кухню, как и обычно, наполнил стакан водой, выпил ее, а потом меня как шандарахнет...

- И что же тебя шандарахнуло?

- Мысль. Я вдруг вспомнил, что сегодня утром у меня пересохло в горле и я налил в стакан воды, немного выпил, чтобы горло промочить, а остаток хотел вылить в раковину, но потом передумал. Зачем, думаю, выливать, если вечером всё равно наполнять стакан буду. Пусть уж будет вода в стакане. В общем, не стал выливать воду. А вечером-то стакан пустой был! Куда же вода делась? Объясни мне это, мой ученый друг.

- Значит, с утра ты все-таки вылил воду. На автомате.

- Да я точно помню, что не выливал. Именно что хотел вылить на автомате, но не стал, почему и запомнил. Что на это скажешь?

- Я тебе уже сказал: такие вещи мало запоминать или не запоминать. Наука требует верификации. Поставил бы на кухне камеру, она бы тебе и показала, что ты вылил воду. Ну или уж камера бы тебе показала, как вода вдруг таинственно испаряется - тогда и разговор был бы другой. Это было бы доказательство. А так – совершенно бездоказательные фантазии.

- Да, я тоже на каком-то этапе своих наблюдений за реальностью хотел поймать аномалии на камеру, но потом бросил эту глупую затею.

- Отчего же?

- Оттого же. Реальность не так глупа, чтобы светить свои сбои. То, что мы воспринимаем как реальность, может восприниматься нами как реальность только при условии фактической неотслеживаемости всякого рода сбоев. Если бы я поставил камеру, то, конечно, камера бы показала, как я вылил воду. Тут работает программа пост-коррекции реальности, и все сбои в настоящем, уходя в прошлое, сглаживаются - так, чтобы не портить общей картины. Подгоняются под общий знаменатель связности реальности, так сказать.

- Это уже какая-то новая теория.

- Да, и это теория, которая объясняет почти всё необъяснимое. А уж как мне жалко всех этих ребят, которых считают шизиками и которые действительно превращаются в шизиков, пытаясь доказать, что они что-то такое видели. А они действительно видели, но доказать этого нельзя. Все следы всегда стерты. Так что следует удовольствоваться доказательствами для самого себя. Я лично видел, как сбоит реальность – этого мне вполне достаточно.

- Один раз воды в стакане не увидел – и уже всё увидел.

- Да нет, не один раз. Я трижды отследил сбои реальности со стопроцентной надежностью. Один раз мне на мейл пришло письмо, а потом вдруг взяло и пропало. Куда, спрашивается?

- В корзину сбросил, вот оно и пропало.

- Смотрел я в корзину, не было там такого письма.

- Значит, ты очистил корзину.

- Э, нет, другие отправленные в корзину письма там были, а этого – не было. Ну, что скажешь?

- Значит, не приходило тебе никакого письма, показалось.

- Ха-ха. Я еще не выжил из ума.

- А по-моему, выжил.

- Да нет, я пребываю в полном интеллектуальном здравии. Есть еще и третий пример. Как-то я пылесосил, поднял с пола случайно сбитую с дивана подушечку и небрежно бросил ее обратно на диван. Попылесосил, где-то через час захожу в комнату, а подушечка лежит так, как она всегда лежит – аккуратненько так, в самом изголовье дивана, а вовсе не так, как я ее бросил.

- Да ты просто…

- Не трудись опровергать, я же говорю, что не претендую на научность своих доказательств, хотя и вполне ручаюсь за них. Кстати, случай с подушечкой очень похож на случай со стаканом воды. Знаешь, почему вода исчезла, а подушечка легла так аккуратно?

- Потому что тебе так захотелось.

- Именно! Ты даже не представляешь, какую умную вещь сказал! Хотел поёрничать, а попал в самое яблочко. Так как мир вокруг нас – вовсе не реальность, но наше представление о реальности, то он иногда подстраивается под наши представления против всякой очевидности. Я ведь всегда видел стакан пустым, вот и в тот день я ожидал увидеть его пустым – ну и увидел! И подушечка всегда лежала аккуратно, вот и в тот день она легла аккуратно – согласно моим представлениям о том, как она должна лежать.

- А письма у тебя тоже всегда исчезают? – предельно ядовито спросил я.

- Нет, с письмом совсем другая история, - мой друг выпил весь мой яд и даже не поморщился. – То письмо было совершенно мне не нужно, ну я его как бы на автомате, как ты выражаешься, и отправил в корзину, только не в настоящую, а в мысленную. То есть я просто забыл о нем за полной его ненужностью. А оно исчезло не только в моих мыслях, но и в реальности – то есть в том, что мы полагаем реальностью, а на самом деле в нашем представлении о реальности.

- Ты отправил письмо во вполне реальную виртуальную корзину и удалил оттуда, а потом забыл об этом. Это куда правдоподобнее.

- Да, это правдоподобнее, только это не соответствует фактам. Я точно помню, что не удалял письмо.

- Помнишь, что не удалил, а вот удалил, - начал закипать я.

- Не кипятись, мой друг. Я понимаю, сложно так сразу принять… С другой стороны, порадуйся за Канта. Он оказался на сто процентов прав. Мои наблюдения аномалий неопровержимо доказывают существование реальности как вещи-в-себе.

- Кант бы тебя с потрохами съел за такого рода трактовки.

- Ну, как говорится, хоть Кант мне и друг, но Истина дороже. Он пошел по определенному пути, а я дошел по нему до конца.

- Да уж, дошел… А почему же тогда исчезают носки? Они-то вот как раз должны лежать на месте – в моем представлении, то есть – да вот не лежат. Или, может, я так мало о носках думаю, что они исчезают из моего представления о реальности?

- Почему исчезают носки я не знаю. Не всё же можно объяснить. Почти всё – можно, но почему исчезают носки (а чаще всего – один носок из пары) даже я объяснить не в состоянии.

- Ну, хоть чего-то ты не можешь объяснить… Кстати - и часто с нами эти самые аномальные события случаются?

- Да каждый день по штуке. Как минимум. Но бухгалтерию тут трудно вести, сам понимаешь.

О, это я понимал. Бухгалтерия всегда выше всех этих «аномальных теоретиков». Но что толку спорить! Слава богу, мой воображаемый друг хоть сам признает ненаучность своих фантазий! Ох, утомил он меня. Пойду прогуляюсь, что ли. Что за черт! Где опять мой носок!? Куда они всё время пропадают!

История третья. Черный или белый?

Мой воображаемый друг, как ни странно, всё еще дружит со мной. С другой стороны, а что ему делать? Не будет дружить со мной, не будет дружить ни с кем. И я: не буду дружить с ним, так с кем буду? В общем, мы идеально подходим друг другу, несмотря на все наши постоянные перепалки. А тут еще довольно смешная история вышла. С хлебом. Мой друг позвонил мне и сказал, что скоро заскочит, а я попросил его купить хлеба.

- Тебе черный или белый? - спросил он.

- Черный, - ответил я, но тут же передумал. – Лучше белый.

- Хорошо, куплю белый.

- Нет, лучше черный, - говорю.

- Так черный или белый? Давай, определяйся.

- На твое усмотрение. Какой купишь, такой и ладно.

- Ладно, - сказал мой друг и отключил телефон.

Жду прихода друга. Полчаса жду, сорок минут, пятьдесят. Странно, должен бы уже подойти. Наконец, раздается звонок в дверь. Друг заявился, но он явно не в настроении, и причина его недовольства становится тут же ясна:

- Всё, больше я не стану покупать тебе хлеб, - сказал он, в негодовании швырнув буханку хлеба на кухонный стол.

- А что такое? – участливо спросил я.

- А ничего, - продолжал дуться мой друг.

- Да что случилось-то?

- А то, что я, видимо, псих.

- Что ты псих, это давно ясно, но тут-то что случилось?

- Да, понимаешь, стыдно и рассказывать. Засмеешь ведь ты меня.

- Ну, засмею немножко, не страшно.

- Не страшно... Может, и не страшно. Мне за самого себя страшно.

- Да что случилось-то, рассказывай уже.

- Да ничего вразумительного, ерунда сплошная. Подхожу я, значит, к хлебному киоску и думаю: «Вот, сейчас возьму черного хлеба для Антона. Или белого. Какой, думаю, лучше? Наверное, черный. А может, и белый. Нет, Антон сначала черный заказал, а потом уже передумал, так что он больше черный хотел. Хотя, если передумал, наверное, больше белого ему хочется». И вот стою я как дурак и о такой чепухе думаю. Именно что - думаю, для меня это прямо в проблему превратилось: какой хлеб тебе купить. Полчаса стоял. Без преувеличения. Реально простоял у киоска полчаса и не мог решить, какого тебе купить хлеба. Потом уже разозлился, купил первый попавшийся и пошел. Психушка какая-то.

- Э, нет… - задумчиво сказал я. – То есть психушка, конечно, но мне эти переживания знакомы. Ты думаешь, почему я почти перестал в магазины ходить? Именно по этой вот причине. Начинаешь думать, а у меня голова так устроена, что если уж я начинаю думать, то мне всё хочется додумать до конца. Приду в какой-нибудь гипермаркет и часами по нему хожу, целые планы строю: этого купить, а этого не надо, а может, наоборот, это надо, а это не покупать; это про запас, а это на сегодня, ведь сегодня я приготовлю то, а завтра это. А может, наоборот, сегодня приготовить это, а завтра – то? Такие я замысловатые мыслительно-продуктовые конструкции строил, а потом еще их постоянно редактировал, доводил до чистового варианта… А потом, как и ты, плюнул и сократил все свои потребности до минимума – просто, чтобы если уж думать, так о важных вещах. А то и я всякий поход за хлебом в интеллектуальную проблему превратить могу. А потому предпочитаю вообще ничего сам не покупать.

- Да, всё с тобой, то есть с нами, понятно, - рассмеялся мой друг. – Я теперь тоже за продуктами ходить не буду.

- Да, если можно, лучше не ходить. Кстати, а что за хлеб-то ты купил?

- Черный.

- Лучше бы белый.

- Ррррр…. - зарычал мой воображаемый друг.

История четвертая. Сенсационное платоноведение

Я большой поклонник Платона. Очень большой. Считаю его величайшим философом всех времен и далеко не одинок в этом своем считании. Выбирая между Платоном и Аристотелем, я бы, ни секунды не сомневаясь, выбрал Платона, а вот если выбирать между Сократом и Платоном, то тут пару секунд я бы подумал, но всё равно в итоге выбрал бы Платона. Он ведь Сократа и придумал – придумал его таким, каким мы его знаем.

А что мой друг? Ну, знаете, как это бывает – раз уж мы дружим, то и ему пришлось Платона полюбить. Но он, конечно, и в любви к Платону свой сомнительный характер выказал. Приходит ко мне однажды - и аж сияет. Многозначительно так сияет, как будто какое научное открытие совершил.

- Что, - спрашиваю я его, - новое аномальное событие отследил?

- Нет, – отвечает мой воображаемый друг, - с этим покончено. Пройденный этап. Аномальные события, как ты верно заметил, неверифицируемы, а потому научно бесперспективны, но теперь я совершил открытие (как чувствовал!), которое реально прославит мое имя в научном мире. А то сидим мы тут в полной безвестности. Не знаю, как тебе, а мне это надоело.

Ну, мне моя безвестность не то чтобы слишком в тягость, хотя иногда, конечно, хочется… Всем иногда хочется услышать нечто вроде фанфар, но философ на то и философ, чтобы сдерживать всякие такие суетные желания. Так что я улыбнулся и спрашиваю:

- И чем же ты решил поразить научный мир?

- Я разгадал загадку «Крития» Платона.

Тут уж я подскочил. Моя все-таки епархия.

- Может, Платона-то ты мне оставишь; что ты там мог открыть? Без году неделя как Платона читает, а уже открыл что-то…

- Что делать: кто-то годами корпит, а ничего ему не открывается, а кто-то меньше чем за год все загадки разгадывает. Это, знаешь ли, от способностей зависит.

- Ладно, неохота препираться. Что ты там открыл все-таки?

- А что обычно про «Критий» говорят, платоновед ты мой?

- Что говорят… Диалог об Атлантиде, незаконченный диалог, где Платон хотел показать, как государство, очень похожее на то, которое он мысленно сконструировал в диалоге «Государство», существовало в реальности и сражалось с могущественным государством Атлантиды.

- А почему диалог остался незаконченным, и остался ли он незаконченным? Что там по этому поводу историки говорят?

- Разные есть версии, - снисходительно пояснил я. - Есть такая, что Платон написал диалог, но он потерялся. Но скорее всего Платон сам потерял интерес к диалогу и решил не дописывать его.

- Очень правдоподобно, - фыркнул мой друг. – Потерял интерес. Да для него это была ключевая тема. Чего это он вдруг интерес-то потерял?

- Ну тогда считай, что это не он потерял интерес, но потомки потеряли диалог.

- Нет, это тоже неправдоподобно. От Платона до нас дошло всё. С чего это вдруг «Критий» не дошел?

- И что же, по-твоему, случилось?

- А вот что, - сказал мой друг, весь сияя. – Предупреждаю, сейчас ты услышишь нечто, что перевернет всё платоноведение. Готов?

- Готов, - стараясь не смеяться в голос, ответил я. Тогда мой друг принял торжественный вид и продекламировал:

- Дело в том, что «Критий» - это вовсе не диалог, но – роман. И именно поэтому он оказался недописанным, а точнее – ненаписанным. Диалог «Критий» закончился именно там, где должен был начаться роман «Критий», но он так и не начался. Платон не смог написать роман, потому что ему пришлось бы открыть этот жанр, а это оказалось выше его сил. Трудно ругать его за это. Хотя и жаль. Платон мог стать первооткрывателем романа как жанра! Это-то его и смутило, он вдруг понял, что хочет написать нечто, выбивающееся из всякого представления о том, что обычно пишут. Это и не история, и не эпическая поэзия, и не диалог. Он никак не мог понять, что же это он все-таки хочет написать – ну и не стал писать.

- Погоди, погоди, - сказал я, и вправду немного ошарашенной версией моего друга, а она оказалась вовсе не так глупа, как я ожидал. – Всё это довольно любопытно, но какие у тебя доказательства? Как можно в принципе доказать, что Платон хотел написать именно роман?

- А что еще? Да Платон ведь и почти прямо об этом говорит еще в предшествующем «Критию» диалоге «Тимей»; он говорит, что хочет увидеть государство «в движении», а не в статике[1]. Но чтобы посмотреть на государство «в движении», нужно оживить его в литературном образе. Этим ведь и занята литература испокон веку – показывает жизнь вживую. До этого Платон описал Государство в понятии, а теперь настало время вылепить его образ.

- Но литература литературой, а ты говоришь именно о романе.

- Так поэзией-то Платон не мог уже заниматься, переболел он уже поэзией (в молодости), к тому же он только что раскритиковал ее в «Государстве». Что же ему оставалось, как не изобрести большую прозаическую форму – роман? Свою задачу он мог решить, только обратившись к литературе, а в литературе он мог использовать лишь форму романа. Предисловие к роману он уже написал (это и есть «Критий» в том виде, как мы его знаем), теперь пришло время вывести на сцену главных героев предстоящего повествования. Но тут Платон и сломался. Слишком необычно получалось. Дело в том, что герои романа - они ведь непохожи на героев в обычном смысле этого слова, они не такие героические. Тут не Ахилл какой-нибудь главную роль должен был исполнить, совсем не Ахилл, а скорее Пьер Безухов или Андрей Болконский. Да и сама война скорее была бы разоблачена как жестокое деяние, а не воспета как деяние героическое, а на закуску и государство оказалось бы вовсе не идеальным, но скорее идеальным монстром. Вот у Платона и случился когнитивный диссонанс, и он бросил свою задумку. И, повторюсь, очень жаль. Ведь за что он потом взялся? За «Законы». Но философия немного бы потеряла, не будь «Законы» и вовсе написаны, а вот литература многое бы приобрела, если бы Платон написал первый в истории роман.

- М-да, - протянул я. – Любопытно, любопытно. Смутился, значит, Платон. Может быть, отчего нет? Да только всё это слишком догадки, слишком эфемерно всё это.

- Да отчего же эфемерно? - заволновался мой друг. – У меня железные аргументы. Если не историю он писал, и не поэзией занимался, и не философский труд сочинял, то что же тогда? Кроме романа, ничего не остается.

- Ну, я с тобой, может, и согласился бы, но в официальных платоноведческих кругах твою версию едва ли примут. Конечно, сегодня время как раз благоприятствует всякого рода сенсационным версиям, но их тоже раскручивать надо, а мы с тобой раскрутчики плохие.

- Да я не за сенсацией гонюсь, а за Истиной, - негодует мой друг. – И я хочу именно в самых что ни на есть научных кругах свою версию отстоять.

- В научных не получится, - стою я на своем. – Лучше и не суйся.

- Обязательно сунусь. И обязательно прославлюсь. Такое открытие не каждый день совершают!

- Но таких как ты «открывателей со стороны» каждый день отшивают. Тебя никто и слушать не станет. Вот я тебя выслушал, а больше никто не станет.

- Посмотрим, - проворчал мой друг.

Но, конечно, я оказался прав. Помыкался он помыкался среди специалистов по Платону, но никто его толком не выслушал. Даже жалко мне стало моего друга, обычно-то я над ним подшучиваю, но тут пожалел. Неплохую версию он придумал; ему бы имя какое в научной среде, мог бы и прогреметь грамотно написанной статьей в каком-нибудь солидном журнале. Но не видать ему солидного журнала, как и всем нам не видать «Крития» целиком. Так что остались мы с моим другом в безвестности. Я-то не особенно по этому поводу переживаю, а вот он пару месяцев побесился, но теперь успокоился. Кажется.

История пятая. ГГИИ

В последнее время мой воображаемый друг что-то загрустил. Я думал, это связано с неудачей его платоноведческих изысканий, но он уже о них и думать забыл. Вместо этого он занялся какими-то новыми изысканиями, но что это за изыскания я не знал, а он мне не рассказывал. Вообще, он всё реже разговаривал со мной, с каждым днем мрачнея, как набухающая дождем туча. На меня он, что ли, обиделся? Однажды я его прямо об этом и спросил, но он лишь досадливо отмахнулся:

- Да при чем тут ты… Одна букашка обиделась на другую – большое дело!

- Букашка? Это я или ты? Или всё человечество?

- Всё человечество, конечно. Букашки мы - и больше ничего.

- Мысль, не блещущая оригинальностью.

- Зато подавляющая своей истинностью.

- Ну, знаешь, все эти ламентации по поводу, какие мы ничтожные и как мелок наш земной шарик в необъятных просторах вселенной, никогда не находили у меня отклика.

- У меня тоже. Человек – это может звучать гордо. Он может благородно рассуждать, быть красой вселенной, венцом всего живущего и почти равным Богу разуменьем. Да, всё это так. Всё это БЫЛО так. А теперь не так. То есть скоро БУДЕТ не так.

- А пояснить свою мысль не хочешь?

- Нет, не хочу, тошно пояснять. Но всё равно придется. Да и пояснять-то особенно нечего. Ты о такой штуке как Искусственный Интеллект слыхал, конечно?

- Конечно.

- Ну и всё.

- Что – всё-то?

- Всё.

Это слово «всё», по мнению моего друга, всё объясняло, но я так ничего и не мог понять. Тогда я прибег к тактике молчания, рассчитывая, что ему самому станет невмоготу и он сам поспешит поделиться своим каким-то новым, как я не сомневался, открытием. Но вместо этого он умудрился еще больше пасть духом, так что я не на шутку за него заволновался.

- Ты это, бросай в тень превращаться, - сказал я как-то ему. – Скоро ведь исчезнешь просто.

- Ну исчезну, кому какое дело.

- Мне есть дело. Как же я без тебя жить-то буду? Ты мой единственный друг.

- Ну и что? Кому какое дело до дружбы двух букашек?

- Опять эти букашки. Что тебе эти букашки так дались.

- Ты об Искусственном Интеллекте слышал когда-нибудь?

- Да слышал я об ИИ, и что? Кто ж о нем не слышал?

- А о ГГИИ слышал?

- Как?

- ГГИИ.

- Нет, ни о каком ГэГэИИ я не слышал, и никто не слышал. Что это за зверь такой?

- Это не зверь, это будущая реальность. Расшифровывается как Грядущая Гегемония Искусственного Интеллекта.

- Ну, брат, так бы сразу и сказал. Ты что - из тех алармистов, которые боятся, что Искусственный Интеллект вступит в войну с породившим его человеком? Это, брат, ты немного опоздал, сегодня это даже как-то и неактуально. Это в кино такие страшилки любят, то есть любили показывать. И сейчас иногда показывают, да уже без особого успеха. А так – ИИ уже довольно давно как служит человеку, но ни на какую самостоятельную разумность не претендует, и претендовать, по многим причинам, не может.

- Может, еще как может. И вопрос, собственно, не в том, может или не может, а исключительно в том, что это совершенно неизбежно. Мы породили своего могильщика, высшее существо, на фоне которого мы сами предстанем в виде не более, чем букашек. Закат человечества так же неизбежен, как неизбежна ГГИИ – Грядущая Гегемония Искусственного Интеллекта.

- И откуда же такая неизбежность?

- Из понимания развития материи, а в ее развитии наблюдается пять ключевых, величайших моментов. Свидетелями четырёх мы уже стали. Первый – это, естественно, Большой взрыв, или рождение вещества. Второй – оформление вещества, или образование звезд, планет и всяких прочих комет и астероидов. Третий – одушевление вещества, или возникновение органической жизни как минимум на одной планете. Четвертый – одухотворение вещества, или возникновение разумной жизни. Итак, вещество сначала родилось, затем оформилось, затем одушевилось и, наконец, вразумилось. Но не совсем «на конец», ведь рождение Искусственного Интеллекта - это пятый величайший момент эволюции материи, и рождение это происходит прямо на наших глазах – и на наше несчастье. Цель развития материи: переход от чистой материи к чистому разуму. Человек – предпоследнее звено в этой цепочке эволюционного движения, а последнее – ИИ. Мы свою эволюционную задачу выполнили, и нам можно сходить с парохода эволюции.

- Не увлекайся всеми этими теоретическими неизбежностями; слава богу, все они неизбежны только в головах теоретиков. Вспомни Маркса. Он тоже говорил, что приход к власти пролетариата исторически неизбежен, точно так же, как неизбежно уничтожение частной собственности и отмирание государства. Но, как видишь, ничего такого не случилось.

- Очень даже случилось. То есть не отмирание государства, но выход на авансцену истории масс был предсказан Марксом абсолютно точно. Это было неизбежно – и именно это и случилось.

- Но Маркс все-таки говорил о пролетариате как об особом классе и будущем бесклассовом обществе.

- Так, небольшая неточность. Он просто почему-то думал, что пролетариат станет провозвестником бескорыстия. Бред какой-то. Всем нужны деньги, а уж пролетариям больше всех. Разница между аристократией, буржуазией и пролетариатом состоит лишь в том, что аристократия хотела тратить, не зарабатывая; буржуазия – зарабатывать, чтобы заработать еще больше, а пролетариат – заработать, чтобы потратить.

- Как будто буржуазия не тратила деньги!

- Ну, я утрирую немного. В любом случае, выход масс (ставших бесклассовым гегемоном) на арену истории был неизбежен, и он состоялся. И выход на арену истории Искусственного Интеллекта тоже неизбежен, и тоже состоится.

- И как же он состоится? Когда и как ИИ выйдет из повиновения и начнет воевать с человеком?

- Когда и как – этого я не знаю, и никто не скажет. Но, конечно, всё будет не так, как в кино. Всё будет намного скучнее. И неожиданней. Ну вот ты, например, зная, что какому-то животному суждено эволюционировать до разумного состояния, так вот решил бы ты, что этим животным должна быть обезьяна?

- Вряд ли.

- Именно что вряд ли. Каждый подумал бы о каком-нибудь более благородном, видном животном. Слоне, или льве, или там орле каком-нибудь. Чего бы орлу человеком не стать, и тогда все люди орлами были бы! Так нет, вместо этого все мы – шимпанзе усовершенствованные.

- Точнее - австралопитеки афарские.

- Неважно. Важно, что непредсказуемы все эти эволюционные штучки. Предсказуемы в общем, но непредсказуемы в частностях. Вот и мы - мы думаем, что какой-нибудь там суперкомп вдруг что-то там решит по своему собственному почину, а на самом деле эволюционирует какой-нибудь, не знаю, пылесос.

- Пылесос! Ха-ха. Насмешил. Грядущая гегемония эволюционировавших пылесосов.

- Смейся-смейся. Недолго людишкам смеяться осталось.

- И что этот пылесос – всех пожирать, то есть засасывать начнет?

- Откуда я знаю? Но вряд ли. Вообще, никакой войны, в том виде, как мы её ожидаем, между человеком и Искусственным Интеллектом не будет. Слишком много чести с букашками воевать. А ведь человек про себя мнит, что он еще сопротивление какое-то сможет оказывать… Смешно смотреть киношки эти… Представь себе животных, воюющих с человеком. Так, урвать одного-двух человечков какой-нибудь чудом выживший тигр еще может, хотя и тигры уже всё больше по зоопаркам сидят, а даже если на воле бродят, этот кусок воли чаще всего человек тиграм оставил. Из прихоти. Вот и нас ждет какое-нибудь такое зоопарковое будущее разной степени безнадежности. То ли напрямую в клетке сидеть будем, то ли оставят нам какую иллюзию свободы – заранее тоже не скажешь. А даже если не будем мы Искусственному Интеллекту мешать и сможем пользоваться относительной свободой, то и тут нам тошно жить будет.

- Почему же это? Разве каким-нибудь муравьям тошно жить оттого, что человек превосходит их в развитии? Они живут и не тужат.

- Так человек-то все-таки какое-никакое, но сознание имеет. Мы-то будем понимать, что подлинный разум у Искусственного Интеллекта, а мы – недоделка. Мы ведь и так про себя догадываемся, что разумными по недоразумению называемся, а тут нас в это прямо носом ткнут. Как жить после этого? Поэтому-то я такой унылый в последнее время и хожу. Муравью было бы обидно узнать, что он всего лишь муравей, и людям будет тошно познать, что они всего лишь букашки неразумные - на фоне подлинно разумного ИИ. Такие вот будут последствия у ГГИИ.

Да, вот такую малооптимистическую теорию мой друг сварганил. Сварганил, поверил в нее и на нет сходит. Впрочем, через какое-то время он успокоился, а потом и оживился. Он вообще натура кипучая, старая теория ему наверняка надоела, и он что-нибудь новое раскопал. И скоро я узнал – что; узнал, но не обрадовался. Он занялся вопросами строения Вселенной, всякими там черными дырами, темными материями и прочим. Но тут мой воображаемый друг «своим собственным умом» дошел до такой невообразимой ереси, что я даже и приводить ее не буду. Аномальные события отдыхают. Кстати, потерянный когда-то носок буквально сегодня нашелся. Лежит себе на самом видном месте. Куда он тогда делся? Откуда теперь взялся? Непонятно. Может, хоть в будущем какой разумный пылесос объяснит все эти исчезновения и появления?

[1] «Сократ. Тогда послушайте, какое чувство вызывает у меня наш набросок государственного устройства. Это чувство похоже на то, что испытываешь, увидев каких-нибудь благородных, красивых зверей, изображенных на картине, а то и живых, но неподвижных: непременно захочется поглядеть, каковы они в движении и как они при борьбе выявляют те силы, о которых с позволяет догадываться склад их тел. В точности то же самое испытываю я относительно изображенного нами государства: мне было бы приятно послушать описание того, как это государство ведет себя в борьбе с другими государствами, как оно достойным его образом вступает в войну, как в ходе войны его граждане совершают то, что им подобает, сообразно своему обучению и воспитанию, будь то на поле брани или в переговорах с каждым из других государств». (Платон. «Тимей»)

Титулованный понедельник

Николай Ёжиков проснулся в приподнятом настроении. Почему? Потому что он не просто проснулся, но – выспался, а если просыпаться Николаю удавалось каждое утро, то проснуться выспавшимся ему в последний раз удалось где-то, наверное, с год назад.

И, надо же, он выспался именно сегодня, - в понедельник! А понедельник был особенным днем недели для Николая. Для Николая и для многих других. Для всех любителей шахмат мира понедельник был особенным днем, и назывался этот день – «Титулованный понедельник». Впрочем, так, конечно, назывался не день, так назывался турнир, каждый понедельник проводящийся на сайте – самый популярный, самый массовый и самый представительный шахматный онлайн-турнир из всех существующих. Турнир, где любой стример мог запросто встретиться с топ-шахматистом; да что там с топ-шахматистом, - где любой стример мог сыграть аж с самим Хикару Нагатомо. Хикару по праву считался главной звездой «Понедельника»; именно его постоянное участие во многом и сделало турнир таким популярным. Но вообще, в «Титулованном понедельнике» участвовали почти все топовые игроки (в дальнейшем для краткости именуемые – топы) – и Тополев сюда заглядывал, и Помнящий, и Карпаров. Да все. И всё же именно Хикару оставался главной звездой-брендом «Понедельника», и сыграть с Хикару было главной мечтой любого стримера.

Мечтал с ним сыграть и Николай. Жаждал. Но всё как-то не сводил их компьютерный жребий. Это было где-то даже обидно – почти любой стример, регулярно играющий «Понедельник», мог похвастаться, что хотя бы раз да сыграл с Хикару, а он, Николай, не мог. Конечно, и рейтинга ему не хватало. У Хикару рейтинг был за 3200, у Николая – что-то около 2500. Несколько раз он вплотную подходил к этой магической для себя отметке – 2500, но взять эту высоту никак не получалось. Но, в принципе, разница в рейтинге не была непреодолимым барьером для встречи с Хикару – турнир разыгрывался по швейцарской системе, то есть в каждом новом туре (а всего их было одиннадцать) компьютер сводил между собой игроков с одинаковым количеством набранных в турнире очков, а это значит, что в первых раундах можно было попасть на Хикару и совершенно случайно. Далее, конечно, топы уходили в отрыв и играли преимущественно между собой. Но опять-таки, если удачно стартовать в турнире и, скажем, выиграть первые две партии, а в этом не было ничего невозможного, шансы на то, что в третьем раунде комп сведет вас с кем-нибудь из небожителей был очень высок. Но это в теории, а на практике звезда по имени Хикару до сего момента пренебрегала планеткой по имени Николай Ёжиков, сияя где-то там, в своей собственной шахматной Вселенной.

Впрочем, стримеры теперь и сами были звездами. Спасибо сериалу «Ход королевы» и, хотя и нельзя так говорить, - спасибо пандемии коронавируса. Сериал значительно повысил общий интерес к шахматам, а пандемия силком притащила всех в интернет, так как в реале теперь делать было нечего. Сиди у компа и смотри шахматы. Вот все и сели - и стали смотреть. В том числе и на Николая.

А Николай, надо вам сказать, не был рядовым стримером, он как раз-таки был стримером-звездой. Его и самого удивлял собственный успех. Никогда в жизни он особенно не выделялся, не играл первые роли, - разве что как раз в шахматах. А где бы и кому бы ни являлась мысль «сыгрануть в шахматишки», Николай всегда с радостью подхватывал это предложение и обычно разносил соперника в пух и прах. Но ведь все его соперники были самыми что ни на есть любителями, а хотя ему и много раз предлагали заняться шахматами профессионально, но он знал, что никакого Каспарова-Карлсена из него никогда не выйдет и предпочитал быть первым парнем-любителем, а не тысяча-первым профи. Николаю отчаянно не хватало крепкой теоретической подготовки (знания позиций, корректных дебютов и эндшпилей), но он компенсировал эту нехватку любовью к игре и замечательной интуицией, позволявшей ему находить самые неожиданные для соперника ходы. Он продолжал обыгрывать всех своих знакомых, но на большее не претендовал.

А затем одновременно произошли две вещи. Во-первых, наступила компьютерная инет-эра, значительно упростившая поиск шахматного оппонента, а во-вторых, Николай вступил во взрослую жизнь, то есть начал работать, и, следовательно, ему теперь было не до шахмат и вообще ни до чего. Деньги надо было зарабатывать. Лямку тянуть. Счета оплачивать. Квартира, еда, комп – всё это требует совершения некоторых действий, в результате которых на карточке появляются некоторые цифры, а если они не появятся – останешься и без квартиры, и без еды, и без компа. Так что хочешь-не хочешь, а работать надо. Ну а вечером после рабочего дня можно и сериальчик какой глянуть. Вот Николай и глянул «Ход королевы», и этот сериал, который, кстати, ему решительно не понравился, тем не менее круто изменил его жизнь. Он вспомнил, что он шахматист и стал интересоваться, а что сейчас вообще происходит в шахматном мире, и постепенно втянулся в онлайн шахматную жизнь – пока что только как зритель. Он наблюдал за стримерами, и нередко ему приходила в голову мысль, что он мог бы играть не хуже очень многих из них. Эта мысль поначалу вовсе не являлась для него побуждением к действию, то есть он не думал, что мог бы и сам начать стримить, но рассуждал чисто абстрактно. Но однажды он вдруг спросил у себя: «А почему бы мне действительно и самому не начать играть онлайн? Поставил веб-камеру, и вперед. В чем проблема-то?». Проблема была, пожалуй, в том, что он слишком долго не практиковался. Так и это не проблема – интернет открывал все возможности как для теоретического роста, так и для практики игры с соперниками любого уровня.

В общем, Николай взялся за шахматы так серьезно, как еще никогда и ни за что не брался. Поначалу он хотел всего лишь немножко поднабить руку и тут же выйти в онлайн-пространство и начать онлайн-сражения, но скоро понял, что играет еще очень слабо. И потом, ему очень нравилось, что называется, «расти над собой»: припоминать дебюты и эндшпили, заучивать комбинации с тонким расчетом на пять-шесть ходов вперед, штудировать блистательные партии старых мастеров. Жизнь, потерявшая в какой-то момент всё свое очарование, вдруг улыбнулась ему. Для работы это, конечно, было не очень хорошо, потому что когда вместо размышления о пункте таком-то в таком-то договоре у него в голове вертелось: «В такой-то позиции испанской партии лучше сделать такой-то ход, и ни в коем случае нельзя делать ход такой-то», то все эти мысли не шли на пользу договору. А если еще учесть, что «Коля Ёжик» (так его называли – причем прямо в глаза) и так не пользовался на работе никаким авторитетом, то количество придирок к нему значительно возросло. Но кое-как у Николая получалось совмещать работу с шахматным тренингом. А как он ждал выходных! То есть это раньше были выходные, а теперь суббота и воскресенье собственно и стали его рабочими днями, ведь он, едва проснувшись, с головой нырял в шахматное пространство, чтобы вынырнуть из него, только когда уже было пора ложиться спать.

Постепенно ему, однако, надоело натаскивать себя. Он и вообще-то никогда не отличался способностью к кропотливой деятельности. Выдержки ему не хватало. Поэтому, настроив в голове грандиозных планов, как он выйдет в инет, зная назубок всю шахматную теорию, на деле он продвинулся не так и далеко, хотя и мог похвастаться детальным знанием некоторых позиций. Но ему уже очень хотелось играть. По-настоящему. От собственного имени. А имя в инете он решил взять «наследственное» - kolya_ezhik.

И больше всего Коле Ёжику хотелось блеснуть как раз-таки на «Титулованном понедельнике», - причем блеснуть с первого же захода. Но первый блин, как ему и полагается, вышел комом. И с трансляцией вышли заморочки (плохо работал микрофон), и сама игра не заладилась, так что за весь свой первый «Понедельник» он набрал всего 3 очка. У канала же его как было ноль подписчиков до начала стрима, так и осталось после. М-да, не ахти какое начало. Но Николай решил стиснуть зубы и продолжать. Стиснул и продолжил. Дело постепенно пошло. И техника заработала как надо, и подписчики начали подтягиваться. Правда, не сказать чтобы их было много. До поры. А потом он наткнулся на золотую жилу. Совершенно случайно. Просто во время одного из стримов, имея совершенно выигранную позицию, он вдруг грубо зевнул и проиграл партию.

Да, но сначала, пожалуй, стоит пояснить, что такое зевок. Шахматный зевок – это вам не зевок в привычном понимании. Зевнуть в шахматах – значит допустить грубую ошибку, в результате которой теряется фигура; например, зевнуть коня, значит потерять коня без всякой равноценной компенсации. А потерять фигуру в шахматах – считай что проиграть; в матчах с более-менее сильными соперниками потеря фигуры невосполнима. Фигуру, конечно, можно и пожертвовать. Можно даже и ферзя пожертвовать. Но жертва – это совсем не зевок. Жертва – высший пилотаж шахматной игры, когда с потерей материала выигрывается инициатива. Пусть соперник ест ваших слонов, зато вы уже атакуете его короля, и вскоре ваш объевшийся слонятины оппонент вынужден капитулировать. Николай обожал жертвы… но я немного забегаю вперед.

У нас пока что речь идет о зевках, о том, что зевнуть в шахматах – это не то же самое, что зевнуть в реальной жизни. Впрочем, конечно, если вы не выспались, то будете зевать не только за доской, но и на доске. По какой причине и как зевнул Коля – неизвестно, но он зевнул и проиграл, после чего разразился гневной самообличительной тирадой в том духе, что таким любителям, как он, нечего делать на профессиональной платформе, что такие зевки не совершают даже в шахматных секциях, и что он вообще завязывает со стримингом и с шахматами. В общем: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса». Минут пять он бушевал. Немного поостыв, он извинился перед своими зрителями за свое поведение, продолжил играть, закончил стрим и лег спать. Лег он спать мало кому известным шахматным стримером, а проснулся стримером почти знаменитым. Оказывается, какой-то популярный ютуб-блогер вырезал из его трансляции эпизод с ламентациями и выложил на своем канале; видео набрало аж под сто тысяч просмотров, а число подписчиков на канале Николая за один день подпрыгнуло с одной тысячи до пяти.

Народ жаждал эмоций, Коля Ёжик подарил их ему. Впредь он уже не стеснялся выплескивать на экран всё, что у него на душе – и рост числа подписчиков подтверждал, что это была правильная политика. Над Колей смеялись, иногда над ним и глумились, но главное, что его смотрели. А потом еще и донаты. Да-да: стример и донат - две вещи нераздельные. Когда Коля выходил в инет, он совершенно не думал о том, что шахматы могут стать для него источником хоть какого-то дохода. А уж о том, чтобы жить на заработки в инете – даже и тень такой мысли ни разу не промелькнула в его голове. Но чем популярнее он становился, тем более конкретной становилась и мысль о том, что ему не обязательно работать, и что он вполне может зарабатывать и стримингом. А после того, как каждый его стрим стал стабильно приносить не менее пяти тысяч рублей (а за месяц он проводил до десяти стримов), вопрос о работе был попросту снят, и Коля с удовольствием уволился, насладившись всеобщим замешательством коллег. «А на что жить собираешься?» - ехидно спрашивали у него. «Как? – деланно удивлялся он. - Разве вы не знаете, что я играю в шахматы в инете?». Коллеги тоже удивлялись (только искренне), пожимали плечами, но, придя домой, убеждались, что смешновато-нелепый, совершенно непрактичный, обреченный на перманентный карьерный спад Коля Ёжик их не обманул, и что он, можно сказать, уже звезда инета. «Вот так да», – снова пожимали плечами коллеги Николая и целыми сутками ходили в задумчивости.

Но мой рассказ не про них, мой рассказ – про Николая. Итак, сначала он нашел себя в шахматах, а потом нашел и свою аудиторию, и заработок. Какое-то время он был самым счастливым человеком на свете. В конце концов, о чем мечтает каждый человек? Каждый человек мечтает оказаться дома. Виртуальная доска, расчерченная на 64 квадратика, стала настоящим домом для Николая. Была у него и еще одна мечта, о которой уже говорилось – блеснуть на «Титулованном понедельнике». Нет, выиграть турнир он даже и не мечтал – как бы ему ни свезло в конкретный день, его уровень игры никак не позволял ему рассчитывать на победу, но вот блеснуть - так, чтобы его заметили во всем шахматном мире – это было вполне возможно. Каждый понедельник он просыпался с надеждой, что этот понедельник станет каким-то необыкновенным понедельником. Что он совершит нечто такое… В наиболее конкретной форме его мечты неизменно сводились к тому, что «Может быть, сегодня я сыграю с Хикару». В самом деле, а почему бы и нет? Другие ведь играли? Играли. Почему бы и ему, Коле Ёжику, не сыграть?

И вот снова понедельник, и Николай проснулся отдохнувшим и в отличном расположении духа. Всё в этот день ему удавалось. И утренняя овсянка получилась необыкновенно вкусной, и кофе сварился каким-то неправдоподобно ароматным, и даже сыр на бутерброде оказался таким, как будто его специально для него доставили с элитной сыроварни. Главной проблемой понедельника для Николая всегда было убийство времени до начала турнира, а он начинался в восемь часов вечера по Москве. Но сегодня и такой проблемы не было; весь день был заранее распланирован и заполнен всякими необременительными делами. Николай заплатил по счетам, с удовольствием отметив, что его собственный счет находится в полном порядке. Потом он зашел на свою донатную страницу – конечно, донаты приходили в основном во время стримов, но иногда пожертвования приходили и так. Каждый стример и вообще каждый блогер, имеющий донатную страничку, втайне рассчитывает, что в какой-то день ему придет совершенно невероятный донат – тысяч в сто, скажем. А что, может быть у него появился тайный поклонник-олигарх, решивший его, Николая, проспонсировать. История вполне жизненная: «олигархи-любители шахмат» нанимали ведь элитных шахматистов, чтобы те играли с ними. Во попали ребята: умудряйся лавировать между необходимостью сохранять уважительность к сопернику (а иначе денег не заплатят), и вместе с тем демонстрировать свое несомненное превосходство в классе (а иначе тоже не заплатят – олигарх ведь нанимает именно элитного игрока, то есть такого, который априори играет лучше него).

Впрочем, это их проблемы. Элитные проблемы элитных ребят. Эти ребята в донатах не нуждаются, а вот ему жирный донат не помешал бы. Пока что самый крупный единичный донат, полученный Николаем, равнялся трем тысячам рублей. Тоже неплохо. С некоторым волнением Николай зашел на свою страничку и нажал на кнопку входа. Баланс – ноль рублей. Ну ладно, если чудо-донат не пришел сегодня, то придет завтра. Прелесть донатной страницы именно в том и состояла, что финансового чуда можно было ожидать каждый день.

Итак, все счета он подбил. Потом он взялся за пылесос и тряпку, то есть сначала за тряпку, а под конец и за пылесос. Квартира его, по обычаю достаточно захламленно-забардаченная, приобрела относительно уютный, ну или, скажем так, приемлемый вид. Прибравшись, Николай отправился на утреннюю прогулку. Погода полностью отвечала его душевному состоянию: осень щедро осыпала улицы золотом листьев и нежно обволакивала прогуливающихся теплым ветерком. Гуляя, Николай вспоминал об утренних походах на работу, вспоминал о том, как с самого утра он оказывался в плену у гнетущего настроения, лишь усиливающего свой гнет к вечеру. Это тяжело: каждое утро идти туда, куда идти совсем не хочется. А теперь он мог гулять в любое время суток – гулять и наслаждаться бесцельной самоценностью прогулки. Сейчас, конечно, он уже попривык к такому положению дел, но на первых порах в этом простом факте – могу гулять, когда захочу - заключалось что-то сказочное.

Прогулявшись, Николай… но я, пожалуй, не буду входить во все подробности проживаемого Николаем дня, ведь проживался он, как уже было сказано, с одной единственной целью – дожить до восьми часов, до начала «Титулованного понедельника». Скажу лишь, что перед турниром Николай, по традиции, снова вышел на прогулку; в последний час перед турниром он просто не знал, куда себя девать и не мог ничего делать. Погода переменилась. Золото потускнело, ветер стал более холодным, небо нахмурилось, собирался дождь. «Еще не хватало промокнуть», - с тревогой подумал Николай и, словно бы в ответ на его опасение, на его щеку упали первые капли дождя. Но и до дома было уже недалеко. «Успею, не успею», – гадал Николай. Успел наполовину. Дождь зарядил со всей основательностью, когда до дома оставалось буквально метров пятьдесят, так что, основательно подмокнув, насквозь Николай все-таки не промок. Конечно, после дождевого душа не мешало бы принять душ домашний, но уже не было времени – через пятнадцать минут начинался турнир. Николай поднес ключ ко входной двери в дом, но привычного сигнала открытия не последовало. Николай дернул за ручку и убедился, что дверь открыта и так. Войдя в дом, он начал спокойно подниматься по лестнице к месту своего проживания - на пятый этаж. На третьем этаже его, как говорят в таких случаях, как громом поразило. А ведь недавно он тоже возвращался с прогулки домой и дверь внизу тоже открылась без ключа, а почему? – да потому что отключили свет. «Да не может же быть, что…», - в отчаянии подумал Николай и буквально одним махом пролетел два оставшихся этажа, открыл дверь в квартиру и с надеждой нажал на выключатель. Света не было. Вырубили, гады, свет. Катастрофа. Катастрофичней некуда. До начала турнира оставалось десять минут, а свет, если уж его отключали, то не менее чем на час. Как говорилось в одном фильме: «Всё, кина не будет, электричество кончилось»[1].

Катастрофа. Вот и доверяй предзнаменованиям. Так всё хорошо складывалось… Всё существо Николая превратилось в сгусток апатии, и сам он превратился в бывшего забитого Колю-Ёжика, который, как ему казалось, навсегда умер с возникновением Коли-Ёжика-стримера. Раньше-то он часто превращался в безвольный апатичный сгусток, собственно, ему и не надо было в него превращаться, – он существовал в этом обличье. Его любимым литературным героем был Евграф Ларионыч Ежевикин из повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». Помнится, Обноскин спросил у Ежевикина:

«- Ну, послушайте, я давно хотел вас спросить: зачем вы, когда входите, тотчас назад оглядываетесь? Это очень смешно.

– Зачем оглядываюсь? А всё мне кажется, батюшка, что меня сзади кто-нибудь хочет ладошкой прихлопнуть, как муху, оттого и оглядываюсь. Мономан я стал, батюшка».

Вот и Николаю всё время казалось, что его кто-то хочет как прихлопнуть, и он так и жил с этой сросшейся с ним приниженностью. В одних только шахматах он всегда и находил отдушину свободы, и шахматы же, казалось, могли теперь навсегда излечить его от прежней боязливости. Но вот кому-то, очевидно, не хотелось, чтобы он излечился. Хотя кому? Просто стечение обстоятельств. Вырубили свет, и всё. Да и что такого уж страшного произошло? Ну, пропустит он один «Понедельник». Подумаешь… Но воображение Николая уже нарисовало картину, в которой свет по понедельникам будут отключать всегда, и он, соответственно, никогда не сможет играть. Не успел он нарисовать эту картину, как уверовал в нее как в непреложную реальность; он как будто бы уже прожил жизнь, в которой по понедельникам не было света, и теперь собирался умереть, обиженный на Провидение, не желающее, чтобы и он получил от жизни хоть немного счастья.

Провидение, однако, подумало-подумало да и включило свет. До начала турнира оставалось еще три минуты. Минута ушла на загрузку компа, еще минута – на выход в инет, на нужный сайт. Таким образом, после моментального превращения Коли-неудачника из реальности в успешного Колю-стримера из инета, у него еще оставалась целая минута в запасе. Наблюдая видео-квадратик своей физиономии в правом верхнем углу компа, Николай по традиции спросил - слышат ли и видят ли его зрители? В строчке чата почти тут же появилась надпись: «Видим и слышим». Всё в порядке. До начала турнира осталось десять секунд. Девять, восемь, семь… две секунды, одна. Поехали!

Здесь я, автор рассказа, сталкиваюсь с одной довольно серьезной проблемой, так как мне предстоит описать все одиннадцать сыгранных Николаем партий. С одной стороны, описание это, очевидно, должно быть таким, чтобы никакой шахматист не мог сказать, что автор ничего не смыслит в шахматах. С другой стороны, рассказ этот пишется вовсе не для читателей-шахматистов, а для читателей вообще, а многие из них шахматы и в руки не брали. Как быть с ними? Ну, наверное, тем, кому шахматы неинтересны совершенно, не будет интересен и этот рассказ, хотя, кто знает. Например, «Шахматная новелла» Цвейга нравится многим из тех, кто к шахматам совершенно равнодушен. Опять-таки и сериал «Ход королевы» стал ведь суперпопулярным - при всей своей шахматной специализации. Но, став популярным, он именно что способствовал и популяризации шахмат. Вспомним и о том, что драматургией происходящих на доске событий в сериале занимался не кто иной как Гарри Каспаров. Следовательно, и техническая часть важна. Как же быть? В общем, я постараюсь описывать шахматные баталии таким образом, чтобы… да не знаю, каким. Буду действовать интуитивно. И всё же главной тут будет психологическая, а не техническая составляющая.

Итак, священнодействие началось - началась первая из одиннадцати партий турнира. Жребий выбрал Николаю в соперники аргентинца под ником Asvold – с рейтингом 2345. Рейтинг самого Николая в настоящий момент равнялся 2468. Был разыгран боевой вариант сицилианской защиты. Но главное – это, конечно, представление, то представление, которое начинал разыгрывать Николай, как только понимал, что на него смотрят его 30 000 подписчиков. У него было несколько базовых игровых и поведенческих «шаблонов», использующихся в зависимости от того, как складывались события на доске. Сейчас, например, он превосходил соперника в классе, поэтому мог позволить себе рисковать, авантюрно обостряя игровую ситуацию. То есть рисковал-то он всегда, независимо от соперника, просто соперники повыше классом чаще всего наказывали его за авантюризм, тогда как соперники классом пониже очень часто проседали под его напором. Вот и теперь Николай уже на двенадцатом ходу совершенно неочевидным образом пожертвовал коня, с улыбкой произнеся: «Ничего, без коня обойдемся. Главное – инициатива, а у нас хорошая атака намечается. И смотрите, аргентинец задумался, поставили мы его в тупик». Здесь необходимо сделать отступление о «задумчивости». Партии разыгрывались по системе 3+1, то есть каждому игроку давалось по три минуты, и еще одна секунда добавлялась за каждый сделанный ход. Это, в общем, один из самых медленных «блицев», когда у соперников всё же есть время подумать, - но всё равно в любом блице фактор времени является одним из определяющих. Потратишь время в начале партии и не останется времени на концовку, когда оно ой как необходимо. Поэтому поставить соперника в тупик, заставить его задуматься секунд на двадцать-тридцать, это уже своего рода мини-победа.

Продумав 25 секунд, аргентинец принял-таки жертву, а Николаю только этого и надо было. Он рвался в бой, шел вперед, азартно играл на мат. Аргентинец оказался его типичным «клиентом»: не уходил в глухую оборону, не закрывался, давая Николаю возможность проявить свой атакующий талант. Параллельно с игрой на доске Николай не забывал играть с публикой. Он знал многих классных, куда более классных, чем он, игроков, которых почти никто не смотрел, потому что во время стримов они уныло молчали. Он же, напротив, говорил много, очень много, старясь ни на секунду не снижать словесного напора. Одной из его «фишек» было постоянное употребление цитат из популярных советских фильмов. Эти фильмы смотрели и любили все – соответственно, всем было приятно услышать к месту вставленное: «Лошадью ходи, век воли не видать»[2] или, например: «Буду бить аккуратно, но сильно»[3], или еще: «А может, не надо? – Надо, Федя, надо»[4] (эта фраза, в немного переработанном виде, отлично работала как раз-таки применительно к жертвам: «А может, не надо жертвовать коня?» - спрашивал он у себя и тут же сам себе отвечал: «Надо, Коля, надо»). Каждую же победную партию он завершал фразой: «Вам мат, товарищ гроссмейстер»[5], - такая концовка стала его фирменным знаком.

Но вернемся к партии с аргентинцем. Пожертвовав коня и выиграв инициативу, Николай уверенно вел дело к победному концу. И вскоре он уже реально угрожал аргентинцу матом, и тому пришлось отдать своего коня, а потом еще и ладью, а потом уже и признать свое поражение. На экране выскочила приятная табличка: «Вы выиграли», а рейтинг Николая, не забывшего произнести коронное: «Вам мат, товарищ аргентинец», вырос на пять единиц и составил 2473 балла. Следует сказать несколько слов и о рейтинговой системе. Тут всё зависело от соотношения сил сторон. Когда играешь с более сильным соперником, то и за победу дают больше баллов, а за поражение вычитают меньше, когда со слабым – то за победу, соответственно, дают меньше, а за поражение отнимают больше. Проиграй он аргентинцу, и потерял бы не пять, а сразу одиннадцать баллов рейтинга. И даже если бы он сыграл с аргентинцем вничью (хотя ничья в блице - не самый распространенный вариант), то потерял бы три балла, а аргентинец, соответственно, эти три балла приобрел бы. В этом была своя логика: сыграть вничью с более слабым соперником - всё равно что проиграть.

Итак, первый раунд для Николая закончился успешно и некоторое время он наблюдал за тем, как завершаются другие игры и еще за активностью в своем чате. «Коля сегодня в форме», «Все фильмы перецитировал», «Красиво коня подставил» - чат пестрил такого рода сентенциями. Приходили донаты от верных поклонников; так, некто master_flomaster каждый понедельник донатил ему по 500 рублей – не стал исключением и понедельник сегодняшний. Приятно, когда тебе верны; приятно рассчитывать на стабильные 2000 рублей в месяц. Николай публично поблагодарил за донат и зачитал прилагаемое к донату сообщение: «Удачи в сражениях с аргентинцами всех национальностей!» – так было принято, во всяком случае, среди стримеров средней руки. Стримеры-небожители могли и не обращать внимания на все присылаемые донаты, но остальные должны были и поблагодарить, и зачитать, а иначе донатер обидится, а обижать донатеров не рекомендуется, а то «денег не заработаешь». А как говорилось в одном фильме: «Давно известно, что деньги портят человека. Но отсутствие денег портит его еще больше»[6].

Но вот уже пришло время второго тура. Николай отключил чат и сосредоточился на игре. Кого-то ему пошлет в соперники Каисса - богиня-покровительница шахмат? Каисса послала ему грузина под ником Tsereteli, с рейтингом примерно равным рейтингу Николая – 2493. «Что ж, сыграем с Церетели, раньше мы, по-моему, с ним не играли», - азартно прокомментировал жребий Николай. Партия началась. E4, c5; конь f3, e6… Ход за ходом партия набирала обороты; Николай чувствовал, что его что-то смущает, но он никак не мог понять - что. Но после того, как Церетели на одиннадцатом ходу поставил слона на f6, он вдруг вспомнил, что уже видел такую партию – пока что она точно копировала хорошо известную партию Михаила Таля с Алексеем Суэтиным. Николай, как уже говорилось, не был блестящим знатоком теории, его теоретические пробелы местами напоминали пропасти (и как часто он падал в эти пропасти!), но творчество Михаила Таля он знал назубок. Не зря его самого нередко называли реинкарнацией Таля – за его бесшабашный, атакующий, рисковый, всегда нацеленный на жертву фигур стиль игры. Сравнение с Талем Николаю всегда было приятно, хотя он не забывал одернуть сравнивающих, напоминая им, что Таль – это Бог, а он – так, божок, небольшой идол, Таль-стример. Но вернемся к сыгранной аж в 1969 году партии Таля с Суэтиным. На «слон f6» Таль ответил «ладья ad1». Точно так же, но в 2021 году ответил и на ход Церетели Николай. Далее Суэтин взял слоном коня на с3. Невероятно, но Церетели повторил и этот ход Суэтина! Николай, ни секунды не думая, повторил ход Таля, взяв слона пешкой. Роковая ошибка Суэтина состоялась на 19-ом ходу, когда он, атакуя ферзя, пошел пешкой на g6, а Таль в ответ пожертвовал ферзя за коня на e5. После этого, получивший каверзный подарочек Суэтин был обречен и почти тут же сдался. Вообще, в шахматном мире бытовала расхожая поговорка, что если Таль отдает ферзя, то дальше можно не играть, а следует мгновенно сдаваться – партия «Таль-Суэтин» идеально иллюстрировала эту поговорку. И вот партия Николая с Церетели, дублирующая партию Таль-Суэтин, подошла к тому самому моменту, когда Суэтин сделал роковой ход g6. Повторит ли его грузин? Повторит или нет? Если повторит – его песенка спета. Если нет, придется что-то придумывать. Грузин подумал и… поставил пешку на g6, после чего Николай не отказал себе в удовольствии процитировать: «Ну вот и всё, карачун тебе, Церетели»[7]. Далее последовала жертва ферзя, а остаток партии можно не пересказывать: у Церетели не было ни единого шанса спастись, и он, как и 50 лет назад Суэтин, довольно быстро выбросил белый флаг. «Вам мат, товарищ грузин», - подвел приятный для себя итог Николай. Рейтинг Николая вырос сразу на восемь единиц и составил 2481 балл. По турниру же он пока что шел без потерь – два очка из двух возможных.

«Ну, ребята, - обратился Николай к своим зрителям в прямом эфире. – У нас два из двух, а что это значит? Это значит, что в третьем туре мы вполне можем попасть на топового соперника. Ждем Хикару. Ну, Хикарушка, давай, пора нам с тобой сыграть». Но, очевидно, еще было не пора. Правда, соперник Николаю и впрямь попался топовый – не кто иной, как сам Андрей Нежный. Номер седьмой в действующем рейтинг листе сильнейших шахматистов мира, между прочим. Только вчера Николай смотрел пространное интервью с Андреем, а теперь приходилось с ним играть - вот что интернет животворящий делает! Нежный, кстати, мог играть и не хуже Хикару, а то и лучше, но все-таки не было вокруг него такой мистической титулованно-понедельничной ауры. А откуда она берется - эта аура? – трудно сказать. Но вот откуда-то берется. Классных игроков много, а символами игры становятся единицы. Но символ или не символ, а попробуй Андрея обыграй. В противовес своей нежной фамилии и вечно-сонному, усталому виду, так что и фигуры он переставлял так, как будто бы это утомительное действие совершенно для него непосильно - так вот, в противовес всему этому Андрей отличался железной хваткой, и, стоило вам допустить одну-единственную крохотную ошибку, и ваша нога уже попадала в капкан и всё, что вам оставалось - ждать, когда придет охотник и сдерет с вас шкуру. Не зря в шахматном мире Андрея Нежного называли «нежным бультерьером» и еще - шахматистом с самой обманчивой внешностью. Впрочем, когда играешь онлайн, то не видишь соперника. Впрочем, даже когда видишь соперника «в реале», то всё равно смотришь в первую очередь на доску.

Именно на доску Коля и смотрел, но, судя по выражению его лица, то, что он на ней видел, не слишком его радовало. Николай уже в самом дебюте понял, что делает что-то не то и постоянно приговаривал: «Это Нежный грамотно пошел… Это он хорошо играет… А я опять не туда, а он мне уже матом угрожает. Как же спастись? Похоже, что никак… Представляю, как Андрей сейчас сидит, этак вальяжно развалившись в кресле, покуривает кальян и лениво передвигает фигуры, попутно рассказывая какие-нибудь истории, а я тут пыжусь-пыжусь, и ничего у меня не выходит. Ну, как говорилось в одном фильме: «Тебя посодют, а ты не воруй»[8], в переводе на шахматный язык это означает: «Ты проиграешь, а не делай глупых ошибок в дебюте». Сам виноват». В общем, борьбы не получилось, профессионал быстро и изящно поставил стримера на место. Николай не сильно расстроился, к тому же он получил сразу несколько поддерживающих донатов в духе: «Проиграть Нежному не зазорно». «Конечно, не зазорно, - ответил он, - и все-таки каждый раз, как попадаешь под такой каток, чувствуешь себя… раздавленным. Как говорилось в одном фильме: «Ну что, теперь понял, чего ты стоишь на земле нашей грешной?»[9]. Понял я, отлично понял. Ну ладно, пойдем дальше, тем более что и потерял я всего лишь два балла рейтинга; теперь мой рейтинг - 2479. Еще поборемся».

Четвертую партию я, пожалуй, пропущу, скажу лишь, что Николай ее выиграл, но соперник его был рейтингом пониже, так что он получил всего +3 балла, и его рейтинг после четырех туров составил 2482 балла. В турнире же он набрал три очка из четырех – очень хороший промежуточный результат, а для Николая – просто прекрасный. После четырех и восьми туров объявлялся пятиминутный перерыв. Да, пожалуй, пока что описание партий получается не очень интересным, но я хочу вас уверить, что после перерыва станет много интереснее, так что не спешите бросать чтение рассказа, а, подобно Николаю, сделайте пятиминутный перерыв. Сделали? Тогда продолжим.

Сходив туда, куда периодически требуется сходить всякому человеку, Николай вернулся на свое рабочее, а точнее вовсе не рабочее, а самое что ни на есть творческое место. Вот уже и снова идет жеребьевка. Пятым соперником Николая стал испанец под ником «Vamos» - с рейтингом 2747. В случае победы Николай получил бы сразу 13 рейтинговых баллов. «Испанец - это хорошо, – с чувством прокомментировал жребий Николай. - Испанец – это страсть. Да еще под ником «Вамос» – вперед, только вперед. Это нам подходит». Но не прошло и минуты, как Николай запел совсем другую песню: «О, нет, только не это! Ну нельзя так играть в шахматы, ну не шахматы это, твою… извините, в эфире материться нельзя. Но как тут не материться! Тут только материться остается». Больше всего на свете Николай не любил игроков двух типов: во-первых, тех, которые сушат игру, максимально закрываются, уходят в глухую оборону и, во-вторых, тех, которые спешат всё поменять и перейти в эндшпиль. Испанец принадлежал ко второй, всё-меняющей породе. «Ну зачем это? Ну мы играем, или что?» - гневно причитал Николай, с тоской наблюдая, как тают фигуры и остаются одни лишь ладьи да по нескольку пешек у каждого. К тоске примешивалось удовольствие от возможности в очередной раз блеснуть своими актерскими способностями. Николай уже давно понял, что он популярен вовсе не потому, что особенно хорошо играет в шахматы, а потому, что очень даже неплохо играет на публику. Публика хочет, чтобы он попсиховал? – ну так он попсихует. На минуту-другую в настоящего психа превратится. Оживший чат подтверждал, что «стратегия психа» работает. «Ребята, айда сюда, Коля опять на пустом месте распсиховался!», «Испанские страсти в прямом эфире!», «Ёжик ощетинился!». Активность чата явно возросла, так что Николай продолжал с удовольствием играть психа. «Кто таких скучных типов в шахматы пускает? Таких с детства надо из секций выгонять, – бушевал он. - Да еще из Испании, из страны тореадоров! Ему бы в Швейцарии, в банке работать, менять франки на доллары, а он тут фигуры разменивает», - никак не мог угомониться Николай, с каждой своей новой тирадой всё повышая и повышая голос. «Добился он своего, сейчас он меня в эндшпиле съест, я эндшпилист довольно тухлый», - махнул он рукой, но по инерции продолжал ругаться, сопротивляться и цитировать советские фильмы: «Это, как его, волюнтаризм…»[10], «В Сокольники он, гад, рвется»[11], «Бить будете, папаша?»[12] - бьет, конечно, бьет. Сейчас он поставит ладью на вторую горизонталь, и я сдаюсь», - наконец потух Николай. Испанец и поставил ладью… но не на вторую, а на третью горизонталь, попросту подставив ее под удар пешки. «Не понял», - удивился Николай, несколько секунд поанализировал ситуацию и опять повторил: «Не понял, это жертва, что ли? Но что она дает? Или просто зевок? Да, ребята, похоже у испанца просто соскочил палец с мышки, и он не донес фигуру до нужной клетки – такое бывает, а переходить уже нельзя. Я и сам так несколько партий отдал, но чтобы мне так свезло! Или все-таки это хитрая жертва? В любом случае я беру ладью. Ага, он сразу же сдался. Вам мат, товарищ Вамос. Да, это был чисто технический сбой. И поделом. «Тебя посодют, а ты не воруй», - что в данном случае переводится как: «Ты ошибешься, а не порти игру». Нечего было всё это массовое менялово устраивать. Каисса этого не любит... Представляю, как сейчас этот испанец беснуется. Тоже, скорее всего, в прямом эфире. Ну, он пусть беснуется, а мы… торжествовать я, конечно, не буду, такие победы счастья не приносят, но четвертое очко я набрал, да еще и 13 баллов заработал. Мой рейтинг теперь – 2495. Опять 2495! Не в первый раз я подхожу к отметке 2500. Должен я сегодня эту высоту взять; ох, должен. Правда, сейчас мне наверняка какой-нибудь топ выпадет. Хикару, прошу, попади на меня, очень мне хочется с тобой сыграть. Ну пожалуйста, Хикарушка».

Но «Хикарушка» опять достался кому-то другому. Коле же выпал некий португалец под ником Cristiano и, кстати, вовсе не с заоблачным рейтингом (2518). Напомню, что в каждом туре сводились соперники, набравшие одинаковое количество очков – очевидно, что если Николай сегодня был в ударе и набрал четыре очка из пяти возможных, то это не мешало и какому-нибудь другому середнячку тоже набрать четыре очка из пяти. Итак, встреча примерно равных соперников. В случае победы Николай получал семь баллов рейтинга и, таким образом, перешагивал через магически-недостижимую для себя отметку 2500. Поехали! E4, e6; d4, d5. Французская защита. Николай разыграл вариант Нимцо́вича, закрывая центр пешкой e5. Черные ответили с5, подрывая пешку d4. А далее снова начался спектакль. Псих был забыт, а вариант Нимцовича довольно быстро трансформировался в «вариант нытика». Суть варианта сводилась к тому, что каждый свой ход Николай сопровождал жалобными причитаниями: «Ну что я делаю? Ну куда я хожу? Научись играть сначала, а потом уже в инет выползай. Как говорил ослик Иа: «Жалкое зрелище, душераздирающее зрелище. Кошмар»[13]. Плохо играю, просто плохо. Всё, после сегодняшнего турнира я делаю паузу и учу теорию» и т.д. Чат тоже не дремал: «Коля опять вселенский плач поднял», «Не плачь, ёжик», «Этот нытик опять за свое», - нейтральные и доброжелательные реплики сменялись насмешливыми и уничижительными, но активность чата снова возросла, а это главное.

Юмор «варианта нытика» заключался в том, что, вдоволь наплакавшись, на каком-нибудь 22-ом ходу Николай вдруг оживал и вскрикивал: «Смотрите, дает он нам шанс!». Жалобная интонация сменялась на азартную, на смену пассивности приходила агрессивность, и в итоге он сметал соперника. Если соперник позволял, конечно, с сильными соперниками «вариант нытика» обычно нытьем и заканчивался, вместе с обещанием подучиться у какого-нибудь гросса, а то и вовсе завершить карьеру. Но с португальцем всё пошло как по маслу и прошло как по нотам. Николай запел: «Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка» и пошел в атаку. Азартный пешечный наскок по флангам увенчался триумфальным криком: «Победа!!! Вам мат, товарищ португалец». Рейтинг Николая вырос до 2502 баллов – магическая высота была взята. Но это ладно, главное, как он шел по турниру, – а он набрал уже пять очков из шести. Блестящий результат.

Теперь-то, в седьмом туре, ему наверняка сильного соперника дадут. Ну, Хикару, давай! Но нет, снова не Хикару ему достался, хотя игрок с действительно высоким рейтингом - 2711. Некий Nat_nat. Или некая? Николай зашел к своему сопернику в профиль и убедился, что сейчас он будет играть с женщиной. «Женщина – друг человека»[14], - автоматически процитировал Николай, а я пока что сделаю лирическое отступление.

Как и в большинстве других сфер, в шахматах довольно остро стоял вопрос о равноправии мужчин и женщин. Этот вопрос мог касаться и заработков шахматистов и шахматисток (шахматисты, конечно, зарабатывали значительно больше), а мог задаваться и в более философском ключе: «Могут ли женщины играть наравне с мужчинами?». Вообще, участие женщин в шахматных баталиях подразумевало проверку двух тезисов. Первый, шовинистический, звучал так: поскольку женщинам не присуще логическое мышление, то они в принципе не могут хорошо играть в шахматы; о соревновании же с мужчинами смешно даже и подумать. Второй, феминистический тезис, звучал так: поскольку мускульная сила не является определяющим фактором в шахматах, то женщины могут играть совершенно наравне с мужчинами. Практика опровергала оба этих тезиса. Логическое мышление оказалось присуще женщинам не менее, чем мужчинам, и играть (хорошо играть) в шахматы для них оказалось не сложнее, чем, скажем, быстро бегать стометровку; но при этом в целом женщины играли примерно настолько же слабее мужчин, насколько медленнее бегали и ниже прыгали; играть на «мужском поле» женщинам все-таки было очень сложно. Одна лишь Юдит Полгар показала, что в принципе женщина может играть наравне с мужчинами, но Юдит оставалась исключением из общего правила превосходства мужчин над женщинами в шахматах. Это апостериорное превосходство приводило к тому, что в шахматах, как и в других видах спорта, создавались параллельные женские соревнования, и чемпиону мира настоящему, или чемпиону мира среди мужчин и женщин (а по факту такими «общими» чемпионами до сих пор были лишь мужчины), соответствовала второстепенный чемпион мира - женщина. Конечно, эпитет «второстепенный», употребленный по отношению к женской шахматной короне, многих возмутит, и я где-то и сам готов признать его не вполне корректным, но факты таковы, что ведь две самые известные женщины в шахматном мире - реальная (Юдит Полгар) и вымышленная (Бет Хармон) – игнорировали женские соревнования, пренебрегая званием сильнейшей шахматистки мира и стремясь к славе сильнейшего в мире шахматиста. Королевой шахмат становится та, кто хочет стать их (шахмат) королем.

Если бы женщины играли исключительно между собой, то, конечно, сравнение женских шахмат с мужскими могло бы считаться некорректным – ведь, например, чемпионка в беге на 100 метров не становится слабее от того, что в мужских соревнованиях она никогда не смогла бы претендовать на титул. Но когда отдельные женщины могут бросать вызов мужчинам, то это меняет ситуацию и женские результаты начинают оцениваться на фоне мужских. Можно сказать, что некоторые женщины играют в шахматы настолько хорошо, что тем самым переводят всех остальных женщин во вторую шахматную лигу. Поднимая престиж женских шахмат, они тем самым… роняют престиж женских шахмат. Такой вот парадокс.

Что касается мира онлайн-шахмат, то как раз в интернете не было отдельного зачета для женщин, здесь все играли на равных, здесь было осуществлено полное равноправие. До сих пор «Титулованный понедельник» ни разу не покорился ни одной женщине, может быть, Nat_nat сумеет сломать эту традицию? Но для этого ей надо было как минимум обыграть Николая.

А что думал Николай по поводу игры с женщинами? Ему нравилось играть с ними, и он не был согласен с теми, кто говорил, что всё равно с кем играть, и что мол перестановка фигур по доске не имеет отношения к полу играющего – когда Николай знал, что играет с женщиной, его восприятие игры немного менялось. Не радикально, но менялось. Начиная играть с женщиной, Николай сразу же включал режим «мягко-обволакивающей вежливости». Правда, вежливость эта обычно плохо для женщин кончалась и, как барышня 19-го века, поддавшись на изысканные комплименты и выйдя замуж за принца, быстро узнавала, какая ее избранник на самом деле скотина, так и соперницам Николая из века 21-го не стоило придавать большого значения всем его галантностям. Николай, приговаривая после каждого хода соперницы: «Она молодец, смотрите, как хорошо играет; молодец, молодец, красивый ход…», уже готовил очередную демонстрацию мужского превосходства. Она молодец, конечно, но мужчины играют лучше. Мужчина, каким бы галантным он ни был, не может допустить, чтобы его обыграла женщина. Та же Юдит Полгар, помнится, говорила, что за всю свою жизнь ни разу не выиграла у мужчины, который был бы здоров – всё время оказывалось, что её сопернику-мужчине «сегодня сильно нездоровится, поэтому-то он и сделал такую глупую ошибку», - и только поэтому Юдит у него и выиграла.

Чего же все-таки не хватало женщинам, чтобы регулярно бить мужчин за доской? Теория Николая состояла в том, что им как раз не хватало желания бить. Как говорилось в одном фильме про бокс: «- У него приятное, открытое лицо. - Открытое лицо соперника приятно для удара в челюсть»[15]. Выигрывает тот, кто хочет выиграть, кто хочет убить соперника. А женщины преимущественно убивать не хотят. Играть хотят, а убивать – нет. Поэтому миролюбиво-игривые женщины и проигрывают убийцам-мужчинам. Так думал Николай, и вскоре он нашел очередное подтверждение своей теории. Nat_nat, или Наташа, как сразу же ласково стал называть ее Николай, играла посильнее его и довольно быстро загнала его в практически проигрышную позицию. Наташе оставалось сделать один вполне очевидный ход, который добивал соперника, и любой мужчина сделал бы этот ход чисто автоматически, а она вдруг задумалась. «И чего она думает?» - задумался в свою очередь Николай. «Голову она мне сейчас отрубит и всего делов. Да пёс со мной…», - со смешком процитировал Николай поменявшего профессию Ивана Васильевича[16], но Наташа, подумав, отменила казнь и сделала ход куда более мягкий – оставляющий шансы на спасение. Николай воспользовался предложением и спасся, и вскоре уже инициатива была в его руках, и уже ему представился очевидный шанс загнать соперницу в тупик, перекрыть ей кислород. Наташа пожалела Николашу, а Николаша пожалел Наташу? И не подумал. И вскоре скальп Наташи присоединился к скальпам пяти поверженных до нее мужчин. «Вам мат, милая товарищ Наташа». А вы как думали? Суровая вещь спорт. Слишком суровая для женщин, соревнующихся с мужчинами. Рейтинг Николая «кровавого» тем временем подскочил еще на одиннадцать баллов и стал равен 2513. В турнире же он набрал шестое очко из семи возможных. Красота! Частенько он не набирал шесть очков за весь турнир, а теперь набрал всего лишь за семь туров из одиннадцати. Везло ему сегодня, определенно везло. Его был день. Ну а раз его день, то должен же ему Хикару выпасть!

Нет, не должен; опять не Хикару ему достался, а достался ему индус с рейтингом 3017 и с таким длинно-невыговариваемым ником, что я предпочитаю называть его просто индусом. «Ну всё, ребята, кончилось наше везение. Сейчас нас прихлопнут», - с мрачноватой улыбкой объявил своим зрителям Николай. Рейтинг за 3000 – это уже не просто топ, это шахматный Олимп. Здесь обитали Хикару, Нежный и прочие ребята, чьи фамилии не просто были на слуху, но принадлежали к миру классических шахмат, к миру телетрансляций, а не каких-то там стримовых турниров. Но, раз выпал трех-тысячник, значит, надо играть с трех-тысячником. К тому же в случае невероятной победы он получал аж +15 баллов, а в случае поражения почти ничего не терял (терял всего один балл). Неплохой расклад. «Ну ладно, постараюсь продержаться ходов десять-пятнадцать», – продолжал заранее укладывать себя на лопатки Николай, но не совсем в «режиме нытика», а скорее этак фаталистично-добродушно – так же, как и ранее в игре с Нежным. Включая нытика, Николай всё же втайне рассчитывал на победу, добродушная же фаталистичность неизменно приводила к проигрышу. Индус, как ему и положено, разыграл старо-индийскую партию. Хм, эту партию Николай знал хорошо – здесь он был теоретически подкован. Дело в том, что этот вариант часто играл Фишер, а Фишер, наряду с Талем, был любимым шахматистом Николая. За что он любил Фишера? За то же, за что и Таля. Николай делил всех шахматистов на «творцов» и на «компы». «Творцы» создавали на доске красоту, «компы» считали варианты. Величайшие шахматисты, как правило, относились Николаем к «компам» – олицетворением чемпиона-компа Николай считал даже не Каспарова, а более раннего чемпиона мира и, кстати, учителя Каспарова – Ботвинника. Именно Ботвинник и поставил шахматы на научные рельсы, и объективно это оказался наиболее плодотворный путь. Ботвинник, Карпов, Каспаров, сегодня Карлсен – все они были «компами». Таль не был, Таль был творцом шахматной красоты. Фишер… Фишер, пожалуй, был и компом, и творцом. Его теоретическая подготовка была образцовой для своего времени, недаром он проводил за доской целые сутки. И все-таки было в нем что-то такое человеческое, какой-то надлом, который, вероятно, и сводил, а в итоге свел его с ума, – но зато этот же надлом порождал на доске и завораживающую необычность. Сбой программы, ставящий расчет на службу импровизации. Каким бы теоретически-подкованным ни был Фишер, для Николая он в первую очередь оставался художником, а не человеком-компом. И Николай хотел быть художником. Да и что за радость быть компом в эру, когда компы давно доказали свое полное шахматное превосходство над человеком. Сегодня ни один чемпион даже и не заикается о том, что он мог бы бросить вызов машине. Быть человеком-компом в эпоху компов – значит быть очень плохим, слабеньким компом. А потому – да здравствует красота! Пусть ошибочная, но столь прекрасная красота. Так рассуждал Николай. И считал варианты, разбирая партии Фишера в старо-индийской защите.

И вот теперь он попал на играющего старо-индийку индуса. «Ну что ж, сыграем. Сейчас слон растопчет моську. Я, конечно, немного полаю, но вряд ли он услышит мои потявкивания. И все-таки я потявкаю», - еще раз уложил себя на лопатки Николай. Противостояние слона и моськи началось.

Постепенно на доске образовывался красивый шахматный узор, каждый новый ход мог испортить его, а мог добавить ему эстетики; в хороших ходах была какая-то магия, делающая расстановку фигур эстетически приятной – так иногда хотелось думать Николаю. Но эстетика эстетикой, а надо еще точно знать, какие ходы можно делать, а какие нельзя. С этим было туговато. Его соперник знал теорию на «отлично», он – в лучшем случае на «хорошо». «Главное, не торопись, – говорил Николай себе и зрителям. - Тут не надо торопиться – не тот у нас соперник». И Коля не торопился и даже пару раз, уже собираясь сделать ход, который он наверняка бы и сделал в обычной партии, он вдруг останавливался и, приговаривая: «Ты туда не ходи, ты сюда ходи, а то снег башка попадет, совсем мертвый будешь»[17], в последний момент вместо коня ходил слоном или вместо одной пешки двигал другую. Что-то как будто подсказывало ему сделать именно такой, а не другой ход, и при этом он чувствовал, что голова его работает с предельным напряжением и даже со значительной перегрузкой. Он чувствовал себя атлетом, который обычно работает с пятикилограммовыми гантелями, а сегодня взял в руки гантели килограмм по десять. Он также чувствовал, что пораженческое фаталистическое добродушие, с которым он начал партию, сменилось на предельную сосредоточенность. Почему бы ему и не поиграть с индусом? Он не может играть с трех-тысячником? Ну, хоть один-то раз да может. Может, и может. Надо попробовать. «Так, что там у нас? Всё еще я держусь. Странно, но я всё еще держусь». Одно было плохо – таяло время, что, однако, не мешало Николаю мгновенно подбирать соответствующие случаю кино-цитаты: «Время – деньги; как говорится, когда видишь деньги, не теряй времени»[18], что в переводе на шахматный язык означает: «Хочешь выиграть в блиц – соображай быстрее». И торопиться нельзя, и медлить тоже нельзя. «Куды крестьянину податься?»[19]. Да, равновесие на доске он вроде бы держал, но затрачивал на обдумывание каждого хода раза в два больше времени, чем его соперник; когда у Николая оставалось две минуты, у индуса было две с половиной; когда у Николая осталась всего одна минута, у индуса было две. Плохой расклад. Скоро придется торопиться, и он наверняка допустит неточность, а индус, конечно же, не Наташа, индус не пожалеет его. Позиция оставалась сложной, каждый новый ход требовал времени на обдумывание. Пятьдесят секунд осталось, сорок, тридцать пять. Что делать? Николай точно не знал и просто переставил слона с поля f3 на поле e4. Такой себе нейтральный ход, отдающий инициативу сопернику. «Пусть он что-нибудь сделает, а я тогда отреагирую», - как бы говорил Николай. Индус тоже сделал нейтральный выжидающий ход. Чтобы сберечь время, Николай вернул слона с поля e4 на поле f3. Индус задумался. Думал секунд двадцать, но сделанный им ход подсказывал, что он не очень понимал, как ему развивать атаку. Тогда Николай, не потратив и секунды и даже получив еще добавочную секунду за мгновенный ход, снова переставил слона на e4. Индус, о счастье, снова задумался. Николай с радостью смотрел, как соперник догоняет его по времени. У него осталось 37 секунд на раздумья, у индуса - минута. После еще трех туда-сюда (с f3 на e4, и с e4 на f3) перемещений слона, у него уже было 40 секунд, и у индуса – тоже сорок. Но главное – настроение. Николай, не видя соперника вживую, чувствовал его растерянность. Тот не знал, как ему реагировать на топтание на месте Колиного слона. Коля это понял и продолжал азартно топтаться на месте. Вот уже у индуса всего лишь двадцать секунд, а у него – аж 45. Так играть можно. Так можно играть. «Смотрите, его время тает, а он не знает, что делать. Неужели…». Но об этом, то есть о возможности победы, Николаю хотелось заикаться не больше, чем шахматистам-чемпионам - о возможной победе над компом. Когда у индуса осталось десять секунд, он, видя к чему всё идет, решил ускориться и тут же допустил ошибку, то есть сделал именно то, что должен был сделать Николай – ошибся из-за спешки. Николай тут же почуял возможность атаки, и вот уже его ферзь в опасной близости от короля индуса. Вот уже и его слон, тот самый, который топтался на месте, перекрывает королю возможность бегства, вот уже и его ладья готова поддержать матовую атаку. В игре с любым другим соперником Николай сказал бы, что песенка соперника спета. Но тут… Он всё еще отказывался верить. Невозможно было поверить в то, что он может выиграть, но невозможно было поверить и в то, что он не дожмет индуса в такой позиции. Какая-то из двух невозможностей должна была стать реальностью. Индус между тем продолжал обороняться и не собирался выкидывать белый флаг. «Прижали мы его, - почти кричал Николай. - Ой, прижали. Но он не сдается. Что же делать? Не может быть, чтобы тут не было мата. Тут он, чую я его. Чую, но еще не вижу... У него всего пять секунд осталось, а у меня еще двадцать. Шах! Шах! Еще шах! Почему он не ходит? Почему он не ходит? Почему? Это же не шах, а мат! Мат! Вам мат, товарищ индус! Победа! Побееееда! Я выиграл!!! Выиграл у трех-тысячника! Вот так вот. А вы говорите, Коля – любитель. А вы говорите, Ёжик не знает теории. А вы говорите… Да говорите, что хотите, а я выиграл у трёх-тысячника! И кто тут моська, а кто – слон? Это мой слон стал настоящим слоном. Настоящим индийским слоном, затоптавшим индуса». Николай еще довольно долго оглашал эфир победными воплями, а немного успокоившись, он подвел радостный итог: «Мой рейтинг теперь - 2528. А какое место в турнире я занимаю? У меня семь очков из восьми. У первого места, а на первом месте, естественно, идет Хикару – 7.5 очков. Я делю второе место с группой профи уровня Нежного и Помнящего. Неплохо, правда? «Еще немного терпения, и вся Вселенная будет у моих ног! Ха-ха-ха!» – не отказал себе в удовольствии по-фантомасовски зловеще рассмеяться Николай. Да, «Фантомас» - это не советский фильм, но настолько популярный в Союзе, что может сойти и за советский.

Пришло время перерыва. Слава богу, а то прямо сейчас он элементарно не смог бы сыграть еще одну партию. Он был эмоционально опустошен. Ему нужна была пауза. Но если уж тебе везет, то везет во всем. Ему нужна была пауза, и он ее получил. Пятиминутный перерыв.

Николай оторвался от компа и пошел на кухню попить чаю. Включил чайник. Достал чашку из шкафа. Он вдруг поймал себя на мысли, что предметы вокруг него кажутся ему нереальными. Эта мысль уже не раз посещала его и раньше – во время перехода из одной реальности в другую – из мира виртуальных шахмат в мир реальных вещей. Эти две реальности не дополняли, но зачеркивали друг друга. В мире, где реальной была виртуальная доска - чашки, столы и прочая материя исчезали; в мире, где реальной была материя, исчезала виртуальная шахматная доска. Стоило ему погрузиться в реальность кипящего чайника, и всё, что происходило там, в инете, казалось призрачным, несущественным, далеким. Стоило ему погрузиться в мир шахматных баталий, и несущественным становилось всё остальное. Но сейчас Николаю было не до философствований. Попив призрачного чая, он поспешил вернуться в реальность шахмат.

Семь очков из восьми – это серьезно. И вообще, это ведь его личный рекорд – больше семи очков за турнир он никогда не набирал. А тут – набрал в восьми турах из одиннадцати! Да, видно сегодня действительно ЕГО день. Но с кем ему придется играть в девятом туре? Ну, Хикару, пора уже! Нет, опять не Хикару. ««А где бабуля? – Я за нее»[20], - с грустью процитировал всем известные слова Николай. - Опять за бабулю-Хикару кто-то другой со мной играть будет». На этот раз жребий свел Николая с неизвестным ему русским гроссом под ником Pavlov - с рейтингом 2927. Тоже почти трех-тысячник. Одного он побил, может, и второго побьет? Но Николай не чувствовал в себе необходимого запала, чтобы совершить второй подвиг подряд – пусть бы и после перерыва. Ну да там пойдет как пойдет, может быть, второе вдохновение откроется во время еды. Николай сидел и ждал, пока Павлов сделает первый ход (он играл белыми). Пошел отсчет времени: 2.59, 2.58, 2.55. Павлов не делал хода. 2.40. 2.30. Никаких движений. Две минуты, минута пятьдесят. Тишина. Неужели? Да, такое случалось. Перерыв – вещь коварная, возможно, что-то помешало Павлову вовремя вернуться к компу. Скорее всего его как раз украла первая, реальная реальность. Может быть, кто-то позвонил ему и звонок оказался очень важным; может быть, ему срочно понадобилось куда-то идти, да мало ли что могло случиться? А может, он просто припоздал и сейчас сделает первый ход, – но даже в таком случае времени у него осталось всего лишь минута (против трех у Коли), а имея преимущество в две минуты, Николай вполне мог рассчитывать на победу и в игре с трех-тысячником. Вот уже у Павлова осталось всего пятьдесят секунд, вот уже и всего сорок, тридцать, двадцать, десять, пять. Всё, конец партии. «Победаааа! Вам мат, товарищ Павлов, хоть вы и не явились». Да, не совсем это честно, но – по правилам. Не явился – проиграл. А уж по каким причинам не явился – это никому, кроме Павлова, неведомо. Рейтинг Николая взлетел еще на 14 единиц и составил 2 542 балла. А в турнире он уже набрал, страшно сказать – восемь очков из девяти.

Плюс он заработал еще один непредвиденный перерыв и мог спокойно наблюдать, как идут рубки на других досках. Заодно можно было зачитать донаты. «Так, Михаил прислал мне 300 рублей с просьбой передать привет его жене, Люсе. Что ж, Люся, передаю вам привет от Михаила. Антон Андронов прислал 500 рублей. Он пишет: «Я пришел домой в понедельник, я включил компьютер, я смотрю Николая, Николай победит всех! Если вы не поняли, то это стихи». Да, признаться, я не совсем понял, что это стихи, но… почему бы и нет. Спасибо, Антон». Да, иногда обязанность зачитывать все донаты и отвечать на них была довольно-таки тягостной. Николай терпеть не мог передавать приветы (ну что за пошлость!) и всегда с опаской относился к присылаемым стихам. Стихи Антона еще были настоящим поэтическим шедевром – по сравнению с некоторыми другими присылаемыми виршами. Ну да сегодня он в отличном настроении. Сегодня его день, так что он зачитает всё, что угодно, кроме разве что призывов к насильственному свержению власти, а иногда и такие донаты приходили. 300, 500, 350 рублей, 200. Так, небольшими ручейками пополнялась донатная река. За сегодняшний стрим он уже наверняка не меньше своей нормы в пять тысяч заработал. Жить можно. Жить, как говорилось в одном фильме, хорошо, а когда у тебя не менее десятка верных донатеров и еще где-то сотня попеременных – то жить просто прекрасно! Играй себе в шахматы, то есть занимайся тем, чем тебе хочется заниматься больше всего в жизни.

Партии на других досках постепенно подходили к концу. Последними играли… – да это же Хикару! Хикару играл с каким-то безвестным счастливчиком с рейтингом 2 550, то есть почти с таким же рейтингом, как и у него, Николая. Ну почему этому гаду… счастливчику Хикару попался, а ему – нет? Ну почему? Жутко несправедливо! Партия уже подходила к концу, Хикару добился тотального перевеса и его сопернику давно пора было сдаться, но он продолжал тянуть резину, канителить, мешкать, в общем, продолжал бессмысленно отсрочивать неизбежное поражение. Вот уже у Хикару две проходные пешки, могущие в любое мгновение превратиться в двух ферзей, а этот – знай себе не сдается. Вот уже у Хикару три проходные пешки, а вот уже и четвертая. Сдался? Нет, не сдается. Тогда Хикару перевел одну из проходных пешек на первую горизонталь и превратил ее… нет, не в ферзя, а в коня. Так иногда делают – иногда ради шутки, а иногда ситуация подсказывает, что более эффективно превратить пешку не в ферзя, а в другую фигуру. Но Хикару, конечно, шутил, и одним конем он не ограничился, превратив в коней все четыре проходные пешки, после чего он отправился матовать своего по-ослиному упрямого соперника четырьмя конями. Николай от души смеялся, наблюдая за этой первоклассной комедией. «Лошадьми ходи, век воли не видать… Ну Хикару, ну дает! Красавец». Мат не заставил себя ждать. Все партии девятого тура закончились. Началась жеребьевка десятого, предпоследнего тура.

Николай превратился в оракула и возвестил: «А теперь Хикару! Я сказал - Хикару![21] Да, ребята, у меня предчувствие. Сейчас мне Хикару выпадет. Не может не выпасть. Я это чувствую. Сами сейчас увидите. Итак…»

Fedot. Только не это! Ну почему Федот! Но тут никак не обойтись без предыстории. Федот был, что называется, хейтером Николая, его персональным троллем. Довольно известный гроссмейстер, по-настоящему его звали Михаил Федотов. Участвовал в ряде международных турниров, играл с самим Карлсеном. Да, проиграл, но – играл. Не какой-нибудь там блиц в инете, а в самые что ни на есть классические шахматы на реальной доске с Карлсеном играл. За что он так невзлюбил Николая? Ну, тут как раз всё было ясно – Федот Николаю завидовал, по-черному завидовал, по-чернейшему; завидовал, почти даже и не скрывая своей зависти. Основание же для зависти было то, что рейтинг Федота был почти на 200 баллов выше, а подписчиков у него было раза в три меньше. У Николая к настоящему моменту было уже более тридцати тысяч верных зрителей, у Федота не было и десяти. Вот это-то его и злило. Бесило. Выбешивало просто. И уж он не упускал ни единого случая, чтобы задеть Николая, пройтись по его личности, втоптав ее в грязь. А случаи предоставлялись довольно часто, ведь если Николай мечтал сыграть с Хикару, но никак не мог с ним пересечься, то точно так же он мечтал не пересекаться с Федотом, но попадал на него с регулярностью, которую трудно назвать завидной. Результат их столкновений всё время был один и тот же – Федот громил Николая. К настоящему моменту счет их личных встреч был 9:0 в пользу Федота. В тяжелые моменты жизни Николай не то чтобы любил, но иногда чувствовал потребность пересматривать их встречи под комментарий Федота, чувствовал неодолимую тягу посмотреть на себя глазами своего злейшего врага - для того, чтобы уж довести свою боль до предела, опуститься на самое дно депрессии, а почти у всякого человека есть эта не совсем понятная потребность – расчесать свои болячки. «А, опять этот Ёжик мне попался. Какой он там ёжик – чудик он, а не ёжик. Чудик мне опять попался, – так обычно начинал свой комментарий Федот. – Ну, это ненадолго. Сейчас мы с ним быстро разберемся… Так, он ходит конь f2. Во, чудила, дети знают, что в такой позиции надо играть слон g5. Сейчас мы его накажем. Наказали. Теперь уж ему не спастись. Наверное, сидит там, ноет по привычке, перед публикой заискивает, в надежде, что ему донатик скинут. Конечно, сегодняшней публике кривляния дилетанта смотреть интереснее, чем грамотную игру профессионала. И откуда он выполз, этот Коля Чудик? Какое у него звание? На каких турнирах он играл? Вот я, например, играл на таких-то турнирах, а один раз и с самим Карлсеном (едва ли был хоть один стрим, во время которого Федот не вспоминал, что когда-то он играл с Карлсеном). Да, я играл с Карлсеном, а этот чудик с кем и когда играл? В вагоне поезда с попутчиками? В скверике со старичками? А вот теперь все эти дилетанты из сквера выползли в инет и не дают нормально играть профессиональным игрокам. Что он там придумал? Коня жертвует. Съедим коня. Я не ребенок, чтобы меня такими жертвами смутить. Остался ты просто, Колюня, без коня и без компенсации. Ну, чудик - он и есть чудик, что с него возьмешь. О, он еще и в матовую атаку идти хочет. Да нет, чудила ты этакий, это тебе сейчас мат будет. А, вот он уже и сдается. Надеюсь, в следующем раунде мне достанется соперник, умеющий играть… Да, в чате мне пишут, что рейтинг, мол, вещь объективная, и что у чудика все-таки рейтинг не такой и плохой. Ребята, вы что, всерьез думаете, что он играет на уровне близком к 2500? Не смешите меня. Откуда же рейтинг? А вы мозгами-то пораскиньте. Откуда у всех этих ноунеймов из инета появляется рейтинг? Да, правильно – чи́тер. Конечно, читер. Тут и двух мнений быть не может – вы только на его бегающие глазки посмотрите. Куда они бегают? – правильно, подсматривают подсказку из компа – некуда им больше бегать. Ладно, хватит об этом чудике, не стоит он того. Мне только жалко ту сотню человек, которая, как говорят, его смотрит. Впрочем, такие же чудики, как и он сам, наверное, так что и нечего их жалеть», - так или примерно так завершал Федот описание очередной встречи с Колей Ёжиком, в которой он в очередной раз уверенно побеждал "чудилу". Я же тем временем вынужден сделать очередное лирическое отступление.

Читер. Говоря о шахматах, невозможно пройти мимо этого слова. Читер – обманщик, в шахматах читер – это тот, кто использует подсказку компьютера, а подсказки компа в шахматах – вещь даже более страшная, чем использование самого эффективного допинга в других видах спорта. С допингистом все-таки еще можно соревноваться, но с компом не посоревнуешься. Комп почти с одинаковой невозмутимостью съест и стримера, и Магнуса Карлсена. Проблема состояла в том, что в онлайн турнирах распознать читеров было очень непросто, а контролировать их появление и вовсе невозможно. Были, конечно, некоторые косвенные признаки, по которым читеры распознавались, но чаще всего аргументация в пользу читерства сводилась к тому, что «он просто не может играть так хорошо». Но это, понятное дело, не очень хорошая аргументация. Правда, если кто играет онлайн для зрителей, тут уже можно смотреть – и именно на глаза играющего – не бегают ли они туда-сюда в поисках подсказки. Конечно, в отношении Николая такого рода подозрения были абсурдны. Николай был из тех игроков, которых никто и никогда не заподозрил бы в читерстве. Никто, если бы не было завистливого Федота. А так, когда хотя бы один небезызвестный человек из раза в раз повторяет какой-то тезис, то за ним этот тезис невольно начинают повторять и другие. Например, нет никаких разумных сомнений в том, что «Тихий дон» написал Шолохов, но вот Солженицын вбросил в общественное пространство версию, что Шолохов «украл» рукопись у неизвестного автора – и эта версия до сих пор гуляет. Кстати, основной аргумент Солженицына был тот же, который обычно используют против читеров – Шолохов, дескать, просто не мог написать такой сильный роман, как «Тихий дон»; он, мол, был для этого еще слишком молод. Аргумент несостоятельный, конечно, – и тем не менее никаких других весомых аргументов в пользу «читерства» Шолохова пока что никто не придумал. Вот и Николай был таким же читером, как и Шолохов. Сам он, кстати, подозревал в читерстве Федота – уж больно высоко тот иногда поднимался по турнирной лестнице и у него как раз-таки иногда весьма подозрительно бегали глазки. Но эта старая история. Почему я играю хорошо? Потому что я хорошо играю. А почему он играет хорошо? Потому что он читер. Невозможность адекватного контроля за читерами порождала всеобщую подозрительность. Любой игрок, добившийся результата чуть более высокого, чем ему вроде бы полагалось, тут же вызывал поток однотипных высказываний в свой адрес: «Ясное дело – читер». И глазки у него начинали бегать, и паузы он какие-то подозрительные брал, и процент точности ходов у него до странности высокий, и т.д. и т.п. Любой профессионал, проиграв любителю в инете, почти на автомате говорил, что проиграл читеру. Что ж, в девяти случаях из десяти профи, скорее всего, был прав.

Сделав это необходимое отступление о читерстве, я возвращаюсь к партии Федот-Николай – десятой партии в турнире и одновременно десятой партии между ними. Николай, всегда говорливый, замолчал. С некоторых пор он играл, а точнее, проигрывал Федоту молча. Не хотел он попусту тратить нервную энергию. Посидеть, помолчать, проиграть, а уже в следующей партии превратиться в нормального разговорчивого Николая. Федот, конечно, узнал и про это, и частенько ехидно комментировал: «Этот чудик наверняка опять молчит. Будешь молчать чудик, денежку не заработаешь. Публика любит, чтобы ее забалтывали. Правда, какая там у чудика публика! Сотня человек, да и та скоро разбежится». Но аудитория чудика всё росла, что делало нападки Федота всё более злыми.

Но снова вернемся к их десятой партии. Федот играл белыми, Николай – черными. Федот пошел d4 – Николай ответил конь f6; с4 - с5; d5 – b5. И снова на доске вырисовывается причудливый шахматный узор, и снова Николай смотрит, как бы ему не испортить этого узора. Через несколько ходов он обнаружил, что его пешки выстроились довольно необычным образом: две пешки стояли рядом друг с другом - на d4 и на с4, и еще одна стояла под пешкой с4 - на c5. Таким образом, если поставить пешку еще и на d5, то получится что-то очень странное, – четыре пешки образуют квадрат. Николай даже не стал раздумывать, целесообразно ли строить такое странное здание, он просто взял да и поставил пешку на d5. И тут же сказал с улыбкой, прервав свой обет молчания: «Черный квадрат Коли Ёжика. Красиво выглядит – да?». Чат тут же ожил и подтвердил, что построение пешек выглядит обалденно красиво, а один пользователь написал, что если Николай выиграет у Федота, то он задонатит ему двадцать тысяч рублей. Но Николай не видел всего этого – на время игр он отключал чат, да и вообще он не думал о победе, он просто любовался созданным им на доске произведением абстрактного искусства. «Красиво, красиво выглядит. Не знаю, насколько эффективно такое построение, но – очень красиво выглядит, а красота важнее всего. «Искусство – это единственная непреходящая ценность», - как говорил следователь Мячиков[22]. А рейтинг – сегодня повыше, завтра пониже. И пусть Федот подавится своей десятой победой. Зато я нарисовал черный квадрат, а ему… ему никогда не нарисовать ничего подобного. Из завистников никогда не получается творцов. Да, Федот, я давно вам хотел «один умный вещь сказать, только вы не обижайтесь»[23], а хотите, так и обижайтесь. Так вот, я хотел вам сказать, что вы – завистник, самый обыкновенный завистник. Сейчас вы этого не слышите, но вы ведь наверняка посмотрите эту партию, ну или вам доложат. А теперь давайте, демонстрируйте свой штампованный, вызубренный в шахматной секции, никому не интересный класс гросса средней руки, когда-то там сыгравшего с Карлсеном. Да, вы сыграли с Карлсеном, а я нарисовал черный квадрат. Вы захлебываетесь в собственной желчи, а я создаю Красоту. Вы сейчас выиграете, конечно, но я… но я создал Красоту. Черный квадрат Коли Ёжика. Любуйтесь».

Однако дальнейшее развитие партии показало, что Красота, очевидно, связана с эффективностью значительно прочнее, чем это обычно принято считать. Черный квадрат смутил Федота не менее, чем ранее смутило индуса топтание на месте староиндийского слона. Не знаю уж, что там Федот вещал на своем стриме, как он насмехался над очередным чудачеством чудика, но подобрать ключик к образовавшейся в центре доски черной крепости он не мог. На Николая же снизошло нечто вроде просветления; он пребывал в чем-то наподобие шахматной нирваны. Он был умиротворенно спокоен и быстро, но и как-то неспешно реагировал на каждый судорожный ход Федота. Он был похож на воскресшего Нео из «Матрицы», осознавшего себя избранным и спокойно ловящим летящие в него пули, а то и останавливающего их одним взмахом руки. И, как и Нео, он был неуязвим. Дело неумолимо шло к его победе, но когда ты пребываешь в нирване, то и победа не кажется чем-то очень значительным - по сравнению с нирваной. Николай не чувствовал никакого побуждения к мести Федоту, он просто доводил игру до логического конца – до победы. И победа пришла, и Федот разразился очередными проклятиями по адресу этого «стопроцентного читерка, этого фокусника, этого недоучки, этого…», а Николай из своей нирваны совершенно спокойно констатировал, что он набрал девятое очко из десяти возможных, а его рейтинг подскочил аж до 2553 баллов. Из состояния нирваны его вырвал ранее обещанный, а теперь материализовавшийся донат в двадцать тысяч рублей. «За победу над Федотом», - гласило сообщение под донатом. Николай опешил и поначалу смог лишь выдавить из себя невнятное «Спасибо», но потом высказался более пространно: «Будем считать, что я вам продал за 20 000 нарисованный мною черный квадрат. Для картины это недорого, картины за миллионы долларов продают. Но это шутка, конечно, а если серьезно, то я в первый раз в жизни такой крупный донат получаю. И в первый раз в жизни я набрал столько очков. И в первый раз в жизни я обыграл Федота. А вы знаете что? Вы знаете, что я претендую на победу в турнире? Если я выиграю в последнем туре, то выиграю и турнир. Тоже в первый раз в жизни. Выиграть «Титулованный понедельник»! Ну а почему бы и нет? Сегодня мой день, сегодня определенно МОЙ день. Ну, кто там мне под горячую руку попадется? Жду, жду».

До жеребьевки последнего, одиннадцатого тура осталось три секунды, две, одна, и Николаю выпал… вы уже, конечно, догадались кто – Хикару. Несколько секунд Николай молчал. Потом несмело произнес: «Хикару». Потом чуть посмелее: «Я играю с Хикару». И, уже совсем осмелев: «Я играю с Хикару, друзья. Кто-то там наверху устроил всё наилучшим образом. Победить идиота Федота, победить великого Хикару и выиграть турнир. Так и будет. Все мои мечты сбудутся разом. Как говорилось в одном фильме: «Все звезды светят мне, а все банки платят мне»[24]. Поехали!». Хикару пошел e4. Николай ответил e6. Хикару пошел d3. Николай хотел ответить d5, но тут…

Но тут… Но тут… Но тут… Нет, не могу сказать, что произошло, - так это больно. Но сказать всё равно надо, ведь каждый рассказ нуждается в доведении до логического конца. Но тут снова вырубился свет.

Вдоволь отбесившись, Николай безвольно обмяк в кресле и взглянул куда-то вверх, но не на потолок, а туда, где по всеобщему молчаливому согласию обитает Верховное Существо.

- Да, прихлопнул-таки Ты меня, - тускло прошептал он. - Вам мат, товарищ Ёжик.

Так закончился «Титулованный понедельник».

[1] Фраза из фильма Александра Серого «Джентльмены удачи».

[2] Фраза из фильма Александра Серого «Джентльмены удачи».

[3] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука».

[4] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика».

[5] Фраза из фильма Марка Захарова «12 стульев».

[6] Имеется в виду фильм Эльдара Рязанова «Зигзаг удачи».

[7] Фраза из фильма Алексея Балабанова «Жмурки».

[8] Фраза из фильма Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля».

[9] Фраза из фильма Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя».

[10] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».

[11] Фраза из фильма Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя».

[12] Фраза из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце».

[13] Фраза из мультфильма Фёдора Хитрука «Винни-Пух и день забот».

[14] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».

[15] Фраза из фильма «Первая перчатка».

[16] Имеется в виду фильм Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию».

[17] Фраза из фильма Александра Серого «Джентльмены удачи».

[18] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука».

[19] Фраза из фильма «Чапаев».

[20] Фраза из фильма Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика».

[21] Чуть переделанная фраза из фильма Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя». Там говорится: «А теперь Горбатый! Я сказал - Горбатый!».

[22] Фраза из фильма Эльдара Рязанова «Старики-разбойники».

[23] Фраза из фильма Георгия Данелия «Мимино».

[24] Фраза из фильма Юлиуша Махульского «Ва-банк 2, или ответный удар».

Кара-каратель (Небесный Кара)

Глава первая. Чаша переполняется

Крыша многоэтажного дома. Около самого края крыши стоит горообразный мужчина; он держит за ногу маленького мальчика, угрожая сбросить его вниз. Мальчик отчаянно извивается и кричит. Рядом в руках двух мужчин еще неистовее извивается и вопит женщина, явно мать мальчика. Неподалеку идет разговор между двумя мужчинами, один из них - маленького роста – главный преступный авторитет всего мегаполиса. Его зовут Арсен. Разговаривает он с отцом мальчика, который, разумеется, умоляет его отпустить ребенка. Отца тоже держат двое.

- Отпустить ребенка? – спокойно переспрашивает Арсен. – Да ради бога. Ты отдаешь мне деньги, я отдаю тебе ребенка.

- У меня нет, нет таких денег. Я сто раз уже сказал, что нет у меня таких денег! – отчаянно выкрикивает отец мальчика. – Дайте мне отсрочку или дайте мне какое угодно задание. Я сделаю всё, что могу, но отпустите его, это же… На такое даже звери неспособны! Вы меня, меня лучше убейте, но нельзя же так с ребенком…

- Почему нельзя? – спокойно парирует Арсен. - Никогда я не понимал этих «нельзя». Стариков и детей трогать нельзя. А то еще и женщин нельзя трогать. А почему нельзя? Что такое случится, если сейчас ваш ненаглядный сынок полетит вниз? Мир не дрогнет, не изменится. Ничего особенного не произойдет. Для вас, конечно, вселенная рухнет, но ваша вселенная это всего лишь ваша вселенная, в масштабах Вселенной она большого значения не имеет. К тому же всех этих псевдо-трагических эксцессов можно избежать. Я даю тебе последний шанс. Ты отдаешь мне деньги, я отдаю тебе ребенка.

- Да нет у меня таких денег! – с надрывом всхлипывает отец.

- Тогда извини, - равнодушно говорит Арсен и поднимает руку вверх. Горообразный мужчина, стоящий у края крыши и держащий мальчика, разжимает пальцы руки. Мальчик пропадает из поля нашего зрения. Женщина, мать мальчика, до этого неистово бившаяся в руках держащих ее мужчин, издав последний вопль, адекватно описать который невозможно, безвольно замирает. Отец мальчика тоже затихает и, как бы не веря произошедшему, смотрит в сторону исполнителя убийства. Тот неторопливо подходит к боссу. Его каменное лицо ничего не выражает. Его горообразная туша возвышается над всеми.

- Молодец, Го́ра, - говорит невысокий Арсен, на фоне Го́ры выглядящий совсем уж лилипутом. – Никто не хотел браться за эту работу. Тоже, наверное, думают, что «нельзя». Трусы. Один ты берешься за такие дела.

- Работа как работа, - лаконично отвечает громадный Го́ра.

- Именно, - соглашается с ним Арсен. – Ладно, пойдем. Всех касается.

- А что с ними делать? – спрашивает Го́ра. Под «ними», очевидно, подразумеваются отец и мать мальчика.

- Что с ними делать? – задумчиво протягивает Арсен. – Что с вами делать-то, а? – спрашивает он у отца мальчика, который невидящим взором смотрит в одну точку – туда, где у края крыши совсем недавно стоял Го́ра с его сыном. – Не отвечает. Сам виноват. Ведь есть у тебя где-то деньги, я знаю. А теперь вот думай, что с тобой, да еще и с твоей женой делать. Убивать я вас не стану – вы и так уже убиты, зачем лишний грех на душу брать? Грех… Нет никаких грехов, есть лишь различные способы решения проблем. Ты не отдаешь деньги, я беру твоего сына. Тогда ты отдаешь деньги. Впрочем, в твоем случае – всё равно не отдаешь. Жадина ты, сам виноват. Деньги сохранил, а сына лишился. Но видишь, я был прав – ведь действительно ничего ТАКОГО не произошло. Ваш мир рухнул, но мир в целом не изменился.

В этот самый момент город освещается яркой вспышкой и как будто даже сотрясается.

- Что это? – недоуменно спрашивает Арсен.

- На грозу похоже, - отвечает ему Го́ра, однако как-то неуверенно.

- Какая гроза, сегодня ни облачка не было!

Некоторое время все стоят и настороженно прислушиваются и смотрят – не случится ли чего еще, но более ничего не случается.

- Ладно, пошли, - отдает приказ Арсен, и все бандиты уходят, оставив на крыше распростертую женщину и застывшего мужчину.

Глава вторая. Арсен философствует

Арсен закрыл за собой дверь своего рабочего кабинета, служащего одновременно и квартирой. Целый день он ждал этого момента – когда все дела будут сделаны, он останется один в своем кабинете-квартире, достанет из шкафчика бутылку своего любимого коньяку и хлопнет рюмашку. Время высоких технологий: всего лишь нажатие кнопки приглушало свет, выдвигало из стены кровать, раскрывало специальный шкафчик со спиртным и вообще делало обстановку кабинета более интимной, домашней. Сегодня был тяжелый день. Хотя почему тяжелый? День как день, но на душе почему-то было тяжело. Мальчик улетел вниз. Эта сцена не вызвала у него никаких эмоций. Правильно Го́ра сказал – работа как работа. Отчего же так тяжело на душе? Как там Пушкин говорил: что же мне так больно и так грустно? Или «так трудно»? Или это Лермонтов говорил? Да какая разница! Арсен улыбнулся – он любил огорошивать своих «пацанов» цитатами из классиков. Цитаты его, как правило, были неточны, но его пацаны этого не знали – да и откуда им знать? Они, что называется, университетов не кончали, в квартирах по пятнадцать комнат с ванными не жили. А он университет кончил. Он даже диплом вполне самостоятельно написал на какую-то мудреную тему – и даже диссертацию почти защитил. Как там его диплом назывался: «Критика Критики практического разума». Да, он с самим Кантом спорил, он доказывал, что Кант со своим категорическим императивом категорически не прав. Людей, видите ли, нельзя использовать как средство. Да только как средство их и можно использовать! – на другое они не годятся. Впрочем, против классической формулировки категорического императива Арсен почти не возражал. Как там Кант говорил: поступай так, чтобы максима твоей воли могла иметь силу и значение всеобщего закона. Неплохо сказано, но следовало внести небольшую правку и сказать: пусть твоя воля будет законом для всех других! И вот уже воля, из подчиненной какому-то непонятно-несуществующему абстрактному законодательству, превращается во вполне конкретную и самостоятельную волю-законодателя. Вот как надо! Надо творить закон, а не подчиняться ему. Ничего-то этот девственный Кант в жизни не понимал, как и все философы, впрочем. Все они девственники, рассуждающие о любви, ни разу не побывав в кровати с нормальной девахой. Платоны, идеалисты хреновы. Один только Ницше умно рассуждал, да и тот с ума сошел. Оно и понятно – придя к таким мыслям, к каким пришел Ницше, надо было завязывать с философией, а он в ней окончательно увяз – ну и сбрендил, конечно. И поделом. Если бы все философы сошли с ума, то мир стал бы хоть немного, но разумнее.

Да, Арсен и Канта, и Платона, и Ницше читал, Арсен и Аристотеля мог при случае процитировать. Да, когда-то он мог цитировать классиков куда точнее, чем сегодня. Сегодня он цитировал только по памяти, по старому увлечению. Книг он не брал в руки уже лет десять. Фильмы смотрел, но только криминальные. Да и то редко. Дел много, а дела важнее. В свое время он принципиально покинул сферу идей и окунулся в сферу действия. Он понял, что мысль вовсе не раскрывает сущность реальности, как на это претендуют философы – нет, мысль уводит от реальности в свою собственную реальность мышления. Но он хотел жить, а не рассуждать о жизни, зная, что все эти рассуждения гроша ломаного не стоят. А вот жизнь стоит. Всякий реальный поступок самоценен. Ценность действия не требует доказательств – сама ликующая жизненная сила вливает в человека уверенность в том, что он живет полной жизнью. Главное не мешать этой жизненной силе, а мешает ей опять-таки мышление. Дай только мозгу волю, и он о всякой там морали начнет рассуждать, всякую рефлексию разводить. Нет, не на того напали (рассуждал Арсен), я человек ученый, много лет учился. Действие аморально по самой своей сути, и поэтому чем аморальнее ты действуешь, тем ты эффективнее. Ну, не совсем так, конечно. Всякие там Калигулы и Нероны не очень эффективны, но это крайние случаи. Плюс есть еще всякие моралисты-ханжи, они могли бы быть неплохи, но им чаще всего не хватает артистичности Тартюфа, чаще всего они мелко плавают, измываясь над своими подчиненными под прикрытием нескончаемых моральных придирок. Мелкие тиранчики, не более. Но вот подлинно-нравственные люди – это тихий ужас. Они реально сострадают; они реально против насилия; они реально могут подставить левую щеку, получив по правой. От этих надо держаться подальше – чтобы и самому чем таким не заразиться. Главное, не поддаваться сантиментам, а поддаваться им учит как раз-таки мораль. Подлинная мораль учит жалости, превращая моралиста в поистине жалкую личность. А потому к черту мораль, и вперед – к вершинам власти. Раскольников примерно так же рассуждал, но у него кишка оказалась тонка, зато он стал героем классического романа. Вполне заслуженно. Разводишь сантименты, рефлексируешь – попадай в какой-нибудь классический роман. Он же, Арсен, хотел быть героем романа криминального – кем-то вроде Крестного отца, хотя и Крестный отец – тот еще ханжа. Наркотиками, видите ли, нельзя заниматься. Дон Корлеоне тоже Иммануил Кант в своем роде. То нельзя, это нельзя. Глупости какие! Всем можно заниматься – всем, что увеличивает власть и богатство.

Подведя итог своей жизненной философии, Арсен подошел к вожделенному шкафчику и достал заветную бутылку. Наполнил рюмку. Влил в себя дорогостоящее обжигающее тепло. Целый день он ждал этого момента, но ожидаемого удовольствия не получил. То ли коньяк подвыдохся, а скорее – подвыдохся он сам. В последнее время жизнь как-то перестала радовать его. Всё было как-то предсказуемо, что ли. Он вспомнил золотое время борьбы за власть: в каких джунглях он тогда жил, с какими леопардами сражался! Каждый день тогда можно было опасаться пули в лоб. Но он не опасался – он ничего не боялся тогда, но словно бы летел на крыльях своей удивительной судьбы. «Опасаться – значит обоссаться» – любил говорить он, неизменно вызывая неистовый смех у своих пацанов. Он уже тогда чередовал цитаты из классиков с грубыми шуточками. Цитаты его возвышали, зато шуточки делали его «своим». Полезно было и то, и другое. Нужно быть выше стада, но при этом бараны должны думать, что пастух – один из них. Баран номер один, так сказать. «Бараны» - тогда он еще называл своих грубоватых ребят-бандитов баранами. Конечно, он их презирал; конечно, они ему были не ровня. Сейчас он уже не презирал их, но даже относился к ним не без уважения. Сроднился, вероятно. Вероятно, он-таки стал бараном среди баранов. Если пастух будет презирать стадо, то он будет плохим пастухом. К тому же простые ребята-бандосы куда лучше всей этой гнилой интеллигенции. Гнилая интеллигенция – какие все-таки меткие прозвания дает народ. Он и сам в свое время прогнил достаточно, чтобы стать почти интеллигентным. Нет уж, спасибо. Мыслящие личности, мать их. Я мыслю, следовательно, существую. Вы мыслите, следовательно, вы понятия не имеете о том, что значит существовать. Существует тот, кто действует. Впрочем, он что-то тоже слишком надолго замыслился. «Кто много мыслит – у того обвиснет» - вспомнил он одну из своих самых популярных «в народе» шуток. Что ж, он не хуже Декарта умеет формулировать.

Но как он, вчерашний студент, смог пролезть в мир криминала и закрепиться в нем? Это была отдельная история, отдельный толстенный роман. Ему помог Бог, а именно Бог-изобретатель, а именно случай, если кто не понял. Он, помнится, гнил в аспирантуре, работая над диссертацией. Диссертация его шла туго, то есть сама-то диссертация была написана им довольно быстро, но вот выйти на защиту не получалось. Уперся его научный руководитель, сказал, что ТАКОЕ защищать нельзя. А ведь Арсений (тогда его звали Арсением, Арсеном он стал позже) просто подвел итог своим научным изысканиям, и итог этот вкратце сводился к пяти пунктам: 1. Действие важнее мысли. 2. Наиболее четкое свое выражение действие находит в насилии. 3. Действие вне морали – важно лишь достичь цели. 4. Всякий человек должен рассматриваться исключительно как средство достижения цели. 5. Цель всегда одна и та же – увеличение личной власти. Диссертация же была посвящена раскрытию этих пяти пунктов. Конечно, она не могла понравиться его научному руководителю, да и никакому научному руководителю. К тому же, по-видимому, его диссертация напрямую нарушала законодательство, проповедуя насилие как законное, необходимое и даже важнейшее средство достижения цели. В общем, его руководитель настойчиво подсовывал ему другую тему: что-то там вроде сравнения каких-то одних политических систем с какими-то другими. Скукоту, в общем, подсовывал. Арсений не знал, что ему делать. В любом случае, он не видел будущего ни в университете, ни вне его. Даже если бы он защитил свою диссертацию – а дальше-то что? В универе преподавать, пылью университетской пропитываться? Да ни за что на свете! В общем, непонятно, что делать. А тут его вызывает к себе… дядя. Он и знать не знал, что у него есть дядя, что у мамы, оказывается, есть брат. Вскоре выяснилось, почему этого дядю так тщательно скрывали – он оказался одним из крупных криминальных авторитетов мегаполиса. Его мать принципиально дистанцировалась от мира криминала, став приличной интеллигентной женщиной, и своего ребенка она, конечно же, тоже хотела от криминала дистанцировать. Но если племянник ничего не знал о существовании дяди, то дядя прекрасно знал о существовании племянника. Следил, можно сказать, за его успехами. И вот дядя вызывает его к себе и говорит: «Слушай, Арсений, поучился – и хватит. То, что ты диплом получил – это хорошо, мне башковитые ребята нужны. Но пора тебе делом заняться, а то закиснешь в своем универе». С этой частью речи дяди Арсений был полностью согласен, а вот последующее предложение его разочаровало: дядя предложил ему быть всего лишь кем-то вроде черного бухгалтера. В общем, с бумажками предложил работать. Но Арсений нутром почувствовал, что сейчас, именно сейчас решается его Судьба, и что он должен сразу поставить себя на правильное место, сразу же выйти на правильный путь. Поэтому он сказал дяде: «Нет, этой ерундой я заниматься не буду. Слушайте меня внимательно. Очень внимательно. Я хочу стать вашим советником… Не перебивайте меня. Я знаю, кто вы и чем занимаетесь, и меня это нисколько не смущает. Я хочу знать всё – я хочу быть в курсе всех дел. И я вам здорово пригожусь – сами увидите. Я принесу вам удачу». Дядя, с удивлением выслушав его речь, сначала крепко задумался, а потом согласился. Родная кровь, все-таки. В университете учился, все-таки. Кто знает, может, и действительно… Оказалось, что действительно. Арсений всё схватывал на лету и предлагал такие решения проблем, какие дяде и в голову не приходили. Дядю только смущала бесчеловечность некоторых проектов племянничка, но результат неизменно оправдывал избранный способ действия. В общем, очень скоро он уже не мог обходиться без помощи Арсения, а сам при этом выдвинулся в топ десять крупнейших авторитетов. Здесь победа была полной. Сложнее было с дядиными пацанами: у них Арсений не пользовался никаким авторитетом – они чуяли в нем инородное студенческое тело, он был не из их пацанской стаи. Интеллигенция занюханная. Да, это была проблема; это была проблема из проблем, как ни проблемны все проблемы. Арсений понимал, что, не имея авторитета у пацанов, он никогда не будет иметь реальной власти. Но как завоевать этот авторитет? Самому пушку в руки взять и замочить кого-нибудь? Но он не мог. Не было в нем нужной закалки. Только опозорится – и всему конец. Надо было что-то другое придумать, но что? Ничего не придумывалось. Но тут тоже помог случай, он же изобретательный Бог. Как-то раз дядя поручил ему что-то передать пацану по прозвищу Бугай. Арсений вызвал Бугая к себе и сказал, что надо сделать то-то и то-то. А Бугай фактически послал его. Очень обидно так послал – прямым текстом. Послал – и ушел. Арсений понял, что если он не отреагирует, то конец его карьере. Когда пришел дядя, Арсений сказал, что если дядя не избавится от Бугая, причем в ближайшее время, то он уходит из фирмы. Дядя попытался уладить конфликт, но Арсений наотрез отказался идти на мировую и жестко стоял на своем. Или Бугая демонстративно убирают (с ясным посланием - из-за чего его убирают), или он уходит. Дядя крепко задумался, но выбрал первое. Одного бугая всегда можно заменить другим, а вот Арсения не заменишь… Бугая убили. Арсения начали уважать. Ненавидеть тоже, но и уважать. А он сделал еще одно важное открытие: властью можно пользоваться, не имея никакого физического мужества. Как не надо быть знатоком компьютеров, чтобы включить компьютер и пользоваться им, так и не обязательно быть реально крутым пацаном, чтобы разобраться с реально крутыми пацанами. Ему не надо убивать человека, сражаясь с ним, он может просто зачеркнуть имя в блокноте, а уберут его другие. Главное – иметь в своем распоряжении действующую машину власти. В его распоряжении была такая машина; да, она была не его собственной, но она была. Этим надо было срочно пользоваться. Надо было дядиными руками и автоматами нагнать ужаса достаточно, чтобы никому и в голову не пришло относиться к нему с неуважением.

К тому моменту, как дядя умер (довольно странной смертью, хотя что тут странного! - все и всё поняли), Арсений уже и сам был в авторитете и, разумеется, именно он наследовал бизнес. Но дядина империя была мала для него, и Арсений, назвав себя Арсеном и переименовав фирму в «Арсен анлимитед», начал борьбу за криминальный трон. Он, прекрасно знавший про себя, что в нем нет ни грамма подлинной крутости, с удивлением и упоением наблюдал за тем, как он торжествует над реально крутыми ребятами, выросшими на улице. Он, всегда проигрывавший в драках, теперь запросто лупил самых отъявленных драчунов (чужими руками, разумеется, но лупил ведь). Он, никогда не державший в руках оружие, расстреливал опытнейших бойцов. А всё потому, что они, его реально-крутые противники, не видели идеальной цели – абсолютной власти, и не умели увидеть в людях лишь орудие своей воли. А он видел, а он умел. Правда, какое-то время он боялся, что обман выплывет наружу, что его раскусят, что ему просто банально набьют морду на публике (хоть свои, хоть чужие) – и конец всей его власти. Но со временем страх прошел, со временем он так сросся со своей ролью всемогущего сверх-крутого Арсена, что и вправду стал им. Привыкнув приказывать, он уже знал, что ни его голос, ни его рука никогда не дрогнут. Он уже не сомневался, что, растоптав так много людей, он навсегда заставил всех остальных уважать себя. Он, интеллигентный трусоватый мямля, стал властелином в мире волков.

Да, золотое было времечко борьбы за власть, а потом пришло еще одно золотое время – время упоения обретенной властью. Жизнь в нем буквально искрилась тогда, буквально вопила: «Ты живешь, ты живешь полной жизнью, ведь ты можешь всё». И он действительно мог всё. По своей воле он даровал людям почет или втаптывал их в грязь. Один взмах его руки рушил целые империи. Всякое брошенное им вскользь словечко становилось поводом для обсуждения во всем криминальном сообществе. Он был Богом. Или Дьяволом. Это всё равно. Главное, что он был на самом верху. Но сейчас всё было иначе. Он всё еще был на самом верху, но, вероятно, он был там уже слишком долго. Его власть была прочной, но, вероятно, слишком уж прочной. Не хватало риска, не хватало прелести новизны от испытываемых ощущений. Разве что вот Миша Длинный ему докучает. Тоже лезет наверх. Настырный сукин сын. Ну да он его укоротит, не таких укорачивал. Нет, это всё несерьезно. Хотя и нельзя Мишу недооценивать. Трон всегда теряют из-за недооценки противника. Но он трон не потеряет, только не он.

Арсен налил себе еще рюмашку и уже собирался хлопнуть и ее, но тут…

Глава третья. Кара

Но тут он увидел нечто невероятное. В кресле в дальнем углу комнаты, в кресле, в котором он так любил посиживать по вечерам, отдыхая от трудов неправедных – так вот, в его любимом кресле кто-то сидел! Неожиданность открытия привела к предсказуемому результату – рюмка выпала из его рук и ее дорогостоящее содержимое, вместо того, чтобы разлиться по телу Арсена, разлилось по полу.

- Я вижу, что вы меня, наконец, увидели, – сказал незнакомец. – Это хорошо, значит, теперь можно и поговорить.

Опишу незнакомца. Рост чуть выше среднего, сложен идеально-пропорционально. Черты лица скульптурные – до неестественности. Выражение лица строго-недоброе, цвет лица… лицо то ли сильно-загорелое, то ли просто навсегда сожженное каким-то не из нашей солнечной системы солнцем. Строгость лица дополняется чем-то похожим на скрытую издевательскую насмешку. Голос у незнакомца звучный – опять-таки до неестественности – он похож на голос диктора в процессе озвучки. Одет незнакомец в нечто трудно поддающееся описанию. «Незнакомец был облачен в некое трудно-поддающееся описанию одеяние», - пожалуй, такая формулировка будет наиболее точной. Для упрощения считайте, что он облачен в нечто напоминающее кимоно.

На всё это Арсен пока что не обратил внимания, ведь всё его внимание сконцентрировалось на одной существенной детали - в руке незнакомца был пистолет, и пистолет этот смотрел прямо на него.

- И пистолет, я вижу, вы увидели, - сказал незнакомец своим дикторским голосом. – Это тоже хорошо. Я не советую вам дергаться, кричать, и вообще производить много шума, а то, знаете ли, ваши дни пресекутся сегодняшним вечером. Неплохо сформулировал – а? – вдруг усмехнулся незнакомец. Арсен в ответ промолчал, он продолжал пребывать в ступоре.

- Но вообще, я хочу вас успокоить, - продолжил свой монолог незнакомец. – Я не стану вас сейчас убивать. Хотя умрете вы всё равно довольно скоро, но не сегодня. Я мог бы вам сказать – когда и как, но людям такие вещи знать не положено. Но что же вы не зададите мне напрашивающийся вопрос – кто я и как сюда попал?

Арсен продолжал молчать, хотя из ступора уже почти и вышел. Он уже был почти готов взять себя в руки, но странность ситуации всё еще препятствовала этому.

- Хорошо, раз вы молчите, я и сам скажу, - продолжил незнакомец. – Меня зовут Кара. От слова – карать. Можете называть меня Кара-каратель, если хотите, а если не хотите, то можете называть меня незабудкой – мне всё равно. По роду деятельности я… Ну, скажем, киллер. Да, пожалуй, я – киллер. Наемный убийца. Убиваю людей за деньги. Больших людей – за большие деньги, - вновь усмехнулся Кара. – Я уберу пистолет, чтобы вы, наконец, успокоились. Надо ж нам хоть немного да поговорить.

- Хорошо, давайте поговорим, - наконец-то вступил в разговор Арсен. Он старался, чтобы его голос звучал спокойно и внушительно, но голос предательски подрагивал от неуверенности. – Значит, вы – наемный убийца, но меня вы убивать не собираетесь. Я вас правильно понял?

- Да, почти. Сейчас я вас убивать не собираюсь.

- И зачем вы здесь тогда?

- По делу. Как и вы – я предельно деловой… человек. Вам, насколько я знаю, весьма досаждает некто Миша Длинный. Конкурент, можно сказать. Прямо Арсен в молодости.

- Мише до меня как до звезд, никакой он мне не конкурент, - зло прервал Кару Арсен, больше всего не любивший, когда Мишу Длинного сравнивали с ним. Злость придала Арсену уверенности, так что он больше стал похож на самого себя.

- Хорошо, хорошо, не буду спорить. Мише до вас как до звезд, но все-таки он вам досаждает. Два раза вы заказывали его, но оба раза заказ не был выполнен. Но Бог, как говорят люди, троицу любит. Я готов взять заказ на Мишу, и уж я-то его выполню, можете не сомневаться.

Неожиданность предложения Кары была почти равносильна неожиданности его появления в комнате.

- Вы хотите убрать Мишу Длинного? – растерянно спросил Арсен.

- Нет, это вы хотите убрать Мишу Длинного, - парировал Кара. – А я хочу исполнить это ваше желание.

- Но зачем вам это?

- Как зачем? Это ж моя работа, и я надеюсь получить за нее большие деньги. Напомню, что я убиваю больших людей – и за большие деньги.

- Но, знаете, обычно все-таки заказчик делает заказ, а исполнитель – исполняет. А вы, получается, сами…

- Да, получается. Ситуация требует. Как бы вы смогли выйти на меня? Вы ведь меня не знаете, да и никто здесь меня не знает. Опять-таки я вам наглядно продемонстрировал свои возможности. Раз я мог бы легко убрать вас прямо сейчас, то, наверное, и Мишу Длинного смогу. Моя квалификация, следовательно, вне вопросов. Так что соглашайтесь.

- Допустим, я соглашусь. И во сколько мне Миша обойдется?

- Дорого. Дорого вам Миша обойдется, очень дорого. В один миллиард долларов.

- Сколько? – Кара уже в третий раз поразил Арсена: сначала своим появлением, потом своим предложением, а теперь – ценой вопроса. - Миллиард! Но у меня нет таких денег, – беспомощно сказал Арсен, вдруг вспомнив, что только сегодня вечером он уже слышал эту фразу: «У меня нет таких денег».

- Есть, есть у вас такие деньги, - спокойно констатировал Кара. – Ваше состояние оценивается примерно в три миллиарда. Так что один вы найдете.

- Не найду. Миша не стоит таких денег. Да и никто не стоит. Да и не так сильно Миша мне мешает. Я с ним и сам разберусь.

- Боюсь, что это не вам решать, - как бы устало сказал Кара. – Я не тот человек, который привык, что ему отказывают. Соглашайтесь. А то сейчас опять появится пистолет и наш милый разговор опять превратится в напряженное молчание.

- Кто вы такой и как вы сюда попали? – Арсен наконец-то задал тот вопрос, который следовало задать с самого начала.

- Кто я? – притворно удивился Кара. – Я же вам сказал. Я киллер.

- Но как вы сюда попали?

- Это часть моей работы – неожиданно появляться перед клиентом. Я, так сказать, последнее, что клиент видит в своей жизни. Наймете меня – и последним, что увидит в своей жизни Миша Длинный, буду я. Не наймете – и я стану последним, что увидите вы.

- Хорошо, считайте, что я вас нанял.

- А, понятно, вы хотите побыстрее от меня избавиться; хотите, чтобы я ушел, а потом вы начнете думать, как вам лучше поступить. И уж конечно, вы не собираетесь мне платить. Но я уйду. Без проблем. Вы сами поймете, что лучше заплатить. Дело обстоит так. Завтра вы узнае́те, что Миша мертв и переводите мне миллиард – сделать это вы должны до девяти часов вечера. Если вы это не сделаете, то умрете. Без вариантов. Я уже не буду выскакивать как чертик из табакерки и беседовать с вами. То есть выскочить – выскочу, но беседовать не буду, а сразу возьмусь за свое киллерское дело. В девять часов одну минуту вы будете мертвы – если не переведете мне один миллиард долларов. Надеюсь, я доходчиво объяснил. До свидания. Или прощайте. Вам выбирать - еще пожить или уже умирать.

Завершив свою речь таким вот неуместным стишком, Кара встал с кресла и вышел из кабинета. Чуть позже Арсен обнаружил лежащую на столике записку. В записке был указан номер счета (на который, очевидно, надо было перевести миллиард) и номер телефона с неуместной припиской: «Звони в любое время, всегда рад поболтать на любую тему. Кара».

Глава четвертая. Нервный день

Следующий день выдался предсказуемо нервным. Начать с того, что Арсен, разумеется, провел бессонную ночь. После ухода Кары он влил в себя почти целую бутылку коньяка – чтобы успокоить нервы - и, конечно же, только их расшатал. Потом он свалился на кровать, надеясь, что уснет мертвым сном, чтобы проснуться живым человеком, но даже и не заснул. Ни минуты не поспал. Ни секундочки. Мысли терроризировали его, расшатывая нервы еще хуже коньяка. Что это было? Как это понимать? Что это за Кара такой? Приходит какой-то Кара от слова карать… Кара, свалившийся с неба. Именно что с неба. Как он в его кабинет прошел-то? Невозможно ведь это. У него охрана такая, что любой президент позавидует. Но вот в его кабинете стоит человек и держит его на прицеле. Таким беспомощным Арсен не чувствовал себя давно. В школе в последний раз, точнее, когда его перевели из одной школы в другую, а в другой, как это часто бывает, класс его не принял, а одна агрессивная группа гопников начала его открыто травить. Арсен был интеллигентным ребенком, травля застала его врасплох. Он не мог дать сдачи, а потому количество унижений, которые он тогда пережил, едва поддается подсчету. Тогда он впервые усомнился во многих своих жизненных установках и прежде всего в том, что надо быть хорошим, то есть миролюбивым. Очень плохо оказалось быть хорошим, отвратительно просто. А миролюбие вело к постоянным поражениям в войне. А мечты? – о, эти сладостные и даже сладострастные мечты отомстить своим обидчикам! Что бы он с ними сделал, будь это в его воле! Но Арсений уже тогда понял, что мечты его столь сладострастны именно потому, что это не в его воле. И он понял, что такими сладострастными мечтами о всяком плохом тешат себя все хорошие люди. Не умея ничего получить, они говорят, что им ничего не надо, а в мечтах… О, эти мечты! - никакой плохой человек не умеет так мечтать о плохом, как человек хороший! Впоследствии он отыщет некоторых из своих травителей и тоже вволю поиздевается над ними. Сладко так поиздевается, со смаком, реализуя свои школьные фантазии. Потом выяснится, что одного человека он пытал по ошибке (то есть Го́ра пытал, конечно, а он наблюдал). Он, помнится, даже немного смутился из-за совершенного промаха, из-за того, что злоупотребил своей властью. Молод он еще тогда был. Чего там смущаться? Подумаешь, не того переехал. Кто не злоупотребляет властью, тот не имеет ее.

И вот теперь вся его власть улетучилась, он снова чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он пасовал перед силой, которая была неизмеримо сильнее. Что ж, разве он не сетовал на то, что ему скучновато живется в последнее время, что ему острых ощущений не хватает. Вот они – острые ощущения, острее некуда. Но не таких ощущений он искал. Он мечтал вернуть время, когда он был полным силы и азарта хищником, выслеживающим добычу, а теперь он сам превратился в добычу. А хищником был Кара. Как этот Кара прошел в его кабинет – вот что первым делом узнать надо! Но странная вещь – Арсен не торопился вызывать начальника своей охраны, чтобы разъяснить этот безотлагательный вопрос. Он предчувствовал, что количество странностей по мере расследования только увеличится. Забыть бы обо всем – забыть, как о кошмарном сне. Сон, сон. Заснуть бы. Заснул, проснулся – и никакого Кары. Не было ничего. И не надо платить миллиард. Миллиард! Да, у него были такие деньги; да, его состояние действительно можно было оценить миллиарда в три. Но, во-первых, откуда Кара это узнал? Ну, допустим, это узнать можно. Хорошо, пусть так. Но даже если твое состояние оценивается в три миллиарда, то это вовсе не значит, что ты их носишь с собой в бумажнике, или что они лежат в допотопном сундуке или даже на современном виртуальном счете. У всякого делового человека деньги по большей части находятся в деле, и извлечь их из дела довольно затруднительно, а иногда и попросту невозможно. Это надо бизнес продавать. Правда, Баев как раз предлагал ему миллиард за часть его бизнеса – сладкую такую часть. Говорил, что покупку можно за пять минут оформить. Может, это Баев Кару подослал? Чтобы бизнес купить? Чтобы сначала купить, а потом еще и обратно деньги получить? Что за бред такой! Да и не будет он платить. С ума он, что ли, сошел – миллиард за устранение Миши Длинного! Да и никто еще Мишу не устранил. И не устранит. Всё это был сон. Вот бы только заснуть, и пусть ему всё это приснится, но проснется он уже в привычной реальности – пусть немного скучноватой, но он согласен немного и поскучать. Но заснуть никак не получалось – и так и не получилось.

Кое-как проворочавшись до семи утра – времени, когда он обычно вставал, Арсен в крайнем раздражении поднялся с кровати, умылся, выпил чашечку кофе и вызвал-таки начальника охраны. Надо было покончить с мистическим флером, окутывавшим вчерашние события. Ведь прошел как-то Кара в здание, а потом к нему. А потом еще и вышел как-то. Выйти-то было не проще, чем войти. Но он вошел и вышел. Чертовщина какая-то. Но в том-то и дело, что никакой чертовщины, надо только разобраться во всем. Начальник охраны, его старый боевой соратник по имени Александр, но всегда называемый запросто Сашей, был несколько удивлен всклокоченно-раздраженным видом Арсена, а сам он был как будто смущен чем-то:

- Вот что, Саша, покажи-ка мне записи камер наблюдения за вчерашний вечер, - вместо приветствия выпалил Арсен.

- Так и знал, что вы попросите, - смущенно ответил Саша.

- Почему знал? – обреченно спросил Арсен, предчувствуя, что и тут что-то будет неладно.

- Да все вчерашние записи попортились, - глуповато-преданное лицо Саши выражало готовность понести заслуженное наказание.

- Вот оно как. Попортились, значит, записи…

- Странное что-то. С техникой вроде всё в порядке, а записей за вчера нет. Разбираемся, шеф.

- Записей за вчера нет…

- Да, шеф. Разбираемся.

- Разбираетесь… А тебе не кажется странным, Саша, что записи попортились именно тогда, когда я попросил их у тебя?

- Кажется.

- И какие у тебя мысли по этому поводу?

Саша изобразил на своем лице процесс мышления – Арсена всегда забавляло, когда Саша о чем-то задумывался.

- Ну, надумал что-нибудь? – с усмешкой спросил он.

- Нет, шеф.

- Может, между двумя этими фактами – моей просьбой показать записи и их порчей - есть связь?

- Связь?

- Да, связь. Или ты у нас эмпирик и ни в какие связи между фактами не веришь?

- Кто? – переспросил Саша, явно в первый раз в жизни услышав слово «эмпирик».

- Эмпирик – в простонародье скептик, - уточнил Арсен. – Это такой, знаешь ли, мыслитель, который верит только в единичные факты, а во всякие там теоретические обобщения не верит, или как минимум всегда сомневается в них.

Саша посмотрел на Арсена с благоговением; он всегда смотрел на шефа с благоговением, когда тот припоминал что-нибудь из своего философского прошлого. Арсен не возражал; он был не против, когда на него смотрят с благоговением даже по такому смехотворному поводу. Сейчас, однако, ему было не до того, чтобы любоваться на восхищение Саши. Он вдруг сухо переспросил:

- Ну так что там с камерами?

- Я ж говорю: разбираемся, шеф.

- Ну иди, разбирайся, - нарочито спокойно сказал Арсен, внутри которого клокотал не менее чем Везувий.

Саша ушел разбираться с камерами, предоставив Арсену разбираться с чертовщиной. Человек проходит чуть ли не в самое охраняемое здание в стране, а потом выходит из него, и никто его не видел, а камеры его не засекли. М-да. Готовь миллиард, что называется. Не будет он готовить миллиарда. Пошел этот Кара… Он с ним такое сделает… Но что сейчас-то делать? Ждать, пока ему сообщат об устранении Миши, а потом уже что-то делать? Пожалуй, что так. Вот только как ждать-то? Он и так взвинчен до предела, а еще только утро. Заняться текущими делами – как обычно, как будто ничего не произошло? Пожалуй. Арсен попробовал – не получилось. Тексты в документах ни о чем ему не говорили, люди его нестерпимо раздражали. Наорав на двух подряд посетителей и сорвавшись на своих собственных ребят, которые уже смекнули, что шеф сегодня не в духе, и ходили с видом «Ничего, ори, мы потерпим», что только еще больше раздражало его, Арсен в конце концов оставил попытки заниматься делами и решил куда-нибудь поехать – развеяться.

Развеяться – значит, к какой-нибудь женщине надо ехать, к какой-нибудь из своих женщин. У Арсена было много женщин, на одном только содержании – десять штук, а еще случайных сколько! Своими достижениями по части женщин Арсен гордился не менее, а иногда и более, чем успехами в мужских делах. Тут тоже работал механизм компенсации – компенсации за подростковые неудачи. Подростком он был классическим задротом, но если в отношении своих жизненных амбиций он почти не сомневался, что когда-нибудь да возьмет свое, то в отношении женщин он почти не сомневался, что так навсегда задротом и останется. Он боялся женщин, они внушали ему просто-таки ужас. Они всегда смотрели на него как на пустое место, их взгляды как бы всегда говорили ему: «Иди и смотри порно – настоящую девушку тебе никогда не поиметь». Арсен и смотрел - и посмотрел такое количество порнофильмов, какого, вероятно, не смотрел ни один человек на свете. Потом он взял себя в руки и от порно отказался, и вообще сказал себе, что женщины – не его стихия. Классическая стратегия хорошего человека. Секс – это плохо. Почему? Да потому что мне секса не светит. Отказавшись от реального секса, Арсений весь ушел в умствования, довольствуясь периодической, точно рассчитанной (раз в неделю) сексуальной разрядкой. Арсен наследовал Арсению, очень долго избегая реального секса (у него, мол, много дел, ему надо мир завоевывать, а не женщин), но когда он пробился к вершинам власти, то вдруг заметил, что женщины посматривают на него с интересом. И он решил рискнуть и сойтись, наконец, с реальной женщиной. Риск себя оправдал – он оказался вполне себе нормальным мужчиной, не сексуальным гигантом, конечно, но нормальным. Его невыразительная внешность вдруг стала выразительной. Его взгляд вдруг стал взглядом не робкого просителя (заранее уверенного в том, что ему откажут), но хозяина, заранее уверенного в том, что ему не могут отказать. Он превратился из почти лягушки в почти принца. Как пацаны в свое время приняли его крутость, несмотря на то, что он ни разу не был крутым, так и женщины теперь признали его неотразимо привлекательным, хотя он прекрасно знал, что преспокойно отразим и нисколько не привлекателен. Но и тут он довольно быстро сросся со своей ролью и стал-таки привлекательным, то есть перестал сомневаться в своей мужской силе. Власть творила чудеса. Любая женщина теперь могла быть его. Любая! Скажи только: «Эта женщина – моя»! – и она твоя. Она ничего не сможет с этим поделать, ей всё равно придется подчиниться. Женщины это чувствовали – и практически не сопротивлялись, или сопротивлялись только в игровой форме (чтобы поддержать свое капризное женское реноме, а не сразу покорно сдаться на милость победителя). Были исключения, конечно, но их судьба была столь печальной, что новые объекты его выбора, видимо чувствуя это (что и их судьба тоже будет печальной), не особенно кочевряжились. В общем, и в отношениях с женщинами – полный триумф Арсена! И он еще раз внутренне посмеялся над интеллектуалами, гниющими в пыльной тиши своих кабинетов. «Не умеете вы ни драться, ни купаться», - презрительно выплевывал Арсен (вместо слова «купаться» он использовал другое, неиспользуемое в печати, то есть сегодня уже используемое - и даже очень, но не автором настоящего произведения). У Арсена даже был «сексуальный» период, когда он менял женщин как перчатки – этот процесс доставлял ему величайшее наслаждение. Он – задрот Арсен; незамечаемый женщинами Арсен; Арсен, до ужаса боящийся женщин; он меняет женщин как перчатки! И каких женщин! До ужаса прекрасных! Пару раз он даже поучаствовал в оргиях, с участием этак сотни девушек и избранной мужской публики – но оргии ему не понравились. Всё это копошащееся месиво из тел – бррр… К тому же и небезопасно это – и в плане болезней, и в плане репутации. И вообще, в сексе он не любил излишеств и всяких там извращений, хотя, конечно, сексуальные игры – это такие игры, в которые сложно не заиграться… Но сексуальные излишества он обыкновенно покупал, а со «своими» женщинами предпочитал отношения более такие семейные, что ли. Его десять женщин на содержании – это были как бы его жены, а сколько у него еще любовниц – этого женам знать не положено. Им даже и о существовании других жен знать не положено.

К кому бы поехать? Ира? Скучновата, старшая из его жен. Но может, ему сейчас полезнее всего как раз поскучать? Поговорить о приземленном, отвлечься. Нет, к Ире он уже давно не ездил, Ира уже была в прошлом. Карина? Карина всё еще была способна его завести, но ее имя было созвучно Каре – весьма неприятные ассоциации, так что побоку Карину. Решение пришло само собой – надо ехать к Лене, к Елене Капризной. Про Лену он не мог точно сказать – к кому ее отнести – к женам или к любовницам. Для жены она была слишком взбалмошной, для любовницы – слишком постоянной величиной. К тому же она была стопроцентно приличной девушкой и познакомился он с ней не где-нибудь, а в университете. На родной кафедре политологии. Он по старой памяти любил заезжать в тот самый универ, где раньше учился. Любопытно бывать в старых местах в новом качестве. Когда-то он тут отчитывался, теперь отчитывались перед ним. Унижались, лебезили. Ученые… Слабаки. Яйцеголовые, но без яиц. Так вот, заскочил он тогда на кафедру, а там – она! Студентка. А ему с деканом что-то там перетереть надо было (кажется, он просил декана написать программу для своих карманных горе-депутатов). А она как раз со своим научным руководителем обсуждала работу над курсовой. Ну, он бесцеремонно влез в их разговор, самоуверенно продемонстрировал свою начитанность (это было несложно), а потом нахально подстерег девушку на выходе из универа. Предложил подвести до метро. Лена согласилась. С тех пор они были вместе. Уже пять лет, - а всё их отношения не могли войти в нормальное русло. Лену категорически не устраивало положение содержанки, и она всё время капризничала, всё время пыталась соскочить с крючка, зажить жизнью «без Арсена», но тот, понятное дело, ее не отпускал. Он ни одну из своих женщин не отпускал. Они – его. Они должны быть в его распоряжении по первому его требованию. Вот к Елене Капризной он сейчас и поедет. Когда она была в духе, то была восхитительно веселой, игривой и согревающей. Законное отдохновение сильного мужчины от кровавых мужских дел.

Арсен набрал номер Лены и почти тут же услышал ее голос. Кажется, веселый:

- Арсен?

- Да, это я.

- Я догадалась – что ты.

- Трудно не догадаться – имя-то высвечивается.

- А я не смотрела на экран, но почему-то сразу решила, что это ты звонишь…

Вот за это он Лену и любил – она умела всё превращать в игру, умела на ровном месте найти тему для разговора, умела сломать шаблон.

- Да, это я звоню. Хочу тебя увидеть. Прямо сейчас.

- И я тоже хочу тебя увидеть. И тоже прямо сейчас.

- Видишь, наши желания полностью совпадают.

- Как и всегда, милый…

Последняя фраза не очень понравилась Арсену, чувствовался в ней какой-то подвох. Ну да ладно. Договорились, что он подъезжает.Настроение улучшилось. Арсен отдал необходимые распоряжения охране, оделся и уже скоро садился в свой джип. Поехали. Через двадцать минут он будет пить вино и болтать с Леной обо всем на свете. Улыбаться ее шалостям и уверять, что в их отношениях скоро всё определится. Что он или женится на ней (она, правда, никогда не выказывала желания выйти за него замуж), или отпустит ее (никогда он ее не отпустит). Через двадцать минут… Прошло десять минут, когда его смартфон заиграл мелодию звонка. Арсен с неудовольствием увидел, что звонит Лена. Что еще такое? Не передумала же она?

- Что? – раздраженно бросил он в телефон.

- О, Арсен, извини, тут такое дело…

- Какое еще дело? – грубо спросил он.

- У меня сегодня испанские танцы. Через полчаса. Я убегаю уже.

- Никуда ты не убегаешь. Ты сидишь и ждешь меня. Ясно? Пропустишь танцы.

- Я уже в прошлый раз пропустила, два раза подряд нельзя. А то не выучусь я испанским танцам. Как жить буду? Без испанских танцев мне и жизнь не в жизнь.

- Шутишь?

- Такими вещами не шутят. Это же испанские танцы! В общем, побежала я, в другой раз встретимся, дорогой. У тебя же про запас наверняка еще дамочки имеются. Так что утешься в объятиях какой-нибудь другой Лены. А я побежала.

- Слушай меня внимательно…

Но Лена уже отключилась. Арсен выругался. А потом еще раз. Он был в ярости. Елена Капризная уже не в первый раз приводила его в ярость, но в такую – еще никогда. Ясное дело, что номер с «испанскими танцами» у нее был готов заранее - еще когда она соглашалась с ним встретиться. Она решила проучить его. Подшутить над ним. Но с ним такие шутки не проходят. Это уже не капризы, это оскорбление. Она перешла некие границы. Она ответит за это. Он устроит ей испанские танцы. Прямо сейчас устроит. Прямо сейчас ее перехватят и будет как миленькая сидеть с ним, попивать вино и смеяться над его шутками. Но Арсен знал, что сейчас он ничего делать не будет. Не было в нем запала. Слишком он устал. Она ответит, но не сейчас. Она узнает, что значит шутить с Арсеном. Сама виновата, сука…

Арсен еще какое-то время поругался вслух, надеясь, что ему немного полегчает, но только еще больше завелся. А потом пришла апатия. Полная апатия. Он приказал возвращаться домой. Дома его ждали не до конца допитая бутылка коньяка и полное непонимание, что же все-таки делать с оставшейся частью дня. Подойдя к столику, чтобы убрать коньяк в шкафчик, Арсен вдруг наступил на что-то, и это «что-то» хрустнуло под его ногами. Рюмка – та самая рюмка, которая выпала из его рук, когда он увидел незнакомца, сидящего в кресле. Так она и валялась на полу всё это время, а теперь он на нее наступил. Это наступление и хруст рюмки вывели Арсена из апатии и породили новый припадок ярости - куда сильнее предыдущего. Он полностью потерял контроль над собой, выкрикивая в пространство какие-то непристойности и швыряя куда попало всё, что попадалось ему под руку. Успокоился он, лишь сильно ударив ногой по стене – острая боль в стопе мгновенно подсказала ему, что он переборщил. В следующее мгновение он уже лежал на полу и корчился от боли. Боль была неправдоподобно острой – как будто по всей его ступне пропустили и продолжали пропускать ток. Он попытался подняться на ноги – и не смог. Хотя бы до телефона добраться и вызвать врача. Кое-как он дополз до столика, где лежал смартфон. Врач явился быстро – у него в офисе в обязательном порядке дежурил доктор – Арсен очень дорожил своим здоровьем. Первичный осмотр показал, что перелома скорее всего нет, а просто очень сильный ушиб. Нога Арсена была профессионально обработана и замотана, а самому ему вкололи изрядную долю чего-то успокоительного. Не в силах более сопротивляться навалившейся на него усталости, Арсен наконец-то впал в благословенное забытье.

Вынырнув из забытья, Арсен с блаженством почувствовал, что он реально отдохнул. Да, лежа в кровати, он реально блаженствовал и менее всего ему хотелось нарушать это состояние. Но надо было вставать – как минимум, надо было посмотреть сколько сейчас времени. А может, и не надо вовсе? Лежи себе, отдыхай. Не часто он позволяет себе такой вот блаженный отдых. Потому он и на вершине, что нечасто. Нет, надо вставать, надо делами заниматься. Арсен поморщился, вспомнив, какого рода делами он сегодня занимался - и почему. Блаженство сразу улетучилось. Арсен протянул руку к стулу и взял свои миллионно-долларовые часы – посмотреть, сколько на них натикало. Он надеялся, что большая часть дня уже прошла. Надежды его почти оправдались – было без двух минут четыре часа дня. Почти вечер. Не совсем, но почти. Тут в комнату вошел, а точнее влетел Саша – его глуповато-преданное лицо сияло. Арсен знал, что он сейчас ему скажет. Мише Длинному каюк.

- О, шеф, вы проснулись уже, врач сказал, что лучше вас пока не будить.

- Проснулся, проснулся. Ну что ты сияешь, как баба на день рожденья своего сыночка. Что такое случилось?

- Случилось, шеф, случилось. Вы не поверите…

- Поверю, не сомневайся.

Мрачность шефа произвела на начальника охраны отрезвляющее действие, и он уже несколько растерянно, но всё еще торжествующе сказал:

- Мишу Длинного замочили.

- Понятно, - монотонно-буднично отреагировал Арсен, окончательно сбив Сашу с толку. – И кто его замочил? На меня, конечно, все грешат. А может, исполнителя поймали?

- Нет, исполнителя не поймали. С исполнителем вообще странная история.

- Кто бы сомневался…

- Что, шеф?

- Ничего, ничего, продолжай.

- Так вот, Мишу Длинного нашли в его рабочем кабинете – он был буквально изрешечен, но как убийца прошел в кабинет и как потом вышел – непонятно. А камеры…

- …в этот день не работали. Как и у нас.

- Да, там тоже сбой какой-то был. Надо бы все камеры поменять, наверное.

- Поменяй, раз надо.

- Хорошо. А с этим-то как?

- С чем?

- Ну как…. Все-таки Мишу Длинного грохнули. Не такой реакции я от вас ждал.

- Ждал не такую, а получил такую. Ладно, Саша, не бери в голову. Что там ребята, празднуют?

- Вроде того.

- Дурачки… Хотя пусть празднуют, но я к ним не присоединюсь. Скажи, что я… Ничего не говори. Вызови-ка мне лучше нашего банкира.

- Хорошо, шеф.

- Да побыстрее, чтобы через десять минут он был здесь, – Арсен вновь перешел на привычный командный окрик, выйдя из состояния равнодушной констатации фактов.

Встав с кровати, Арсен тут же упал на нее – он совсем забыл о своей перебинтованной ноге, а она всё еще не позволяла ему нормально передвигаться. Острая боль в ступне разогнала остатки блаженного после-сонного состояния. Выругавшись, Арсен вызвонил врача, на котором и выместил свое дурное настроение. Оказалось, что еще как минимум неделю он будет довольно сильно ограничен в своих передвижениях, а в ближайшую пару-тройку дней лучше бы ему пользоваться костылями, а по возможности лучше особо не ходить, но соблюдать строгий постельный режим. Этого еще только не хватало… Потом прибыл банкир. Хромая и ругаясь, Арсен начал решать вопросы о продаже части своего бизнеса Баеву. За пять минут, как хвалился Баев, решить их не получилось, но уже где-то через три часа все заинтересованные стороны собрались, чтобы подписать требуемые документы, а где-то еще через час, то есть в полдевятого вечера, деньги, а именно миллиард долларов (миллиард долларов!), были переведены – причем, по указанию Арсена, сразу на тот счет, который дал ему Кара. Баев, заполучив вожделенный бизнес, сиял не менее ярко, чем ранее начальник охраны. Арсен, наружно улыбаясь, внутренне мрачно наблюдал за его сиянием. Арсен презирал Баева, хотя Баев и был богаче его. У некоторых политиков было больше власти (чем у криминала), у некоторых бизнесменов – больше денег. Но бизнесмены были всего лишь торгашами, дойными коровами, и потому не заслуживали уважения. Политики в демократических системах тоже не заслуживали ничего, кроме презрения. Авторитарных лидеров - тех, да, можно уважать. Но и диктаторам приходится постоянно, пусть и на словах, но радеть о благе народа и прочей ерунде, им приходится постоянно врать, маскируя свою основную цель – иметь абсолютную власть. Он, Арсен, открыто утверждал свое право: право силы - право сильного человека – право сильного человека получать дань со слабых, а слабые – все, кто слабее его, а значит, все, кто не он. Да, у него не было столько денег, сколько было у некоторых бизнесменов, но все его деньги были завоеваны им, все его деньги как раз-таки были честно отобраны им у этих самых более богатых бизнесменов. Да, у него не было столько власти, сколько есть у диктатора, зато вся его власть была его властью, а не властью народа или во имя народа. А потому Арсен считал свои власть и богатство самыми честными, хотя всё же диктаторы нередко вызывали у него чувство зависти.

А Баев всё улыбался. «Еще один дурачок. Он думает, что приобрел кусок сладкого пирога, но он еще этим пирогом подавится. Никто и никогда не будет счастлив за мой счет», - так думал Арсен, поддакивая Баеву и украдкой поглядывая на часы. Без двадцати девять. Крайний срок перевода был девять часов вечера. Для кинематографического эффекта следовало перевести деньги в последнюю минуту, ну да они не в кино. Ждать ли от Кары какой-то реакции? Или миллиард ушел непонятно куда – и всё? Тут ему пришла смска. Арсен извинился и, опираясь на костыли, проковылял в уборную. Прочитал смску:

«Спасибо, денежку получил. Пойду, куплю себе тортик. Кара».

Эта возмутительная смска не улучшила настроения Арсена.

Глава пятая. Арсен наводит справки

- Караев Виктор Андреевич, 1970 года рождения, городок N. Учился в школе, служил в армии, работал на местном заводе. Должность не заслуживающая внимания. Вся жизнь в городке N. Теперь вот приехал в мегаполис и открыл свою контору. Ясно, что всё это липа. Или все-таки сгонять в N. – покопаться в прошлом этого Виктора Андреевича?

- Не надо никуда гонять. Нет никакого Виктора Андреевича, а если и есть – то это не наш Виктор Андреевич, - протянул Арсен, внимательно и тоскливо слушая Сашу. Со времени последних событий прошло три недели. Первую неделю всё было тихо, от Кары не было никаких вестей. Арсен даже начал понемногу успокаиваться, хотя и понимал, что вся эта история вряд ли закончится пересылкой миллиарда непонятному киллеру Каре. Но дела требовали полного вовлечения, дела и без Кары шли неважно. Потеря миллиарда была весьма существенной, ее надо было чем-то возмещать. И потом – слухи. Откуда-то выполз и очень проворно пополз слушок, что полученный от Баева миллиард он заплатил за устранение Миши Длинного. Это был шуточный слух, вроде анекдота, но даже в таком шуточном виде этот слух довольно сильно бил по его репутации. Над ним, над Арсеном посмеивались! А если бы все узнали, что этот шуточный слух полностью соответствует действительности? Устранил конкурента за миллиард! Ну и дурак же этот Арсен... Так бы сказали? Именно так бы и сказали. Уже не посмеивались бы, но открыто хохотали над ним. А пока посмеивались, всё еще труся хохотать – смейся не смейся, а Миша-то Длинный мертв; Арсен, следовательно, всё еще в силе.

Но мало этого - его собственные ребята посмеивались над ним - над его хромотой, то есть. Дело в том, что ушиб ступни довольно быстро прошел, а вот боль осталась. Арсен не мог наступить на больную ногу, хотя врач его уверял, что нога уже здорова. Арсен верил медицине и пытался не обращать внимания на мнимую боль, но стоило ему уверенно ступить на твердую поверхность, как острая боль в ступне тут же ясно говорила ему, что доктор - идиот. Другие доктора тоже были идиотами, так как подтверждали диагноз его доктора. Он был здоров, совершенно здоров. Он не мог нормально ступить на ногу. Костылями он не пользовался, сильно хромал и еще сильнее ругался. Врачи называли его болезнь психосоматическим расстройством, и Арсен нерасчетливо сказал об этом своим пацанам, а те быстренько переделали слово «психосоматический» в «психоспазматический», и с того времени у них только и разговоров было, что о психоспазматическом расстройстве босса. Понятное дело, что они тоже шутили, но Арсену не нравилось быть объектом шуток. Вместе с тем он пока что не торопился с репрессиями. Репрессии – штука полезная, но всё надо делать вовремя. Сейчас он только озлит ребят, если кому голову оторвет. Пусть пока что поскалят зубы, потом шутка им надоест, а потом пара человек все-таки лишится головы, чтобы остальные поняли - не надо расстраивать Арсена, посмеиваясь над его расстройствами.

Когда ему в первый раз на глаза попался этот идиотский билборд? Две недели назад это было. Не успел он отъехать от офиса, как видит огромное изображение Кары, а под ним надпись: «Кара покарает ваших обидчиков. Обращайтесь». И адрес, куда обращаться, и телефон, по которому можно звонить. Тот самый телефон, который Кара и ему оставил. Психосоматическое расстройство Арсена в этот день поистине стало психоспазматическим. У него и душа ныла, и тело. Кара проник в его мозг, Кара заставлял думать только о себе. Каждое утро он проезжал мимо этого проклятого билборда, но и без этого у него перед глазами всё время стояла эта идиотская надпись: «Кара покарает ваших обидчиков». Что за детский сад! Что за ерунда! Чепуха какая! Как бы хорошо было назвать всё это ерундовой чепухой и выбросить из головы. Вместо этого надо было разбираться, наводить справки. Но Арсен словно бы вновь впал в ступор и целую неделю предпочитал бездействовать в этом отношении, благо у него и так дел хватало. Но пару дней, а точнее пару ночей назад ему приснился особенно мерзкий сон, в котором главным действующим лицом был оживший билборд – и происходило в этом сне что-то такое крайне неприятное; Арсен не мог точно вспомнить – что, но ощущение почти физической мерзости после просыпания еще долго не оставляло его. Да и без всяких снов Кара безостановочно преследовал Арсена. Каждое мгновение он ждал его внезапного появления. Жизнь Арсена стала воплощать собой литературный штамп: «Он вздрагивал от любого шороха». Нет, надо было что-то делать, как минимум справки навести. Вот, навел на свою голову. Караев Виктор Андреевич. Неприметный работник провинциального завода. А что это ему, Арсену, дает? Ясное дело, что ничего. Только еще тоскливее стало. Приехал человечек из провинции, открыл контору и развесил свою рекламу по всему мегаполису. Контора, как оказывается, вполне официально зарегистрирована. Занимается Караев «оказанием услуг, включающих в себя самую разнообразную помощь физическим лицам». Да, прямо вот так и было написано в документах. Физические лица, однако, не торопились идти к нему – очевидно, им тоже было не очень понятно, чем же все-таки конкретно занимается этот Кара с билборда. За конторой было установлено наблюдение. Дало это наблюдение только то, что Кара периодически входит и выходит из конторы (без всякой охраны), расхаживает по разным местам, разговаривает с разными людьми. Беспокоило Арсена то, что многие из этих людей находились в сфере его влияния, в частности, отстегивали ему. Но это могло быть и совпадением, мало ли кто ему отстегивает. Но более всего его беспокоила какая-то обыденность происходящего, как будто бы Кара – нормальный реальный человек. Но Арсен не мог считать его ни реальным, ни нормальным, ни даже человеком. С самого начала Кара явился как некое… явление. Но кем же его тогда и считать? Дух он, что ли? Не хотелось Арсену думать на эти абсурдные темы… Но приходилось. Каждый день приходилось. Каждое утро ему приходилось проезжать мимо этого проклятого билборда – да теперь еще и во сне его постоянно лицезреть. Как тут не думать!

Далее, разумеется, выяснились вещи, аннулирующие обычность действий Кары. Во-первых, частенько он загадочно пропадал – просто исчезал из поля зрения наблюдающих за ним. Идет Кара по улице и вдруг, бац, и нет его, а потом он, оказывается, уже в своем офисе сидит. Конечно, тут еще не было прямой мистики; возможно, он просто заметил за собой слежку и ловко от нее ушел. Да, но вот сам офис… Охраны – почти никакой, заходи и делай, что хочешь. Ну, захотели они Кару послушать и посмотреть. Установили всё нужное оборудование, а оно – да, оно не работает, как не работали камеры, которые должны были засечь его в офисах Арсена и Миши Длинного. Сняли оборудование – проверили – всё в порядке. Еще раз поставили – не работает. Другое оборудование поставили – опять не работает. В общем, ни посмотреть за Карой, ни послушать его не получилось. Мистика? Похоже на то. Очень уж похоже. С другой стороны, мало ли… Просто плохое оборудование попалось. Но ведь проверяли его – может, и проверяли плохо. Допустим. Но и что касается хождений Кары по городу – тут тоже всё было не очень воодушевляюще. Оказывается, вслед за его посещениями некоторых мест следовали загадочные смерти. Посетил он, к примеру, один дом. Вошел, довольно быстро вышел. Выясняется, что в этом доме в этот день умер один профессор. Скромный такой профессор математики. А потом еще выясняется, что этот профессор был одним из крупнейших распространителей детской порнографии. Или вот еще случай. Посещает Кара один дом, а потом выясняется, что в этом доме умер молодой человек и что у этого молодого человека – целая коллекция украденных телефонов, причем воровал он их исключительно у стариков (предпочитая беспомощных старушек) – преимущественно у тех, кому за семьдесят, и всегда у тех, кто совсем не мог постоять за себя. Подстерегал на улице немощную старушку и отбирал у нее телефон. Итак, два трупа (профессор и молодой человек), и оба умерли якобы ненасильственной смертью, точнее, не были убиты. Профессора нашли со спущенными штанами у включенного компа, где он рассматривал сами догадайтесь какие картинки – его хватил инфаркт. Молодой человек покончил с собой, оставив записку: «Я жил как дурак. Лучше умереть, чем так жить».

- Да, артистично работает, сукин сын. Артистично, ничего не скажешь, - процедил Арсен, узнав подробности этих странных смертей.

- Вы думаете, это всё Кара подстроил? – спросил Саша.

- Тут думать не о чем. Его работа.

- Что ж, этих не жалко - мерзкие типы, - прокомментировал Саша. – Дай мне волю, я бы и сам…

- Что – сам? Сам бы таких порешил? – насмешливо спросил у него Арсен.

- А что? И порешил бы. Есть ведь вещи, которые никак нельзя делать. Разве нет?

- Например?

- Нельзя обижать стариков и детей, - уверенно выпалил Саша.

- И еще женщин, - шепотом дополнил стандартный список Саши Арсен.

- Что? – переспросил его глуповатый начальник охраны, очевидно, не имеющий представления и о половине того, что натворил в своей жизни боготворимый им Арсен. А имел бы представление – сам бы порешил любимого шефа?

- Не философствуй, Саша. Тебе это не идет. Занимайся своими делами.

- Я и занимаюсь, - спокойно согласился Саша.

Итак, Саша занялся своими делами, Арсену надо было заниматься своими. Вопрос, всё время преследовавший его, был прост – следует ли ему что-то предпринять? Но опять-таки – что предпринять-то? Заказать Кару? Если бы проблему можно было решить так просто… Ну а чего проще? – ходит по земле человек, заказал его – не ходит больше по земле человек. А этот человек еще и без охраны ходит, сам напрашивается… Но нет, не получится так с Карой. Опять всё упирается в нелепый вопрос: а человек ли это? Ну а может попробовать все-таки? Что он теряет? Но Арсен боялся форсировать ситуацию. Очень боялся. Он предчувствовал, что форсирование ситуации будет только ухудшать ее. Ладно, ничего он не будет пока делать. Пусть Кара сам сделает следующий ход, а он отреагирует.

Глава шестая. Кара делает следующий ход

Прошла еще неделя. От Кары по-прежнему не было никаких вестей. Смотрел он со своего билборда, шатался по городу, иногда вдруг исчезал, иногда, по-видимому, убивал кое-кого, а более ничего интересного не делал. Эсэмэсок не присылал, во всяком случае; в комнате из непонятно откуда не появлялся. Арсен немного успокоился и как-то утром решил заняться делами возмездия. Для начала он инициировал процесс отбора бизнеса у Баева – того самого бизнеса, который он ему продал за миллиард. Продал он ему за миллиард, а обратно возьмет даром. Ну, пожалуй, совсем даром не получится, миллионов пятьдесят ему всё равно придется выложить, но бизнес он отберет. Его бизнес вернется к нему. Сначала он думал, что просто подкинет Баеву массу головной боли, но потом решил, что заберет бизнес обратно. Дело это хлопотное, конечно, у Баева есть серьезные покровители на самом верху, - так у него тоже есть. Арсен он или не Арсен? Арсен. А раз так, то он возьмет свое, и никто ему ничего не скажет, а точнее – говорят пусть всё, что угодно, а вот сделать ему ничего не сделают. Арсен представил себе озадаченную физиономию Баева, когда тот поймет, что он задумал, и это видение здорово подняло ему настроение. Итак, Баев – номер первый – из тех, кто скоро заплатит по накопившимся счетам. Номер второй – Лена. Елена, понимаешь, Капризная. Елена, танцующая испанские танцы. Танцы, танцы… Переломают Лене ее стройные ножки. Лично Го́ра переломает. Пусть полежит с гипсом и подумает. Не ему же одному хромать, - хотя у него боль в ноге уже почти прошла. Так, с Леной тоже всё понятно. Номер три – надо выбрать жертву из своих – кто-то должен ответить за психо-спазматические насмешки над ним. Тут вырисовывалось две кандидатуры: то ли Толяна убрать, то ли Коляна. Оба нормальные такие пацаны, но без особых достоинств – заменимые, в общем, ребята. Отряд не заметит потери таких бойцов. Но Арсен решил ограничиться одним бойцом. Так Толян или Колян? Бросить жребий, что ли? Нет, он хотел сам выбрать. Он вспомнил, как Толян недавно притащил в офис всю свою многодетную семью и буквально сиял в окружении веселой жены, трех миниатюрных дочек и чуть подросшего пацана. Очевидно, наличие большой семьи могло стать аргументом в пользу того, чтобы оставить в живых именно Толяна, но для Арсена это почему-то стало аргументом в пользу уничтожения именно Толяна. Он не мог точно сказать – почему: то ли он позавидовал его семейному счастью, то ли… В общем, Арсен решил, что за на насмешки над ним ответит Толян, а его смеющаяся семейка теперь поплачет. Ну, им он подкинет деньжат, не бросит безутешную многодетную вдову с детишками. А может, и бросит, там решит.

Итак, с делами на сегодня было покончено. Никто не будет брать его бизнес, никто не будет насмехаться над ним. В это время попросился войти начальник охраны. Входи, Саша, входи, что за новости ты там принес. Вид у Саши был мрачный. Очень мрачный. Арсен сразу понял - опять НАЧАЛОСЬ.

- Неприятные новости, шеф.

- Вижу, что неприятные.

- Очень неприятные, шеф, даже не знаю, как сказать.

- А ты сегодня не говори, завтра скажешь.

Саша озадаченно посмотрел на Арсена, как бы и вправду взвешивая возможность не говорить ничего сейчас, а сказать всё завтра.

- Слушай, Саша, у тебя совсем нет чувства юмора?

- Юмора? – тупо переспросил Саша.

- Давай, говори, что там случилось.

- В общем… Го́ра убит.

- Что? – Хотя Арсен и ждал худшего, но не такого. – Что? – еще раз вскричал он.

- Я же говорю, шеф, плохие новости.

Го́ра… Человек-гора. Опора. Один из столпов системы Арсена. Самый близкий ему человек. Единственный, к кому он питал что-то вроде симпатии. Он помнил, как нашел его. Го́ра всю свою жизнь работал грузчиком. Молчаливый, грубоватый, но не жестокий, а скорее даже добродушный, он был постоянной мишенью для насмешек. Соображал он туговато, но что над ним смеются – понимал, и иногда, как мог, выражал свое возмущение по этому поводу, но и над его выражениями возмущения тоже смеялись. Работал он работал, смеялись над ним смеялись, а в 40 лет он вдруг взял и с особой жестокостью расправился над двумя насмешниками. Он переломал им все кости, а потом еще завалил сверху каким-то железным хламом. Дело имело довольно широкий резонанс: Го́ра получил 15 лет. В тюрьме Арсен его и навестил. Он сказал ему, что вытащит его из тюрьмы, но что тот будет служить ему – исполнять всё, что он ему прикажет, а приказывать он будет такие вещи… И Арсен объяснил – какие. Го́ра слушал Арсена с тупым вниманием и, когда Арсен подумывал о том, что предложение придется повторить, а может быть, еще и не один раз – прежде чем до Го́ры дойдет - вдруг сказал: «Я согласен, шеф. Больше никто и никогда не будет смеяться надо мной. Меня будут только бояться». И Го́ра стал идеальным исполнителем самых темных дел. Он стал физическим воплощением ужаса, наводимого Арсеном. Арсен наводил ужас – Гора его воплощал. Он являлся как рок и уходил как фатум. Именно с его приходом империя Арсена вышла на пик своего могущества, и он же был последним козырем Арсена в его игре с Карой. Когда уже не будет другого выхода, Арсен собирался обратиться к Го́ре. «Можешь ты разобраться с Карой?» - спросит он у Го́ры, а тот ответит: «Конечно, могу, шеф». И нет Кары, и нет проблемы. И вот Го́ра мертв. Не Го́ра разобрался с Карой, а Кара - с Го́рой. Буднично, слишком буднично. Человек-гора, человек-ужас, столп криминальной империи Арсена – и вот, мертв. Так и про него, про Арсена, скоро скажут: «Слышали, Арсена убили. Кто? Непонятно кто…» Беспомощность. Полная беспомощность. С того момента, как в его кабинете объявился Кара, Арсен всё время чувствовал себя совершенно беспомощным. И он снова почувствовал возвращение апатии – состояния, которое всегда было для него немыслимым, а в последнее время стало нормой. Состояния, в котором невозможно ничего предпринимать, а можно лишь пассивно ждать и играть по навязанным противником правилам. Еще минут десять назад он, наконец, смог вновь почувствовать себя Арсеном всемогущим, а теперь он снова был сдувшимся шариком. Был у него в рукаве козырь-Го́ра – теперь ничего нет. Теперь он один. Теперь и ему наверняка недолго осталось. Надо встряхнуться. А зачем? Игра с Карой… Какая там игра! Игра в одни ворота. Он взглянул на Сашу. Выражение лица у Саши было очень странное – как будто он должен был сказать еще что-то, но не решался. Неужели могут быть новости похуже смерти Го́ры?

- Еще что-то? – выдавил из себя Арсен. Он предпочел бы, чтобы его пощадили и больше уже ничего не было.

- Да, новости очень плохие, шеф. Го́ру не просто убили, его убийство сняли на видео. И все ваши служащие сегодня утром получили это видео. Боюсь, вам придется сейчас посмотреть его. Я уже переслал файл вам на комп. Я включу, не возражаете?

- А если буду возражать – то не включишь? – еще раз подшутил над Сашей Арсен и вновь полюбовался на тупое удивление, нарисовавшееся на его глуповато-преданном лице. – Ладно, ладно, включай уже, – раздраженно бросил он вдогонку.

Крыша того самого дома. У края крыши стоит Кара и держит в одной руке Го́ру; держит за ногу, а его огромная туша беспомощно барахтается в тщетных попытках за что-то зацепиться и как-то вывернуться. Кара держит в одной руке огромную тушу Го́ры так легко, как будто это пакет картошки килограмма на три, и при этом еще преспокойно вещает на камеру своим звучным дикторским голосом.

- Вот этот человек, которого я сейчас держу за ногу и жить которому осталось всего минуту, не так давно совершил тяжкое преступление. Сейчас вы увидите – какое.

Картинка меняется и все видят – да, именно это – все видят Го́ру, держащего в руке мальчика, все видят отчаявшуюся мать, все видят Арсена, стоящего невдалеке и беседующего с отцом мальчика. Арсен подает знак, Го́ра разжимает пальцы рук. Мальчик летит вниз. Картинка снова меняется, и все снова видят Кару:

- Вы всё видели. Этот человек недостоин, чтобы жить дальше.

Сказав это, Кара разжимает пальцы рук. Го́ра с ревом летит вниз. Конец видео. Нет, еще не конец. Кара еще не закончил свое обращение к народу.

- Я обращаюсь ко всем служащим империи Арсена – мне всё равно, занимаетесь ли вы теневым или официальным бизнесом, ломаете кости или бумажки перекладываете. Все вы прекрасно знаете, кто такой Арсен и чем он занимается. А раз так, то все вы ответственны. Но ответить можете не все. У вас есть ровно неделя. Увольняйтесь. Немедленно. Кто не уволится в течение недели… В общем, ровно через неделю любой из сотрудников «Арсен анлимитед» может погибнуть странной, а то и противоестественной смертью. До скорого свидания, а лучше – прощайте!

Видео закончилось, но Арсен продолжал сосредоточенно смотреть на экран.

– Это ведь этот - Кара с билборда… «Кара покарает ваших обидчиков». Помните? – прокомментировал видео Саша, исполнив роль Капитана Очевидности.

- Помню, - чуть слышно ответил Арсен.

- Что? – переспросил Саша.

- Помню, конечно, - закричал Арсен. – Я слепой, по-твоему? Я вижу, что это Кара! Тоже мне открытие! Еще что-то?

- Да, еще. Всем нашим сотрудникам пришло по электронному письму. От этого же самого Кары. Текст тот же, что и в конце видео:

«Всякий, кто не уволится в течение недели, будет убит. С карающим приветом, Кара».

- Кара… с карающим приветом… А он молодец, этот Кара, - горько усмехнулся Арсен. – И что, уже и заявления об увольнении есть, конечно?

- Довольно много, - подтвердил Саша с пристыженным видом.

- Кто бы сомневался… Да, представляю, что сейчас начнется…

- Что будем делать, шеф?

- А что ты предлагаешь, Саша? – почти весело спросил Арсен. Ему было любопытно, что тот предложит.

- Да что тут предлагать… Голову этому Каре надо оторвать.

- Оторвать голову Каре. Может, ты этим и займешься? А, Саша…

- Желающих и без меня хватает. Братва волнуется.

- Братва волнуется, значит. А кто-нибудь конкретно уже вызвался осуществить кару над Карой?

Саша потупил голову.

- Не хотят с ним связываться, странный он какой-то.

- Волнуются, значит, но связываться не хотят. Пусть Арсен ситуацию разруливает. Так, что ли? Ты же сам сказал, что желающих хватает. А тут же оказывается, что нет никого, что все желают чужими руками проблему решить.

Арсен, всю жизнь решавший проблемы чужими руками, видел, что остался без рук. Машина власти больше не работала. Сколько бы он ни вычеркивал имя Кары из списка живых, тот всё равно будет жить, и он ничего не может с этим поделать. В Арсене снова не осталось ни грамма крутости, он снова чувствовал себя ботаном, который встретился с реально крутым пацаном. А Саша всё говорит что-то…

- Но нельзя же такое без последствий оставлять, - Саша, оказывается продолжал очевиднокапитанствовать.

- Нельзя, конечно. Вот я и спрашиваю – что ты предлагаешь?

- Как вы решите, шеф, так мы и сделаем. Только прикажите, и мы…

Арсен разговаривал с Сашей на автомате, но слушал он не его, а свой внутренний голос. А голос этот ясно говорил ему, что всё кончено. Он буквально слышал, как рушится здание с таким трудом отстроенной им империи. Он слышал грохот, он слышал крики разбегающихся в страхе людей. Сейчас все побегут, и ничто их не остановит. Всё рушится. Всему конец. Тут Арсен опомнился и со злостью обрушился сам на себя, пискливым голосом спародировав: «Всё рушится, всему конец» - и ответил себе же привычным властным голосом: «Ничто не рушится, у меня еще достаточно власти, чтобы…». В этот момент Арсену пришла смска. Он ни секунды не сомневался, что смска от Кары. Империя, только что мысленно разрушенная и тут же мысленно восстановленная, опять разрушилась. Конец, всему конец. А этот остолоп Саша всё еще что-то лепечет. Он отослал его и попросил заверить ребят, что проблема будет решена. А всех подавших заявления об увольнении надо пока что успокоить и припугнуть. Саша кивнул и ушел. Арсен прочел смску. «Надо переговорить. Позвони. Сейчас. Кара». Арсен послушно-безвольно набрал номер.

- Кара слушает, - раздался в трубке четкий дикторский голос.

- Это Арсен.

- Арсен! – воскликнул Кара. – Какая приятная неожиданность! Целый месяц я жду, что ты вспомнишь обо мне и позвонишь, а вот дождался только теперь. Зато какой приятный сюрприз!

- Ты только что написал, что нам надо встретиться и переговорить, - сухо констатировал Арсен.

- Ах, это! А я-то думал, что соскучился ты по Каре, а ты по делу звонишь. Но встретиться нам по любому надо. Ситуация требует. Разве нет? У тебя там небось весь муравейник взбудоражен!

- Да нет, с чего ты взял? У нас всё спокойно, – привычно соврал Арсен, никогда не признающий проблем на публике. Но тут же он понял бессмысленность своего вранья и признал:

- Да, взбудоражен.

- О, Арсен впервые в жизни признает неприятную правду. Прогресс! – насмешничал Кара.

- Регресс, - прошептал Арсен. – Полное падение, – а вслух спросил:

- Но о чем мы будем переговариваться?

- Как о чем? Ты мне предъяву сделаешь – что, мол, я натворил, - а я попытаюсь как-то оправдаться.

Арсен молчал. Не дождавшись его следующей реплики, Кара деловито продиктовал:

- Сегодня вечером, ресторан «Арсен». Восемь ноль-ноль. Быть обязательно.

Сказав это, Кара отключился. Арсен выругался и ругался еще довольно долго. Ступив ногой на пол, он тут же на пол и свалился – такая острая боль пронзила его ступню. Это послужило поводом для извержения очередного потока ругательств.

Глава седьмая. Переговоры

Без пяти восемь Арсен был на месте – в своем собственном ресторане, названном в его честь. Ресторан был пуст – он был явно зарезервирован на вечер. Ну а что – с полученного миллиарда Кара мог себе это позволить. Лебезящий человечек (метрдотель) услужливо проводил Арсена к столику, о чем-то спрашивая – кажется о том, что он изволит сегодня выкушать. Арсен ему ничего не отвечал. С замотанной ногой, отчаянно хромая, он проковылял мимо пустых столиков к своему персональному, знаменитому на весь мегаполис столику, сел и стал ждать. Переговоры… Арсен обожал переговоры и всегда вел их исключительно с позиции силы, и всегда в этом ресторане, и всегда за этим столиком. И все переговоры заканчивались одним и тем же – безоговорочной капитуляцией противника. Собственно, к нему приходили на переговоры, а подписывали безоговорочную капитуляцию. Сам же столик, за которым велись эти обреченные переговоры, называли «столиком смерти», Арсен же, напротив, называл его «столиком жизни». Сидя за ним, навязывая противнику свою волю, он чувствовал себя как никогда живым – и, конечно, он подпитывал свою жизнь за счет чьей-то смерти. Так уж устроена жизнь. Хочешь жить – съешь кого-нибудь. Это не он, не Арсен придумал. Зато он придумал сразу после ухода-уползания своей жертвы устраивать пышный банкет, почему и проводил переговоры в ресторане. Он называл эти банкеты «поминками по такому-то» (имена «таких-то» менялись). Первыми стали поминки по бывшему владельцу ресторана. Когда он еще был настоящим владельцем, Арсен попросил о встрече, обещая сделать какое-то очень выгодное предложение, но предложением этим оказалось предложение о передаче ресторана Арсену. О немедленной передаче. Надо было видеть этого пухлого, как там его звали, Павла Павловича, что ли? Он всё не мог понять – как это так, как это у него можно забрать ЕГО ресторан. Ведь это дело его жизни. Ведь он свой ресторан не меньше семьи любит. Арсену и пришлось объяснить, что если он любит свою семью всё же чуть больше ресторана и хочет ее сохранить, то с рестораном придется расстаться. Тут же принесли все требующиеся документы, ресторан перешел к Арсену, а Павел Павлович, до переговоров напоминавший пухлого жизнерадостного Винни-Пуха, а теперь превратившийся в тощего и мрачного ослика ИА, уковылял прочь. А на Арсена низошло вдохновение, и он устроил банкет. Поминки по Павлу Павловичу. Это были, пожалуй, самые веселые пост-переговорные поминки.

Да, Арсен очень любил наблюдать, как сидящий напротив него человек постепенно подчиняется его воле. Кто-то сопротивлялся (таких ломать было интереснее), кто-то ломался почти сразу. Он не понимал слабаков, которые начинают переговоры, не имея шансов настоять на своем. Он презирал таких. А теперь он сам не имел шансов отстоять свою позицию, а точнее, он даже не мог ее сформулировать. О чем переговариваться-то? Зачем он сюда пришел? Очевидно, Кара, унизив его при первой личной встрече, теперь хотел унизить его публично. Зачем же он пришел сюда? Затем, что не мог не прийти. Его жертвы не могли не являться на встречи, которые он им назначал. Теперь он сам – жертва, и явился на встречу, которую ему назначили. Явился и сел за столик смерти. Явился на поминки по самому себе.

Или все-таки рискнуть? Ребята, расхрабрившись, по своей собственной инициативе сколотили группу захвата и, по условному сигналу, они должны были захватить Кару. Арсен не возражал, он вообще от всего самоустранился. Хотят формировать группу захвата – пусть формируют. Только пусть уж сами и захватывают, он никаких сигналов подавать не будет. Пусть всё идет как идет. Арсен посмотрел на часы – десять минут девятого. Опаздывает Кара. Может себе позволить. Может, он и вообще не придет. А что? Скорее всего Кара так и поступит – не явится на переговоры с Арсеном - большего унижения и представить-то себе трудно. А ты сиди тут, деликатесы вкушай.

И тут Арсена посетило видение. Он увидел себя, сидящего в этом самом кресле, и Кару, сидящего напротив. Кара стреляет в него, он конвульсивно вздрагивает и замирает. Видение было четким как эпизод фильма, но это был не фильм – это случится по-настоящему, и очень скоро. Также Арсен понял, что именно это он ранее видел и во сне – Кара убивает его в его собственном ресторане. Он много-много раз это видел, но, проснувшись, забывал вещий сон. Надо уходить отсюда. Срочно. Бежать. И наплевать, кто и что подумает. Или пусть Кара всё же не придет. Пусть будет унижение, но пусть Кара не придет.

Оживленная суета у входа в ресторан подсказала Арсену, что Кара все-таки пришел. Наверняка опять один. Сейчас его тщательно обыщут, и он пройдет к столику. А может, прямо сейчас его и попытаются захватить? Интересно, что из этого выйдет? Но лучше бы не пробовали, не сейчас. Арсену хотелось еще немного пожить. Хотя в любом случае жить ему осталось недолго.

Но, разумеется, никто Кару не захватил, и вот он уже в своем странном одеянии со своим серьезным скульптурным лицом и затаенной издевательской усмешкой сидит напротив него. Столько дней он видел это лицо, смотрящее на него с билборда или пугающее его в снах и видениях, а теперь Кара вновь сидит напротив него. Хорошо ли его обыскали? Впрочем, ясно, что обыск не играет никакой роли. Всё кончено. Скоро всё будет кончено. Он не успел убежать. Он не смог бы убежать.

- Не буду говорить, что я рад вас приветствовать, потому что это неправда, а я всегда говорю только правду. Почти всегда, - сказал Кара своим дикторским голосом, разносящимся, кажется, на весь ресторан.

Арсен ничего не ответил, но лишь устало и слабо кивнул головой. Кара продолжил свою речь:

- Что ж, приступим к переговорам. Или заказать что хотите? Лосося, форель, а то, может, фуагра какое-нибудь предпочитаете? Или вы меня заказали? – Кара рассмеялся, причем смех как-то странно исказил скульптурность его черт, смех не шел ему. – Кстати, - продолжил он, отсмеявшись, - а почему вы меня действительно так и не заказали? Я ждал покушения, можно сказать, удовольствие хотел получить, но… Следить за мной следили, подсмотреть-подслушать пытались, а вот на жизнь мою хрупкую так никто и не покусился…

- Просто я понял, кто вы такой. Я сразу раскусил вас, - через силу произнес свои первые слова в переговорах Арсен.

- Вот как? Делает вам честь.

- Едва ли. Трудно было не понять.

- Вроде бы да, но никто из тех, за кем я прихожу, обычно так и не понимает, а вы поняли. Правда, понимание это вам скорее всего не поможет. Понимание не спасет от с жизнью расставания. Ха-ха. Ладно, сегодня я больше шутить не буду, - вновь посерьезнел Кара. – Сегодня неподходящий случай для шуток. Ну-с, начинайте.

- Что начинать?

- Как что? То, ради чего мы пришли сюда. Переговоры.

Арсен через силу начал… переговоры, если их так можно было назвать. Он решил подыграть Каре и не делать ситуацию более абсурдной, чем она есть; он решил исполнить предназначенную ему роль, потому что всё равно не было выхода. Воля окончательно покинула его. Но говорить он всё еще мог. Говорить текст, который должен быть сказан.

- Вы убили Го́ру, а Го́ра – мой человек. Надо ответить.

- Да, надо. Отвечаю. Я ведь наемный убийца. Меня наняли. Я убил. Убил Го́ру. Всё.

- То есть вы, конечно, не знали, что он – мой человек, - с грустной усмешкой спросил Арсен.

- Знал, конечно. Го́ра – ваш человек, кто-нибудь другой – человек кого-нибудь другого. Если отказываться от всех заказов – с голоду помрешь.

- Вы с голоду явно не помираете.

- Потому что берусь за дела, которые мне поручают. От вас один миллиард долларов получил, от заказчика Го́ры – кажется, еще один… рубль. Жить можно.

- Один рубль?

- Да, кажется, один, кажется, рубль. Я путаюсь во всех этих цифрах и валютах. Деньги ведь ничего не стоят. Любые деньги. Правда?

- Нет, неправда, - отрезал Арсен, очень не любивший принижение земных благ вроде денег и власти.

- Ну, здесь, на Земле, может, и стоят, спорить не буду, - продолжил Кара. - Так вот, один рубль. Немного, конечно, но всё – хлеб. И я еще целый час уламывал клиента. Он вам должен был, а Го́ра должен был выбить из него долг. Казалось бы, мое предложение - просто подарок для него, так нет, заладил одно и то же: "Не хочу, говорит, связываться с Арсеном, авось, еще найду деньги". Да, напустили вы на всех страху... А потом я ему сказал, что берусь выполнить заказ за один рубль – и он почти сразу согласился. Странный вы народ – люди: задешево вы готовы купить то, чего даже даром ни за что не берете.

- Странный вы народ – ангелы (или кто вы там?): расхаживаете с пистолетами и людей убиваете, - парировал Арсен.

- Только плохих людей, - уточнил Кара с усмешкой. - А я вам скажу по секрету, что этот Го́ра был очень нехорошим человеком. Он не только долги выбивал – и очень жестоко выбивал. Он еще и мучил людей. Пытал их. Иногда без всякой надобности – просто чтобы попытать. Страшный был человек. Очень страшный. Хорошо, что его больше нет, - последние слова Кара произнес на полном серьезе, а вот Арсену очень хотелось рассмеяться. Го́ра – нехороший человек, видите ли. Со смеху помереть можно.

- Я знаю, чем занимался Го́ра. И я знаю, кем был Го́ра. Я знаю, как над ним издевались в свое время. Но он сделал правильные выводы, и из добряка-слабака превратился в сильного человека.

- В маньяка, вы хотели сказать.

- В сильного человека.

- В душегуба, вы хотели сказать.

- В сильного человека.

- В нравственного урода, вы хотели сказать.

- Нравственные уроды – это как раз все те, кто отягощен нравственностью, - выразил одну из своих любимых мыслей Арсен.

- О, Арсен встал на тропу глубочайших псевдо-философствований. Как бы то ни было, а факты таковы, что Го́ра – маньяк, душегуб и нравственный урод; он заслужил смерть и получил ее.

- Это как вам будет угодно. Но, повторюсь, он работал на меня, был моей правой рукой, можно сказать. Соответственно, я должен как-то отреагировать. Должность у меня такая. Так что ангел вы или демон, полубог, человеко-бог, богочеловек или дух святой, а надо ответить.

- Я вижу, вы меня действительно раскусили, придется раскрыть карты, да и пора уже. Ответить действительно надо. Вам. Вы ведь тоже маньяк, душегуб и нравственный урод, а за это надо отвечать. Но у меня, слава небу, есть решение проблемы; если бы у меня его не было, я бы и не пригласил вас сюда.

- Очень интересно будет послушать, - сказал Арсен, которому больше всего на свете не хотелось слышать то, что сейчас ему скажет Кара, потому что скажет он наверняка что-нибудь такое, что еще не было сказано ни на одних из когда-либо проводимых переговорах.

- Решение такое. Вы бросаете все свои мирские и мерзкие дела и уезжаете в деревню. Для вас куплен домик, специально вас дожидается. Там вы до конца своих дней живете, ведя натуральное хозяйство. В огороде копаетесь. Скотину держите. За грибами ходите, на рыбалку опять же. Здоровая такая жизнь на свежем воздухе. Шансов очень мало, но, возможно, со временем вы раскаетесь в том, что натворили в этой жизни, и вам будет даровано прощение.

- Раскаяние, прощение… - процедил Арсен, чувствуя, что возмущение вывело его из состояния апатии. – И в чем я должен раскаиваться?

- Когда начнете раскаиваться – тогда сами поймете – в чем.

- Никогда не начну. Не в чем мне раскаиваться. Понял, ты? – Арсен чувствовал, как злость делает его привычным властным Арсеном, он чувствовал в себе силы наехать даже и на Кару. Кто он такой, в самом деле? Явился и командует… Пусть обратно на небеса уматывает.

- О, я вижу, что Арсен решил напоследок побрыкаться. Напрасно. Лучше бы ты принял мое предложение. Поверь, так было бы намного лучше.

- Это в деревню-то умотать, курочек-коровок выращивать? Это для меня лучше?

- Да, это было бы много-много лучше. И второго такого шанса начать новую жизнь у тебя не будет. Да и этого-то не должно быть, слишком много грехов ты на себя взял, и все-таки шанс тебе дарован. Воспользуйся же им.

- А… грехов… - издевательски рассмеялся Арсен. – Я, значит, грешник великий, и по мою душу сам ангел с пистолетом явился. Ангел-киллер. Кара-каратель. Тебе самому-то не смешно?

- Нет, не смешно.

- А мне так очень смешно. Столько лет небо терпело все мои выходки, а тут вдруг чаша терпения переполнилась. Так, что ли?

- Примерно так.

- Это не из-за того ли мальчика?

- Из-за того.

- Я так и думал. Убивай, насилуй, пытай - это всё Бог терпит. И даже дарует убийцам все блага. Хотя зачем даровать – сильные сами берут то, что им надо. Может, завидует Бог? Завидует земным богам? А потом вдруг из-за какого-нибудь убиенного мальчика карает. Повод вроде как нашелся. Повод устранить конкурента. Ваш Бог – занятный такой малый.

- Арсен, с тобой я не буду дискутировать на эти темы.

- А ты и не можешь дискутировать. Ты сам-то кто? Исполнитель ведь, не более. Ты сам вроде Го́ры. Тебе говорят, ты делаешь. Самое грязное дело делаешь – грязную работу Бога. Он марать руки не хочет, а ты всегда под рукой… Ты еще и сам за свои деяния ответишь. И сам будешь удивляться – за что наказан. А Бог тебе скажет, что ты маньяк и душегуб. А ты скажешь, что исполнял Его же приказы. А Бог тебе скажет…

- Ладно, я вижу, что шанс остался неиспользованным, - прервал поток красноречия Арсена Кара и тут же самым будничным голосом задал самый страшный из вопросов: - Ты готов к смерти?

Арсен судорожно вздохнул. Вся его злость вылилась, и он почувствовал… да, он почувствовал, что прямо сейчас ЭТО может произойти, что его жизнь может прямо сейчас закончиться. Он это уже видел, а сейчас он это переживет. Переживет свою смерть. Но в том-то и дело, что смерть нельзя пережить. Ему не хотелось умирать.

- Нет, не готов, - просто и честно ответил он.

- Да, это очень трудно – быть готовым к смерти. Редкому человеку это под силу, - констатировал Кара и вытащил из своего странного одеяния… конечно же, это был пистолет. – Не упрекай своих ребят, они хорошо меня обыскали, но… сам понимаешь…

Арсен напряженно смотрел на пистолет, спокойно смотрящий на него. «Слышит ли убиваемый звук убивающего его выстрела?» – вдруг подумал он. Реальность приобрела какие-то новые качества, о которых ведомо лишь приговоренным к смерти, смотрящим на лезвие предуготовленной для них гильотины. Отсрочить, только бы отсрочить этот последний миг… Тишина была невыносима, Арсена прорвало:

- А что – много ты обидчиков за этот месяц покарал? – с издевательской усмешкой отчаяния вдруг спросил он у Кары – лишь бы что-нибудь спросить.

- Довольно много. Счета, знаешь ли, поднакопились. Но главным образом я по твою душу явился. Главное блюдо в моем меню – это ты. И главное блюдо, и десерт.

- Даже лестно где-то.

- Да, ты можешь гордиться собой. Ты такого наворотил, что карать тебя явилась сама Кара небесная.

- Кара небесный, – уточняя, съязвил Арсен.

- О, всё еще шутить изволим. Не стоит. Скоро ты поймешь, что и твоя гордость неуместна. За всё придется ответить. За всё.

- Я отвечу. За всё и на всё отвечу. Можешь не сомневаться.

- Сомневаюсь. Ответишь, да не так, как думаешь.

- Отвечу так, как сочту нужным. Кстати, всё хочу спросить: а почему ты не убил меня тогда – при нашей первой встрече? Хотя я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Тебе мало было убить меня, тебе сначала надо было меня унизить. По полной программе унизить. Что ж, ты своего добился, молодец. Хорош же ты, Кара, если я тебя прекрасно понимаю, недалеко же ты ушел от меня…

- Нет, Арсен, - покачал головой Кара, - тебе не удастся отсрочить неминуемое разговорами. Час пробил, минута пришла. Тебе осталось жить несколько секунд. Ну так что, Арсен? Может, все-таки начнешь раскаиваться? Конечно, раскаиваться под дулом пистолета – это не то, но с чего-то ведь надо начинать. Даже теперь, перед самым концом, еще не поздно начать.

- Нет, не буду я раскаиваться. Не в чем мне раскаиваться. Так и передай… - зло выкрикивал Арсен.

- Тогда умри без покаяния, – каким-то совсем уж неземным голосом прервал Арсена Кара. Раздался выстрел. Арсен откинулся на спинку кресла, дернулся и затих. Его охранники бросились к Каре. В этот момент весь город сотрясся и был озарен вспышкой. Все находящиеся в ресторане на какое-то время ослепли. Придя в себя, они обнаружили лишь труп Арсена. Кара исчез. Кара состоялась.

Фото века

Не очень реалистичный рассказ совсем из не русской жизни

Часть первая. Прыжки не в воду

Вообще-то, я всегда знал, что Дерек Боу – парень с придурью, но что он учудит такое… По профессии или, скажем так, по роду деятельности он фотограф. Я говорю «по роду деятельности», потому что в профессиональной среде его не особо привечают. Хотя, по-моему, фотограф он неплохой, любопытный как минимум. Помните ту его серию фотографий, где на каждом снимке изображено человек по десять и при этом не видно ни одного лица? Он так и назвал ту серию – «Без лица» - мне она очень нравилась, но особого признания она так и не получила, поэтому вряд ли вы ее помните. Казалось бы, сегодня самое время для всяких таких непонятных фото, а для Дерека самое время, чтобы стать знаменитым, но есть такие люди, которым на роду написано оставаться в тени, Дерек – один из них.

Больше всего на свете Дерек мечтает о том, чтобы сделать фото, которое… которое… в общем, которое как «Крик» в живописи прокричит. Нехилая такая мечта, верно? Сам он скромно говорит, что хочет сделать фото века. Ну, мало ли кругом сумасшедших, Дерек – не самый невменяемый из них. Ну вот хочет человек сделать фото века. Назвал себя фотографом и хочет сделать фото века. Кто ему может помешать назвать себя фотографом? Никто. Сегодня любой человек с телефоном – фотограф, а значит фотографов чуть не миллиард. Кто ему может помешать сделать фото века? Тоже никто. Сделал фото, назвал его «фото века» - и пребывай в уверенности, что ты сделал фото века. А на всякие возражения отвечай – вы думаете так, а другие – по-другому. А если никто не думает, что ты сделал фото века, то значит все кругом дураки, а с точки зрения почти любого творческого человека это почти всегда так и есть. А творческих людей сегодня столько, что, ей богу, лучше уж нетворческим быть. Особенно если на их творчество посмотреть… Но это я так думаю, а большинство считает иначе. Большинство считает, что человеку достаточно телефоном щелкнуть и он уже творческий-растворческий. Но это так, к слову…

Приступаю, собственно, к рассказу. Иду я как-то по улице, вижу, Дерек стоит, в руке фотоаппарат. Смотрит куда-то ввысь. Тут он напрягся весь от сосредоточения и сделал снимок, а одновременно с этим что-то как шмякнулось о тротуар неподалеку. Я далеко не сразу понял, что произошло. Подхожу к Дереку, вижу, что он озабоченно смотрит в фотоаппарат и бормочет что-то. «Не то, не то», - говорит. Я поздоровался, он рассеянно оглянулся и, не сразу, но узнал меня. Радости по поводу узнавания не выказал. Ну, ясное дело, творческий человек, которого отрывает от его небесной миссии очередное копошащееся в земле насекомое. И тут я, как и подобает насекомому, поглядел под ноги, на тротуар, и чуть не вскрикнул, а может, и вскрикнул, не помню. На тротуаре лежало тело, и даже не одно, а два тела. По виду – трупы. Я подошел поближе – точно, трупы, у одного голова разбита вдребезги просто. Было в этом зрелище что-то нереальное. Фильм они снимают, что ли? И тут Дерек орет: «Давай!» И еще рукой взмахивает. Смотрит ввысь. Я тоже посмотрел ввысь. Там небоскреб возвышается. Смотрю-смотрю – вижу летит кто-то – не успел толком приглядеться-удивиться-ужаснуться, а он уже рядом с теми двумя лежит. Третий труп. Да что же это творится такое? Я с недоумением смотрю на Дерека, но тот весь в своем фотоаппарате. «Не то, опять не то», - бормочет. Тут уж я не выдержал и дернул его за плечо. Он недовольно оторвался от созерцания снимка.

- Да что тут происходит? – то ли возмущенно, то ли недоуменно почти кричу я.

- А что происходит? – рассеянно спрашивает Дерек.

- Да вот это, - говорю я и показываю на распростертые тела.

- Да не получается… - невпопад отвечает Дерек.

- Что не получается?

- Фото не получается.

- Какое фото, у тебя тут под боком три трупа лежит!

- Да?

- Да! – чуть не взрываюсь я.

- Значит, надо собраться, а то сейчас набегут… Возмущенная общественность, а то и полиция, не успею фото сделать.

- Да что за фото?

- Фото века.

- Какое еще фото века?

- Всё то же самое – я тебе много раз говорил. Ты еще жаловался, что я все уши тебе этим фото века прожужжал.

- А при чем тут… ? – и я указал на трупы. На тела Дерек взглянул лишь мельком, а вот пояснения дал пространные:

- А я недавно просматривал подборки лучших фотографий прошлого столетия, и там есть такое фото – человек, летящий с небоскреба. По замыслу оно мне понравилось – драматично, но по исполнению – полный шлак. Ну, летит человек и летит, никакой изобразительной силы. Вся сила в том, что мы знаем – скоро летящему каюк. Но этого мало. Надо, чтобы это знание сочеталось с изобразительной мощью самого полета, с ужасом на его лице или что там на лице у летящего к смерти человека. Я и подумал, что если сделать такое фото как подобает, то это и будет фото века. Вот, делаю.

- Там живые люди с небоскреба прыгают – насмерть.

- Ясное дело, что насмерть, в этом и весь смысл. Если б они живыми оставались, то это были бы всё равно что прыжки в воду с трамплина, никому не интересно.

- Людоедское рассуждение.

- Вполне здравое рассуждение, соответствующее действительности, а следовательно – истинное.

- Людоедская логика… Не пойму только, откуда ты знал, что они прыгать будут, и почему они один за другим прыгают. Бред какой-то.

- Это я тебе объясню. Прыгают они с моей подачи – я за прыжок тысячу баксов плачу – вот они и прыгают.

- Ты им платишь?

- Да. По тысяче за прыжок.

Лирическое отступление: на что живет Дерек для меня всегда было загадкой. Бедствовать он никогда не бедствовал, но и не шиковал. Поговаривали, что он сын миллиардера, но если бы так, наверное, он бы погромче заявил о себе. Выставки бы мог сам себе устраивать и всё прочее. Позже я узнал, что он действительно сын, но не миллиардера, а миллионера. Деньги у него были, но не слишком много. На эту людоедскую небоскребную акцию он растратил почти всё свое скромное состояние. Конец лирического отступления, возвращаюсь к диалогу:

- Ты им платишь?

- Да. По тысяче за прыжок.

- Допустим… А они что, не понимают, что разобьются?

- Что они там понимают или не понимают – это мне всё равно. Я дал объявление – приходите туда-то и туда-то, и вам заплатят по тысяче баксов. Они и пришли. И прыгают, как видишь. Э, что это….

В этот самый момент о тротуар шмякнулось очередное, уже четвертое, тело, что привело Дерека в бешенство. Но, конечно же, в бешенство его привело не то, что разбился еще один человек, а совсем другое:

- Идиоты! - заорал Дерек куда-то вверх. - Сказано же было – прыгать по знаку, когда я рукой махну. Не видите, я с человеком разговариваю. Теперь вот снимок пропал, и целая тысяча впустую ушла, а я не Ротшильд. Идиоты… А ты тоже хорош: пришел, отвлекаешь только, - это он уже ко мне обращается. – Потом поговорим, занят я сейчас…

Но я уже и сам понял, что мне надо не разговоры разговаривать, а людей спасать. Я побежал к небоскребу, все промежуточные действия и разговоры, позволившие мне попасть в комнату, откуда совершались прыжки, я опускаю, хотя времени на это ушло значительно больше, чем мне хотелось бы. Но вот я в искомом помещении. Окно во всю стену раскрыто, стекло предусмотрительно изъято – площадка для прыжков расчищена. В помещении толпятся люди, человек двадцать, один стоит у самого края, готовится к прыжку.

- Стой! – кричу я. – Стой!!!

Прыгун оглядывается на меня, как и все прочие.

- Ты соображаешь, что делаешь? – кричу.

- Прыгнуть собираюсь, - не совсем спокойно, но и без особых эмоций отвечает прыгун.

- У тебя с головой всё в порядке? – спрашиваю. – Ты что, не понимаешь, что разобьешься?

- Почему обязательно разобьюсь? - тупо спрашивает он.

- А какой тут этаж, по-твоему?

- Тридцатый, по-моему.

- И ты думаешь, что можешь прыгнуть с тридцатого этажа и не разбиться? – довольно едко спрашиваю я.

Он почесал голову. Вполне буквально – взял и почесал голову. Думал, видимо. Секунд тридцать он думал, а потом вдруг его осенило:

- Так ведь я специально спросил – не разобьюсь ли я, и мне сказали, что – нет, не разобьюсь.

- Кто сказал?

- И тот человек внизу, и вот этот, который нам деньги платит. Э, где он? Пропал куда-то… Но деньги он мне уже перевел. Так вы думаете, что я всё-таки разбиться могу? – и прыгун посмотрел на меня с реально вопросительным видом, как будто всё от меня зависело, и если я скажу, что можно и разбиться, значит, можно и разбиться, а если я скажу, что ничего с ним не случится – значит, можно смело прыгать. Все-таки деньги заплатили – и немалые.

- Так прыгать мне или нет? – спросил прыгун. Я чуть не сказал ему – прыгай! – но вовремя спохватился, а то он действительно прыгнул бы. Вместо ответа я сам подошел к краю, перекрыв возможность кому бы то ни было прыгать, и взглянул вниз. Картина внизу переменилась – там уже вовсю копошился народ, а главное, видны были полицейские машины. Всё, лавочка и без меня закрывалась. Но вполне возможно, что я все-таки успел спасти жизнь хотя бы одного бедолаги. Фото века Дерек не сделал, зато я совершил лучший поступок в своей жизни.

Часть вторая. Апология не Сократа

Последнее слово подсудимого

- Мало-уважаемый суд, едва-уважаемые присяжные заседатели, совсем не уважаемые зрители. Я обращаюсь к вам, не надеясь, но всё же пытаясь оправдаться. Я апеллирую к вашему уму, впрочем, прекрасно зная, что вы им едва ли обладаете. Мало умных людей. Кроме самого себя, я знаю всего лишь еще двух-трех обладателей этой удивительной субстанции – ума, и тех из истории, конечно. Но перейду к сути дела, если вы в состоянии понять, в чем его суть, хотя едва ли вы в состоянии. Кричите, кричите, криком меня не остановишь. До сих пор на этом суде не было сказано ни слова истины, от меня же вы услышите ее всю. Юридически меня обвиняют в том, что я довел до самоубийства пять человек. Это неправда. Они сами довели себя. Морально меня обвиняют в том, что я изувер. Отчасти это правда, но лишь в том смысле, в котором изувером является любой творческий человек, если только он занимается творчеством всерьез.

Что касается самого факта – что я, дескать, предложил тысячу долларов всякому, кто прыгнет с тридцатого этажа – то это правда, конечно, хотя мой адвокат и пытался подбить меня на то, чтобы я ушел в полную несознанку. Мой адвокат так же глуп, как и вы, он нарочно так же глуп, чтобы вы, глупцы, лучше понимали его. Когда в зале суда идет заведомая игра и никого не интересует Истина, но лишь разные юридические крючки, то все чувствуют себя в своей тарелке. Все лгут, и всем это нравится. Но я не собираюсь лгать и поэтому обречен. Так вот – это правда. Я предложил по тысяче долларов за прыжок с тридцатого этажа. Пять человек прыгнули. Теперь они трупы. Кто виноват в этом? Суд утверждает, что виноват я. Я утверждаю, что они сами виноваты.

Это вопрос свободы воли, если вы в состоянии понять, что такое свобода, что такое воля и что такое сочетание этих непонятных для вас слов. Так вот – если человек решает сам, то его воля свободна. Эти пятеро сами решили прыгнуть. Я не подвергал их никакой специальной психической обработке, не извращал их сознание, не подчинял их поступки своей воле. Повторюсь, они сами решили прыгнуть. Вы говорите, что я предложил им деньги, и что это материальный стимул, следовательно, я подтолкнул их к самоубийству. Но вы сами подумайте – ведь никто из них не собирался умереть – они брали по тысяче долларов, чтобы потом потратить их на всякую ерунду, а не для того, чтобы прыгнув, разбиться. Поэтому говорить, что я платил им за то, чтобы они покончили с собой, категорически неверно. Мне ставят в вину, что я вводил их в заблуждение – говорил им, что они могут и не разбиться, - но на самом деле это главный аргумент в пользу моего оправдания. Если бы я говорил им, что они умрут, тогда вы могли бы обвинить меня в подстрекательстве к самоубийству. А так вы можете обвинять лишь их самих – в непроходимой тупости. Если взрослый не слабоумный человек не понимает, что, прыгнув с тридцатого этажа, он разобьется, значит, он вполне достоин того, чтобы разбиться, прыгнув с тридцатого этажа. Если же он делает это за деньги, то он вдвойне достоин такой участи.

Не шумите, прошу вас не шуметь. Я выслушал ваши глупые речи, выслушайте мою умную. Ум, всё время мне приходится говорить об уме. Вот только что я сказал - «если взрослый не слабоумный человек не понимает», но тут мы сразу же оказываемся в интеллектуальной ловушке, потому что если человек не понимает очевидных вещей, то он именно что слабоумный. Но я вывожу за скобки слабоумие как болезнь, ведь отличаем же мы тех сумасшедших, которым место в больнице, от тех сумасшедших, которые вроде бы вполне вменяемы, хотя на самом деле абсолютно безумны. Если человек принимает себя за овощ, то мы вполне справедливо считаем его сумасшедшим, но если он живет как овощ, проводя целые дни, уставившись в ящик, то это, с нашей, а точнее – с вашей точки зрения, вполне нормально. Так вот, кругом полно слабоумных и сумасшедших, которые вроде бы совершенно здоровы. Подозреваю, что и среди вас, мало-уважаемый суд, едва уважаемые присяжные и совсем не уважаемые зрители, не меньше половины психов и глупцов. Общество вообще безумно и навязывает всем своё безумие как норму. Но это отдельная тема, которую я раскрыл бы в специальном сочинении, но вряд ли мне дадут его написать.

И все-таки кое-что я скажу. Как отличить безумца, который прыгает с тридцатого этажа, думая, что он не разобьется, от «нормального» человека, который делает то же самое по своей собственной воле? Нормальный человек прыгает за деньги. Ему заплатили – это нормально, это оправдывает почти любое его действие. За деньги люди делают всякие пошлости, глупости и чепуху – и всем кажется, что это абсолютно нормально. Прыжок с тридцатого этажа – почему нет, если за это платят? Я заплатил им. Они прыгнули. Вполне будничная ситуация. Но они ведь разбились? А это лишь высвечивает безумие человеческой природы в ее общественном измерении. Другие дела не кажутся вам столь безумными, потому что люди умерщвляют себя постепенно, растрачивают свою жизнь на бесполезные и пошлые занятия, губят свою жизнь, но не сразу. А тут всё сразу видно – пять наглядных трупов. Вам это не нравится? Понимаю. А если люди умерщвляют себя постепенно, потому что им платят за это деньги, то против этого вы не возражаете? Нет, не возражаете. Где же логика? Где угодно, но только не на этой планете.

И снова я прошу вас не шуметь и не возмущаться. Хотя, впрочем, шумите и возмущайтесь – это соответствует вашей природе. Вы и существуете лишь для того, чтобы возмущаться, когда при вас скажут что-нибудь умное. Продолжу говорить умное, чтобы продолжить слушать ваши возмущенные выкрики.

Мне ставят в вину то, что я цинично, изуверски использовал этих людей. То, что я их использовал – этого я отрицать не собираюсь, а вот слова «цинично» и «изуверски» к моему использованию попрошу не прицеплять. Люди вообще более всего страдают не от того, что их используют, а от того, что их плохо используют. Из рук вон плохо. Я же использовал их во имя великой цели, я хотел сделать великое фото, такое фото, которое… но этого вы не поймете; для вас будет понятно, если я скажу, что хотел сделать самое знаменитое фото в истории, такое фото, которое будут печатать во всех журналах, а автору его надают кучу всяких нобелевок с оскарами. Такого рода устремления вам понятны, а мне чужды. Но именно потому, что вам непонятны мои мотивы, вы и говорите о циничном использовании. Вы сами привыкли использовать людей исключительно цинично и никакого другого использования не можете себе представить. А я хотел сделать великое фото, и если бы оно получилось, то смерть этих людей стала бы оправданием их никчемной жизни. Я привнес бы в их жизни смысл, о котором они, живя, и понятия не имели. Но вы мне не дали этого сделать, прервав фотографирование прыжков. Вы спасли несколько людей в земном смысле, не дав мне спасти их в смысле небесном. И вы лишили шансов спастись тех, которые уже прыгнули и умерли. Их смерти так и остались напрасными, а ведь если бы я все-таки сделал тот снимок, о котором мечтал, то их смерти тоже получили бы оправдание, подобно смертям тех смельчаков, что шли к полюсу, но не дошли до него. Но вы, повторюсь, не дали мне довести мое дело до конца, не дали использовать мне тех людей подобающим образом. Вы погубили их; вы, а не я, виновны. Кричите, кричите, но это правда.

Что мне еще остается сказать? Да вроде бы я всё сказал. Ваш приговор не вызывает у меня сомнений – вы убьете меня. Это меня очень печалит, но опять-таки лишь в том смысле, что я так и не довел до конца дело своей жизни. Это очень грустно. Человек должен осознать, в чем состоит цель его жизни, и достичь ее. Вам не по силам ни осознать, ни достичь. Я осознал, но достичь не смог. Увы…

После вынесения приговора

- Уважаемые судьи! Как я и ожидал, вы приговорили меня к смертной казни, но способ казни оказался для меня неожиданным. Вы хотите, чтобы я спрыгнул с того самого небоскреба, с того самого тридцатого этажа, с которого прыгали мои, как вы их называете, жертвы. Что ж, я всегда ценил юмор, хотя вы едва ли хотели пошутить, но скорее вами руководили низкие мстительные мотивы. И все-таки вы пошутили, и пошутили очень даже неплохо. Я ценю это, почему и назвал Вас уважаемым судом, а ведь до этого я вовсе не уважал вас.

Я принимаю приговор. Это лучший приговор, какой вы только могли вынести. Он всё равно несправедлив, но о справедливом приговоре я и не мечтал. Забавность приговора отчасти искупает его несправедливость. Ну что ж, полетаем напоследок. Спасибо, о уважаемый суд, за предоставленную мне возможность умереть в полете!

Часть третья. Исповедь не палача

Меня попросили рассказать о том дне, когда этот чудак – Дерек Боу – сиганул с тридцатого этажа, исполняя вынесенный ему приговор. Я уже рассказывал эту историю не один раз, так что она мне и поднадоела, но меня попросили изложить всё письменно, для истории, так сказать. История для истории. Хорошо, рассказываю.

Меня зовут Фред Саутвик – по иронии судьбы я полный тезка инженера, который изобрел электрический стул. Он его изобрел, а я его привожу в действие. Да, я палач, хотя сегодняшнего палача и не совсем правомерно называть палачом, да и сам я палачом себя не считаю. Какой я палач? Палач – это такой страшный бородатый тип с топором, рубящий головы. А я такой себе тихонький человек, мухи не обижу, а палаческая моя функция состоит лишь в том, что я нажимаю на кнопку. А убивает стул, то есть электричество. Вообще, современный палач – это техническое средство, с помощью которого производится казнь, а вовсе не тот, кто приводит его в действие.

Да, так вот, формально я все-таки считаюсь палачом. Как я докатился до жизни такой? Да как-то даже и не знаю… Лет до тридцати пяти болтался я, меняя разные малоприбыльные занятия, и мог так проболтаться до конца жизни, но был у меня один знакомый – надзиратель в тюрьме, и он мне как-то сказал, что им надо казнить преступника, а сделать это некому, и не хочу ли я это сделать. Помню, что когда он мне это предложил, я чуть не расхохотался. Как это я вдруг казню кого-то? Настолько это несообразно было, что я даже не сразу понял, о чем идет речь. Но он мне объяснил, что тут не требуется никаких умений, то есть вообще никаких, а должен я всего лишь нажать на кнопку, и всё. А получу я за это нажатие весьма приличную сумму. Пришел, нажал на кнопку, получил деньги, ушел их тратить. Звучало это всё еще странно. Я задал своему дружку резонный вопрос: если всё так просто, то почему бы ему самому не нажать на кнопку? Он мне резонно ответил, что не хочет лишать жизни человека. А я, по его мнению, хочу лишить жизни человека? - всё еще резонно спросил я. Тут он замялся и сказал, что это ведь не то, что раньше, когда головы рубили, что сегодня убивает техника, а не палач. То есть он не произносил этого слова – палач – если бы он предложил мне стать палачом, конечно, я отказался бы. А так – я должен всего лишь нажать на кнопку, и всё. И получить за это приличные деньги.

Я стал думать. Не очень хотелось вовлекаться во всё это. С другой стороны – заманчиво. За один раз, за одно нажатие кнопки я мог получить больше, чем за месяц какой-нибудь нудной и раздражающей работы. А тут: пришел, нажал, получил, пошел тратить. Заманчиво. Ну а что касается жизни человеческой, то я успокоил себя двумя соображениями. Первое – вечное: кто-то ведь должен привести приговор в исполнение. Приговариваю-то не я, а общество, ко мне-то какие претензии. Второе – современное, и его я уже озвучил, и даже два раза: убивает электрический стул, а не тот, кто привел его в действие. Так что по любому выходило, что я не при чем. И все-таки есть, конечно, какие-то дополнительные соображения, мешающие… в общем, мешающие стать палачом, хотя я тоже никогда так себя не называл. Какие-то моральные атавизмы. Но мораль – вообще атавизм, это ведь общепризнанно.

В общем, думал я думал, и решил попробовать. Один раз. Посмотрю, мол, что из этого выйдет. Прошло всё гладко. Главное, человек такой спокойный попался – тот, которого казнили. Спокойно так подошел к стулу, сел на него, его там должным образом закрепили, а потом, по сигналу, я нажал на кнопку. Смотрел я, разумеется, в сторону. Волновался. Но волноваться было нечего. Нажал я на кнопку - и вот мы уже выходим из помещения, где прошла… и казнью-то это не назвать. Так, рядовое мероприятие… Мне вообще всегда везло – у меня ни разу никаких серьезных эксцессов не было, ну, как например, в «Зеленой миле» - видели, конечно, - когда у мужика на электрическом стуле голова загорелась. Нет, у меня всё и всегда пристойно проходило. Сел, получил свой заряд тока, и ты уже на небесах. Сами казнимые, конечно, разные попадались, в том числе и нервные. Не очень приятно сопровождать человека к электрическому стулу, если он при этом психует. Сам нервничать начинаешь. Но тут я тоже одну штуку придумал: я всегда на казнь в наушниках прихожу. Слушаю себе музыку и стараюсь ни на что не обращать внимания. Получается. Когда пора нажимать на кнопку, меня за рукав дергают. Я нажимаю, и всё кончено. А получаю я за это слушание музыки и нажатие кнопки по три тысячи долларов. Неплохо, да?

Но вернусь к первой казни и как раз к деньгам. Всё быстро и гладко прошло, а потом получаю я свои деньги – аж три тысячи, как я уже сказал. Три тысячи за простое нажатие на кнопку! Тут уж меня озарило. Сколько я должен работать, чтобы заработать три тысячи долларов? Хорошо, если три месяца, а то и побольше. А тут я получаю три тысячи за простое нажатие кнопки. Фантастика! В общем, я уже не колебался и решил застолбить место за собой. Тут уж я о другом волновался – о конкуренции, но никакой конкуренции в моей профессии нет. Слово «палач» отпугивает всех, а ведь это только слово. Плюс никому из нуждающихся как-то не приходит в голову поправить свои дела, предложив услуги палача. В общем, мне повезло, что я занял вакантное место, а если оно занято, то никому не хочется что-то менять. Есть человек, приводящий приговор в исполнение, - и хорошо, что есть, и никого больше искать не надо.

Отсутствию конкуренции способствуют и те факты, что, во-первых, казнят не так и часто, а во-вторых, всё реже используют электрический стул. Самый распространенный тип казни сегодня – это инъекция. Тьфу, гадость какая! Вроде как гуманно усыпляют человека. Не знаю… Не хотел бы я, чтобы меня усыпили. Но и на электрический стул я бы тоже сесть не хотел. Вот придумали бы такую штуку, типа кабины, чтобы зашел туда, нажал на кнопку, и тебя просто распылило бы. Был человек – и нет человека. Мгновенно и безболезненно. И на похороны тратиться не надо. Даже и на палачей тратиться не надо было бы, если бы у людей хватало духа самим нажать на распыляющую их кнопку. В такую кабину я бы зашел, и уж я-то точно сам нажал бы на кнопку. У меня богатая практика нажиманий, так что нажму, не сомневайтесь. Когда состарюсь или просто жить надоест. Да мне и так не особо жить хочется. Чего ради? Нет, так-то вроде жить и неплохо бывает, но вообще говоря… Не знаю… Ничего такого особо интересного в жизни нет. Еще Дэзи об этом говорила. Помните такую? Из «Великого Гэтсби». Да, я читал «Великого Гэтсби», а как же? Я вообще много читаю, хотя и всякий хлам преимущественно. Не обязательно хлам, но всякие там детективы и прочие бестселлеры. Да и что мне остается? – времени у меня свободного вагон, надо же его чем-то занимать. Так что хожу я по киношкам да книжки читаю. Но классику или, не дай бог, артхаус не люблю, а люблю я всякий мейнстрим. Что показывают, то и смотрю, о чем болтают, то и читаю. Но «Гэтсби» я неплохо знаю, нам его в школе основательно вдолбили. Великий американский роман и всё такое прочее. Помню, училка нам вдалбливала: «Если вы не прочитаете «Гэтсби», то не сможете считать себя культурными людьми». Я прочитал, так что, наверное, могу считать себя культурным человеком. Но книжка так себе. Скучновата. Не такой, конечно, бред, как «Над пропастью во ржи» или «Старик и море», но скучновата.

Да, вот чем я занят – книжки читаю и кино смотрю. Люблю грешным делом Гришема и Тарантино, а Сэлинджера и Кубрика не люблю. А как же женщины, спросите вы? Да никак. Встречался я с одной девахой, но она мне что-то такое обидное сказала, я даже уже и не вспомню – что, но с тех пор я с женщинами не встречаюсь. Лет пятнадцать уже. Да и зачем – есть же порносайты. Это куда удобнее, хотя порно тоже скучно. Кто посмотрел один порноролик, тот посмотрел все. Зато не надо на всякие идиотские свидания ходить и всё время бояться, что она забеременеет.

Так что читаю я книжки и смотрю кино. Но, честно говоря, кино и книги недалеко от порно ушли. Тоже, в принципе, одно и то же. Из книги в книгу, из фильма в фильм – одно и то же, с небольшими вариациями. Но все-таки время убивают. Книги в этом смысле лучше фильмов – одна книга может несколько дней убить, а то и неделю. Правда, сейчас сериалы наловчились снимать неплохие – они не хуже книг время убивают. Сутки напролет смотреть можно. Кино – плохой убийца времени, всего на один вечер. Мало. Но зато ждешь как-то. Чего-то там, думаешь, Тарантино на этот раз отчебучит. Или какой там блокбастер Кэмерон замутит. Или в чем там Ди Каприо снимется. Потом, правда, посмотришь - кино и кино себе, но всё равно ждешь. Бедняги годами свои фильмы снимают, а для нас это развлекуха на один вечер. Бедные режиссеры и актеры. Хотя чего их жалеть, у них есть всё, о чем только можно мечтать. Это немного, но больше, чем у других. Слава там, деньги большие, красавицы в купальниках и без на твою яхту так и норовят запрыгнуть. Всё это фигня, конечно, но больше-то стремиться всё равно не к чему. Всё-таки лучше, чем на кнопку нажимать, отправляя людей на тот свет. Зато на кнопку нажимать лучше, чем каким-нибудь официантом в Макдональдсе прирабатывать. Режиссера, а лучше актера из меня не вышло, а официантом или уборщиком я быть не хочу. Потому нажимаю на кнопку. А люди ведь всё равно смертны – чуть позже, чуть раньше, какая разница? Опять-таки лучше уж на стуле, чем от какого-нибудь там рака окочуриться. Это я всё пытаюсь оправдать своё занятие, хотя и не нуждаюсь в оправданиях. Но всё время пытаюсь оправдаться. Глупо. Не буду больше.

Да, так вот, смотришь фильм, а на самом деле время убиваешь. Ничего другого. Мы убиваем время, а время в это время убивает нас. Этот афоризм я придумал, я настаиваю на этом. Знаю, это такая расхожая фраза из инета за непонятно чьим авторством. Но сейчас уже невозможно афоризм придумать – они все уже придуманы непонятными ребятами из инета и прикреплены ко всяким историческим фигурам, которые, конечно же, никогда их не говорили. Афоризм про убийство времени и убийцу-время придумал я. Ну и еще кто-то. В общем, неважно. Хотя для меня важно. Может, это мой талант – всякие такие фразы придумывать. Может, мне тоже слава полагается. И яхта, и красавица в купальнике, а лучше – без. Может, мне тоже всё это полагается, а где оно? Жизнь несправедлива, но надо признать, что это справедливо. Эту фразу тоже я придумал, но где моя яхта? Несправедлива жизнь, а потому к человеку, который ее прерывает, не может быть никаких претензий. Это я опять себя оправдываю.

Я бы, пожалуй, еще кое-чего порассказал о себе, о своих занятиях и мыслях, да вот рассказ-то мой о другом. О Дереке Боу и его прыжке. Но человек так уж устроен, что его больше о себе рассказывать тянет. А если и о других, то через призму своих дел, то есть всё равно о себе выходит. Так что продолжу рассказывать о себе. Приходит мне как-то запрос на работу. Казнимый – Дерек Боу. Узнаю подробности, а оказывается, что этого Дерека приговорили к смертной казни посредством прыжка с небоскреба. Я удивился, конечно, и не только способу, но и почему ко мне обратились. Где тут кнопка, которую нажать надо? Попросил уточнить. Мне прислали письмо. Пишут, что по условиям казни Дерек должен прыгнуть сам, но гарантировать этого никто не может; если он прыгать откажется или не сможет, то ему надо помочь – и эту помощь как раз я ему должен оказать. Ввиду необычности казни гонорар повышается с трех тысяч до пяти.

Пять – это, конечно, лучше, чем три, но все-таки я призадумался. Нет, не хотел я в это ввязываться. Что значит – помочь? Подтолкнуть, что ли? Прыгающего подтолкни? Нет, не пойдет. Мне бы на кнопку нажать, на это я согласен, а толкать никого не хочу. Я написал письмо с отказом. Мне прислали новое письмо – с новыми просьбами и с повышением гонорара до десяти тысяч. Тут я снова призадумался, но уже о другом. Что-то там у них, видно, не складывалось, и я догадывался – что. Не могут палача найти. Дело уж больно специфическое, наверняка никто не берется. А раз так, то можно гонорар ой какой заломить! Хоть сто тысяч. Ну, сто тысяч, это я загнул, конечно, но тысяч пятьдесят, наверное, можно. А у меня как раз с деньгами была напряженка – я уже пять месяцев как на кнопку не нажимал (не было казней с использованием стула), а сбережений особых я никогда не мог сберечь. В общем, хоть на работу опять устраивайся, а я уж надеялся, что до конца жизни работать не буду. А тут – шанс. Десять тысяч они мне сами предлагают – мне этого почти на год хватит. Но надо побольше с них содрать. Но сколько? Думал я думал и остановился на тридцати тысячах как на реалистической цифре. Написал письмо, что, мол, согласен, но за тридцать тысяч. Они мне почти тут же написали, что отказываются от моих услуг. Я расстроился, но не сильно, а если и сильно, то ненадолго. Дело-то всё равно мутное какое-то, так что, думаю, может, оно и хорошо, что сорвалось.

В общем, я и забыл об этом деле и уже совсем было собрался или покончить с собой, или устроиться на работу (что одно и то же), но тут мне приходит письмо, что они готовы заплатить мне двадцать пять тысяч. Ага, не могут, значит, без меня обойтись. По-хорошему, надо было мне настоять на своих тридцати – наверняка они согласились бы, но я никогда не мог настоять на своем. Двадцать пять – тоже неплохо. На пару лет мне хватить должно. Так что я согласился.

Что касается того дня… Прибыл я на место, поднялся на тридцатый этаж, нашел помещение. Ажиотаж был немалый, толкотня, народу кругом, дело-то резонансное. Не нравилось мне это. Я тишину люблю, покой, а тут давка и суета. Ну, я, как и обычно, надел наушники, музыку слушаю, стараюсь от всего абстрагироваться. Начало получаться вроде, но тут, чувствую, меня кто-то за руку дергает. Я не обращал внимания, но продолжали дергать. Тогда я снял наушники. Оказалось, что это Дерек меня дергает, ему, мол, поговорить со мной надо. О чем нам с ним разговаривать? Так и знал, что начнется какая-нибудь ерунда, не надо было соглашаться на эту авантюру. Но делать нечего, слушаю Дерека. А он говорит страннейшие вещи. Просит меня фото сделать. Когда он, мол, прыгнет, его надо сфотографировать. Телефон-то у меня с собой? С собой. Ну так вот – когда он прыгнет – сфоткайте его, дескать. Он специально, говорит, так прыгнет, чтобы лицом вверх, и вот надо его сфотографировать. Я, естественно, отказался. Наотрез отказался. Не мое это дело. Он уговаривает. Я говорю, что не надо меня уговаривать, не буду я никого фотографировать. Он продолжает уговаривать, говорит, что это будет фото века, что в этом фото вся его жизнь, что ради него он и жил. А я – ноль внимания. Не буду, говорю, и всё тут. Тогда он предложил мне деньги. Я ему говорю, что в деньгах не нуждаюсь, что мне хорошо платят. Но он говорит, что больше семи тысяч мне заплатит – семь тысяч триста двадцать пять долларов. За простое нажатие кнопки – семь тысяч триста двадцать пять долларов. Это меня уже заинтересовало. Получать такие деньжищи за нажатие кнопки – это просто мое призвание. Я, помню, еще уточнил – почему именно семь тысяч триста двадцать пять? А он говорит, что это всё, что у него осталось, а деньги ему больше не нужны. Резонно. Зачем покойнику деньги? А мне пригодятся. Заманчиво. Стал я мяться, а он всё уговаривает. В общем, уговорил он меня. Перевел деньги. Подошло время прыжка. Я чуть было не сказал – время казни, но это как-то странно звучит. Вроде как я палач, ожидающий казни, а на самом-то деле я фотограф, ожидающий кадра. Так что подошло время прыжка. Дерек стал возле края и стоял так какое-то время. Ну, ясное дело, сразу-то не прыгнешь. Стоит он стоит, а я на него смотрю через камеру телефона. И тут мне показалось, что кадр уже сейчас вырисовывается. Странное у него было выражение лица – и сосредоточенное, и растерянное, да и весь антураж, а может, просто свет с тенью удачно сошелся – всё, в общем, как-то сложилось воедино, и я нажал на кнопку. Сделал фото. Он услышал щелчок, подошел ко мне, говорит, что сейчас фотографировать не надо, чтобы я щелкнул, когда он прыгнет. Я ему сказал, что и когда прыгнет – щелкну, но пусть он уже прыгает, пора уже. Не очень деликатно поторапливать приговоренного, но это уж профессиональное. Но он и не тянул время. Постоял еще с минуту - да и прыгнул. Я опять нажал на кнопку, но сразу увидел, что это фото не получилось. И он, конечно, не так фотогенично полетел, как ему хотелось бы, и даже в кадр почти не попал. В общем, мутное пятно, а не фото, брак сплошной. Я даже немного расстроился. Все-таки последняя воля умирающего. Фото века. А вместо фото века – пятно мутное.

А дальше все знают, что случилось. То, первое фото, где он стоит на краю, получилось отменным, и оно вдруг попало во все СМИ – стало тиражироваться как сумасшедшее, завирусилось, как сейчас говорят. В итоге это фото, которое называют не иначе как «фото века», попало на обложку журнала «Тайм», а сам Дерек был признан человеком года. Ну и я тоже получил свою долю известности, хотя и совсем не такой, какой бы мне хотелось. По идее это я должен был быть признан человеком года, я ведь эту знаменитую фотографию сделал, но как-то авторство тоже было Дереку приписано. Несправедливо, но в мире всё несправедливо, я уже проговаривал эту мудрую мысль. Но самое несправедливое, что про меня только и говорили, что это я столкнул Дерека да еще содрал с него все его оставшиеся деньги. А я никого не толкал (и видео прыжка есть, там видно, что он сам прыгнул), а деньги – зачем ему деньги, он же покойник! А им всё равно. Палач я, мол, говорят. Палач, палач, сто раз меня палачом обозвали. А какой я палач? Я только на кнопку нажимаю. И тут я только на кнопку и нажал, да еще и славу Дереку принес. А вместо благодарности – сплошное общественное осуждение. Но это ладно, это я переживу, это скоро пройдет. Пообсуждают, поосуждают и забудут. Хуже, что я работы окончательно лишился. И так ее почти не было в последнее время, а тут меня вполне официально уволили. Слишком я, мол, знаменитым стал для такой работы, да еще и как-то криво знаменитым. Так что я теперь вполне официально НЕ палач. Плохо. Хорошо хоть деньги у меня пока еще есть. Двадцать пять тысяч за ничего не делание и еще семь тысяч триста двадцать пять долларов за сделанное фото – итого тридцать две тысячи триста двадцать пять долларов. При экономии мне этого на три года хватить может. А там придумается что-то. Может, фотографом заделаюсь. Да и чем я не фотограф, раз фото века сделал?

Глаза смерти

Меня всегда интересовал этот сюжет: человек сидит, привязанный к стулу, а на него наставлен пистолет, то есть он может умереть в любую секунду. Более всего в этом сюжете мне казался любопытным вот какой момент: полное несоответствие предельной важности происходящего и его же будничности. Я говорю – будничности – не потому, что это будничное дело – когда вас привязывают и грозят убить, но эти сцены мы регулярно видим в кино и насмотрелись их столько, что они реально будничны. И те, кто снимают эти сцены, менее всего думают о трагедии человека на грани расставания с жизнью, и те, кто снимается – тоже. Никому нет дела. Просто сцена. Но вот если на вас действительно наставят пистолет и вы будете знать, что прямо сейчас умрете – то как вы будете переживать всё это? - вот что мне было интересно. Вообще, этот страннейший момент – вот сейчас вы еще всё видите, а в следующее мгновение уже ничего не будете видеть. Экран погаснет, экран погасят. А напротив стоит человек, который может погасить ваш экран. Стоит и смотрит на вас. Ведь реально получается, что вы тогда смотрите прямо в глаза смерти. Как бы это так передать, чтобы не как в боевиках было?

Но мне не следовало задаваться такими вопросами, мне следовало читать Оскара Уайльда, который утверждал, что жизнь подражает искусству куда больше, чем искусство – жизни. А сегодня жизнь больше всего подражает голливудским фильмам, потому что их больше всего смотрят. Неумело, но подражает. Или, возможно, дело просто в том, что человек с определенными мыслями притягивает определенные ситуации. Хотел узнать, что чувствует привязанный к стулу, когда на него наставлен пистолет? – на, узнавай. И вот я сам оказался в той самой ситуации, о которой так много думал – то есть я оказался привязанным к стулу, а рядом со мной стоял человек, который собирался меня убить. Да, я оказался в предельной жизненной ситуации, она же будничная киношная ситуация. Как я в ней оказался? Ну, не буду вдаваться в подробности, они несущественны. Скажу лишь, что работаю я с деньгами, а когда ты работаешь с деньгами, то нет ничего удивительного в том, что однажды тебя привяжут к стулу и захотят убить. Это опять-таки из кино известно. И вот однажды, когда я тихо-мирно шел на работу, меня грубо схватили, водрузили на голову мешок, отвезли в какой-то подвал и стали требовать, чтобы я им сообщил некую комбинацию цифр. Я им сразу всё сообщил, не стал дожидаться, пока меня пытать начнут. Еще не хватало. Деньги-то ведь не мои, а даже если бы и мои были – еще не хватало из-за денег пытки принимать. Хотя дело не в деньгах, и не в том, мои они или не мои, а просто я не очень храбрый человек, а на поверку так и вовсе трусоват. В общем, я ни секунды не раздумывал и сразу всё выдал. И вот тут-то и пришел мой конец. Один из моих похитителей достал пистолет и приставил его мне к лицу. В следующую секунду должен был раздаться выстрел, оканчивающий мои земные дни, но он не раздался. Опять-таки довольно стандартный киношный ход – когда в последний момент худшее не происходит. Но не совсем стандартный, потому что избегают смерти только ключевые персонажи, да и то не все, а я-то персонаж второстепенный, а второстепенные персонажи для того и существуют, чтобы их убивали без всяких проволочек. Но реальность оказалась жалостливее кино, и меня не убили. Второй похититель резко одернул первого (который с пистолетом) и сказал ему: «Ты что? Он еще может пригодиться». Первый что-то проворчал, но пистолет убрал. Потом мой заступник куда-то ушел, а я остался наедине со своим потенциальным убийцей, с носителем глаз смерти.

Только тут у меня и включилась голова, и я начал о чем-то думать. Кстати, тут же мимоходом можно отметить, что не надо так уж сильно порицать создателей боевиков за отсутствие в них экзистенциальных переживаний. Дело не только в том, что сам по себе жанр их не подразумевает, но скорее в том, что само по себе действие не дает мышлению нырнуть на нужную глубину. Когда тебя хватают, надевают на голову мешок, угрожают и так далее, то ты переживаешь всё это чисто физиологически, а думать тебе особенно некогда. Если ты человек неробкого десятка, то держишься лучше и даже пытаешься огрызаться, а если робкого, то впадаешь в оцепенение ужаса и в нем пребываешь. Я впал в оцепенение ужаса и только сейчас начал из него выходить. Голова моя включилась, и я начал думать. Мысли мои были, разумеется, невеселы. Во-первых, я как-то очень ясно понял, насколько все-таки трусливо себя вел. Я уже говорил, что трусоват, но, если уж говорить начистоту, то я вел себя не как трусоватый человек, а как стопроцентный трус. Как жалкий трус. Да – жалкий – наиболее точное слово. Я был не просто второстепенным героем фильма, но и таким героем, которого нисколько не жалко. Я был настолько жалок, что меня никому не стало бы жалко, увидь кто мое жалкое поведение. Эта мысль меня здорово разозлила, а эта злость, в свою очередь, обострила мою способность размышлять. И тут я опять-таки очень ясно осознал свои перспективы, а точнее – их полное отсутствие. Чисто физиологически я мог продолжать цепляться за свое существование, уповая на лучшее – ведь я всё еще жив, а кто жив, тот надеется и дальше пожить, – но чисто логически я моментально развеял все свои иллюзии. От меня им нужна была комбинация цифр, они ее получили и один из похитителей сразу же попытался меня убить, но второй ему не дал. Почему? Да потому что им надо было удостовериться, что эта комбинация работает. Как только они в этом удостоверятся, мне кранты. Очень стройная логическая цепочка. Я попытался ее размокнуть, придумав некие альтернативные варианты, но цепочка не размыкалась, альтернативных вариантов не было. Тут я снова начал впадать в ужас, так что мне понадобилось немалое усилие воли, чтобы продолжить не дрожать, но думать. Итак, в самом скором времени меня убьют, в этом не было сомнений. А убьет меня вот этот идиот.

Да, мои следующие мысли были о моем убийце, о том самом человеке, который уже подносил пистолет к моему лицу, о носителе глаз смерти. Не повезло мне с ним, если только может повезти с убийцей. Но, наверное, со всем может повезти или не повезти. Мне явно не повезло. Это был просто грубый неотесанный мужлан, без всякого намека на какое-то хотя бы бандитское, но очарование. А может, все бандиты такие и есть, а какое-то очарование им только кино и придает. Скорее всего даже так и есть. Хотя и в фильмах часто попадаются попросту тупые уроды. Вот и мне попался самый обыкновенный тупой урод. Не какой-нибудь там идейный психопат типа Антона Чигура (из «Старикам тут не место») или безыдейный психопат типа мистера Блондина (из «Бешеных псов»), но просто неотесанный мужлан. С другой стороны, удовольствие выслушивать перед смертью сентенции Чигура – весьма сомнительное удовольствие, а уж остаться наедине с мистером Блондином, отрезающим людям уши просто ради пыточного удовольствия – это и вовсе катастрофа. Нет, зря я насчет невезения. Если мне и не повезло, то не так уж сильно, могло не повезти куда сильнее.

И все-таки мой убийца был мне глубоко неприятен. Как-то раз я бродил по гипермаркету и ко мне вдруг прицепился охранник. Я, дескать, не взял корзину, а хожу с пакетом, а так нельзя. На самом деле так можно, никаких законов, обязывающих брать корзину, нет, они для удобства существуют, а не для навязывания, но по негласным правилам вроде как надо с корзиной ходить, а не свои пакеты использовать. Но я всегда хожу с пакетом, мне так удобнее. И много лет я ходил с пакетом, и не было никаких проблем, а тут вдруг ко мне прицепился охранник. Ну прицепился и прицепился, мало ли чего случается, но здесь вышел немного особый случай. Он сразу же чуть не набросился на меня, повел себя крайне агрессивно – я был просто поражен его агрессией. Далее охранник встал передо мной и стал самым натуральным образом следить за каждым продуктом, который я кладу в пакет – вроде как я ворую, а он за мной наблюдает. Всё это было очень неприятно и как-то мерзко. Я, конечно, не знаю, может быть, у него сын из школы двойку принес или ему сказали, что он выиграл в лотерею, а потом выяснилось, что это не так, но скорее просто есть такие люди, которые, если они не испортят ваш день, то будут считать свой день испорченным. В общем, я побыстрее прошел на кассу (охранник, разумеется, пошел за мной) и дал себе слово, что ноги моей больше не будет в этом магазине. Слово я не сдержал, но довольно долго в этот магазин не ходил.

Так вот - мой убийца напомнил мне того охранника, только в новых, куда более трагичных обстоятельствах. Такая же тупая скотина. Ноль процентов интеллекта и сто процентов агрессии. И я даже подумал – да не тот ли это самый охранник? Вряд ли, конечно, ну а почему бы и нет? Но вряд ли. Да это и несущественно – тот это человек или другой. Какая разница? Вопрос был: что мне теперь делать?

И вот тут мне пришла в голову совершенно шальная мысль. А что если спровоцировать своего убийцу? Умирать - так, как говорится, с музыкой. И опять в качестве примера мне припомнился фильм, а именно «Настоящая любовь». Помните, там отец главного героя, его Деннис Хоппер играл, спровоцировал вторгшихся к нему итальянских бандитов – спровоцировал всякими не совсем пристойными шуточками про сицилийцев. Ну, главный сицилиец (его, помнится, играл Кристофер Уокен) и пришил Денниса Хоппера, а тот, осознав безнадежность своего положения, именно на это и нарывался. Умереть, но на своих условиях, самому спровоцировать свою смерть. Мне всегда очень нравилась эта сцена, но на себя я ее никогда не примерял. Слабо мне такую роль камикадзе-провокатора сыграть. А сейчас я подумал – а почему слабо? У меня ведь реально нет никаких перспектив. Помощи мне ждать неоткуда, всё равно ведь сдохну. До сих пор я вел себя, как жалкий червь, но умереть-то могу и как-нибудь иначе. Почему бы под конец не переменить роль? С другой стороны, всё это как-то нереально. «Настоящая любовь» – это кино все-таки. Убитый Деннис Хоппер тут же воскрес и пошел пить кофе с убившим его Кристофером Уокеном, а меня убьют и на этом всё закончится. Но шальная мысль, заскочившая в мою голову, уже не хотела из нее выскакивать. Жизнь ведь отражает искусство, так почему бы и мне, пока я еще жив, не отразить эпизод из голливудского фильма?

- Эй, придурок, а ты случайно не работал охранником в магазине? – не веря собственным ушам, я услышал свой собственный голос, произносящий эти невозможные слова. Я и хотел задать такой наглый вопрос и не решался – видимо, из-за этого мой голос не был так тверд, как мне хотелось бы – мне, как и моему голосу, явно не хватало уверенности в себе. На секунду я даже подумал, что мой убийца ничего и не услышал, но он услышал и уже через секунду был возле меня, нависая надо мной всей своей массивной тушей.

- Что ты сказал? – прорычал он. Этот рык вернул меня в состояние панического ужаса, и я сразу же пошел на попятный, пролепетав:

- Я хотел спросить, а вы охранником в магазине не работали?

- Ты меня придурком обозвал?

- Нет, нет, - снова пролепетал я, сделав жалкую попытку снова превратиться в жалкого червя. Но было уже поздно. Он двинул мне по лицу. Не знаю, насколько сильным был удар, но я за всю свою жизнь не переживал более болезненных ощущений. Из глаз у меня полетели настоящие искры, и я понял, что «искры из глаз» - это вовсе не метафора. Еще хуже было с зубами – он, гад, прямо по зубам мне двинул. Что-то там во рту было явно не в порядке – и сильно не в порядке. Плюс общее ощущение боли, беспомощности и понесенного ущерба. Секунду-другую я был в шоке, а потом расплакался. За эти слезы мне уже не было особенно стыдно. Просто физиологическая реакция. Конечно, и трусость тоже можно объяснять всего лишь физиологической реакцией, но тут было всё-таки другое. В конце концов Жанна д’Арк, если вы не знали, тоже плакала, когда ее ранили. Девушка все-таки, хотя и безупречный герой. А я изначально и не мог считаться настоящим храбрецом, так что в качестве ориентира мне было проще выбрать храбреца-девушку. Итак, если Жанна д’Арк плакала, то и я мог себе это позволить. Опять-таки я довольно быстро взял себя в руки и плакать перестал.

- Ну что, заморыш, приятно? – глумился надо мной охранник. – Я бы тебя уже сейчас пришил, но пока команды не было. Так что ты еще поживешь несколько минут.

Но удар охранника (буду называть его так) произвел на меня совсем не то действие, какое должен был – он лишь прибавил мне злости, а соответственно, и храбрости. Я утвердился на своем пути камикадзе-провокатора. Всё равно уже было поздно играть другую роль. Моя попытка пойти на попятный и снова превратиться в труса не удалась, так что я разозлился и решил идти до конца. И тут мне опять вспомнилось кино – на этот раз «Город грехов» - далеко не мой любимый фильм, но симпатичного неудачника-громилу в исполнении Микки Рурка я всегда уважал. Помните, когда его казнили на электрическом стуле и пропустили через него смертельный заряд, он вдруг очнулся и нагло спросил у своих палачей: «И это всё, на что вы способны?» Это было восхитительно! Следующий заряд, конечно, убил его, но он тоже выступил в роли камикадзе-провокатора, он тоже умер на своих условиях. Но я, конечно, не способен на такое… И тем не менее, опять-таки не веря своим ушам, я вдруг услышал свой голос:

- Ну так работал ты охранником в магазине или нет, придурок? – причем на этот раз мой голос звучал куда тверже и наглее. Кровь во рту, выбитые зубы, минута до смерти, а я задаю такой вопрос! Это уже почти героизм, я уже почти мог гордиться собой. Но я не успел особенно возгордиться, потому что в следующий миг реальность перестала для меня существовать. Как я сейчас понимаю, охранник нанес мне еще один удар, пострашнее первого, и я отключился.

Я говорю – «как я сейчас понимаю» - потому что я не умер. В точности как в кино, я очнулся и увидел перед собой заботливо склонившееся лицо медсестры. Я был в больнице. Дальнейшая реконструкция событий лишь утвердила меня в восприятии всего произошедшего в кинематографическом ключе. Через несколько минут после моего глупо-героического поступка в подвал ворвалась полиция и арестовала охранника. Второй грабитель был пойман раньше – он-то и выдал местоположение подвала. А почему он был пойман? Из-за меня. Я случайно одну цифру перепутал – когда сообщал комбинацию цифр, а там ошибаться нельзя, сразу же сигнализация и куча проверок. В общем, попался грабитель, а потом и мой мучитель-охранник тоже попался. А я стал героем дня. Да какого там дня – героем целой недели! Целую неделю я был самой важной персоной в больнице, медсестрички так и порхали вокруг меня, исполняя все мои желания и бросая на мою зашитую мужественную физиономию восхищенные взгляды.

Я же думал о своем поведении. Я знал, что никакой я не герой, но я знал и то, что всё-таки пересилил свою трусость и сумел совершить то, на что, казалось, был совершенно неспособен. Стыдно признаться, но временами я очень сожалел об этом. Полиция-то ворвалась бы в любом случае, а значит, геройствовать мне было ни к чему. Я почти стал героем лишь перед лицом неизбежной смерти, но смерти-то я как раз избежал. Выходит, зря я геройствовал? Конечно, приятно, когда вокруг тебя, как и полагается герою, порхают медсестрички, но лицо мое было серьезно изуродовано – это тоже было неотъемлемым последствием героизма. Стоило ли это того? Иногда мне казалось, что стоило, иногда – что нет, что я свалял дурака, что надо было просто подождать. С другой стороны, а вдруг именно мое поведение что-то изменило в моей судьбе, вдруг именно из-за моего смелого поступка меня и обнаружила полиция? Вдруг Судьба, равнодушная к трусливому червю, сжалилась над отчаянным смельчаком? Опять-таки я точно помню, что назвал второму грабителю правильные цифры, не мог я ошибиться. Может, именно мой безрассудный поступок как-то изменил цифру на неправильную и благодаря этому я и спасся? Но это уже чистая мистика, конечно. Но в логике судьбы всегда есть своя мистика. В общем, в конечном итоге я решил, что был прав и что всё же могу хоть немного, но погордиться собой.

Когда я вышел из больницы, моя решимость довольно быстро растаяла. Медсестрички вокруг меня уже больше не порхали, а вместо этого мне надо было серьезно лечить зубы, а дело это, мало того, что не очень приятное, так еще и очень затратное. В кино зубы выбивают быстро и легко, а как их потом долго и тяжело лечат не показывают. Но я снова был не в кино, а в реальности, и мне надо было лечить зубы. А на какие шиши? Я, хоть и работал с деньгами, сам больших денег никогда не имел. Тут я снова проклял свой камикадзе-героизм и сто раз сказал себе: «Сидел бы тихо, придурок, всё бы и обошлось». Но спустя годы всё же именно тот свой безрассудный поступок я считал лучшим поступком в своей жизни. Да и сама моя жизнь с тех пор существенно переменилась, но это тема для отдельного рассказа.

Да, но начал-то я свой рассказ совсем с другого, с глаз смерти. Разгадал ли я эту загадку? Нет, не разгадал. Если вы спросите меня – каково это, смотреть в глаза смерти? – я почти ничего не смогу вам ответить. Хотя я реально смотрел в эти глаза.

Непостижимое мороженое

Часть первая. Разговор мамы с сыном

Ее четырнадцатилетний сын был безоговорочным рационалистом, да она и сама была рационалисткой, но уже с оговорками. Ей было тридцать пять, и ее отношения с сыном были воплощением материнско-сыновней привязанности. Их любимым времяпрепровождением были кухонные разговоры обо всем на свете. Она что-нибудь готовила, а он присоединялся к ней, и они вдвоем весело, но едко комментировали какую-нибудь программу, идущую в этот момент по ящику. В тот день, который нас интересует, по ящику шла программа про НЛО.

– О, опять эти уфологи откуда-то повылезали, - прокомментировала мама. – В последнее время их почти не слышно. Инопланетяне как-то вышли из моды. А какое-то время они были очень популярны.

- Да, сейчас больше любят про маньяков показывать, - согласился сын. – Хотя недавно я смотрел программу про Древний Египет, и в ней в очередной раз намекали, что самим египтянам было не под силу построить пирамиды, и что там явно не обошлось без вмешательства инопланетян. А у нас потом в школе еще на полном серьезе обсуждали эту программу, я чуть не подрался.

- А чуть – это как?

- Ну…

- В общем, не подрался – и хорошо…

- Да не очень хорошо, надо было подраться. Наука требует защиты. Кругом – сплошное невежество и склонность верить во всякую мистику. Хорошо хоть ты во всякую мистическую чушь не веришь – и меня с детства приучила.

- Надеюсь, что приучила. Всегда ищи рациональное объяснение, - сказала мама, спуская в кастрюлю варящегося супа начищенную сыном картошку.

- И всегда найдешь его, - подвел неумолимый итог сын.

- Ну, тут я не уверена… - вдруг возразила сыну мама.

- Почему не уверена?

- Да вот потому. Всё в этом мире надо пытаться объяснить, но не всё поддается объяснению.

- Например?

- Да возьми хоть науку – она ведь бессильна объяснить всё.

- Вовсе не бессильна, - резко возразил сын. – Придет время, и наука всё объяснит. Да уже и теперь объяснено очень многое.

- Эх, мал ты еще… - с улыбкой сказала мама.

- Я не маленький; мне, между прочим, уже четырнадцать лет, если ты забыла, – обиженно возразил сын. А какому подростку понравится, когда его называют маленьким? Такого подростка в природе не существует – это научный факт.

- Не маленький, - согласилась мама. – Но больно уж ты горяч. Придет время, и реальность тебя остудит. К сожалению.

- Не остудит. Я не сомневаюсь в том, что у всего есть рациональное объяснение и что это объяснение можно найти. А ты, кстати, так и не привела конкретного примера, который бы это опровергал.

- Конкретного примера… - задумчиво протянула мама. – Хорошо, будет тебе конкретный пример. Раньше я тебе эту историю не рассказывала, как раз чтобы не заражать тебя всякой мистикой, но вот сейчас, думаю, можно и рассказать. Чтобы остудить тебя слегка.

Картошка закипела, мама убавила огонь, потом убавила звук у телеящика и приступила к рассказу, который, впрочем, оказался весьма коротким.

- Был такой случай в моей жизни, я даже запомнила точную дату – когда это всё произошло – 10 февраля 2004 года. Я тогда проснулась, умылась, прошла на кухню, поставила чайник, всё как обычно, но потом… А вот потом произошло что-то очень странное – я вдруг увидела на столе мороженое. В обертке. Лежит на столе мороженое. Я аж остолбенела. Вот, собственно, вся история. Можешь ты ее как-то рационально объяснить?

- Подожди, что-то я не понял. То есть ты встала, прошла на кухню, а там на столе лежит мороженое?

- Да.

- А ты не оставила его случайно с вечера?

- Нет, не оставила. Я и не могла его оставить – дома тогда не было мороженого.

- А почему ты так в этом уверена?

- А я зимой мороженое никогда не ем, да и эту марку я никогда не покупаю.

- И в квартире ты тогда одна жила?

- Одна.

- А откуда же оно взялось тогда – мороженое это?

- Это именно тот вопрос, который я задавала себе, наверное, целый месяц – откуда оно взялось, и откуда оно в принципе могло взяться. Но я так ничего и не придумала. Может, ты придумаешь? - с победной улыбкой спросила мама у сына.

- Да ты просто придумала эту историю – чтобы сбить меня с толку, – обиженно протянул сын.

- Ничего подобного, - серьезно ответила мама. – Если я говорю, что так было – значит, так было.

- Было… - проворчал сын. – Но какие-то версии можно выдвинуть.

- Какие, например? – с интересом спросила мама.

- Ну, мы ведь ищем рациональное объяснение, верно?

- Верно.

- Значит, кто-то вошел в квартиру и положил мороженое.

- Ага. Кто-то непонятно как вошел в квартиру, положил мороженое и ушел. Очень правдоподобно - и еще более рационально. И зачем этому кому-то это понадобилось?

- Этого я не знаю. А у тебя есть другое объяснение?

- У меня нет никакого объяснения. Я и привела тебе этот пример, чтобы показать – не всегда можно найти объяснение.

- Всегда можно, – упрямо стоял на своем сын. - На самом деле объяснение одно. Ты наверняка встала во сне, спустилась вниз в магазин, купила мороженое, вернулась домой, положила мороженое на стол, легла спать, потом проснулась и увидела лежащее на столе мороженое.

- Да, я думала об этом, - покивала головой мама. – Но я никогда не ходила во сне. Да и вряд ли бы даже во сне я купила эту марку – я такое мороженое никогда не ела.

- Ну, как говорил Шерлок Холмс, если все другие объяснение отвергнуты, то единственное оставшееся – верно, как бы они ни было невероятно. Других объяснений нет, а значит, это ты сама мороженое купила.

- Да нет, сынок - это объяснение такое же невероятное, как и все другие, а как всё произошло на самом деле – нам никогда не узнать.

Тут варившийся в кастрюле суп с шумом выплеснулся, прервав ученую дискуссию. В последующие же дни сын вдруг осознал себя подростком и начал вести себя соответственно переходному возрасту, так что у мамы с сыном начали происходить куда менее интересные и приятные разговоры, и вопрос о том, что же все-таки произошло 10 февраля 2004 года более не поднимался.

Часть вторая. 10 февраля 2004 года

Он подошел к двери и позвонил. В глубине квартиры отчетливо раздался громкий звук звонка. Никто не ответил. Никто и не должен был ответить – в квартире никого не должно было быть. Он достал отмычки, присел и начал колдовать над замком. Долго колдовать не пришлось - замок был простенький. Менее чем через минуту раздался желанный щелчок и дверь открылась. Он вошел в квартиру. Это была его пятая квартира, в которую он проник незаконным путем. Он уже не был новичком-домушником, но и как-то привыкнуть к своему ремеслу еще тоже не успел. Всякий раз, когда он оказывался в чужой квартире, он переживал бурный всплеск трудно-описуемых эмоций. Конечно, это был адреналин, но, вероятно, и еще что-то. Какая-то смесь ужаса с эйфорией, бешеного любопытства с осознанием, что он сделал нечто недозволенное. Но сейчас он уже научился держать себя в руках. Надо было действовать как профи – он и действовал. Осмотрелся в прихожей, присел, снял ботинки, чтоб не наследить. Повесил куртку. Ах, да – куртка, надо не забыть. Он пошарил в кармане куртки и вынул оттуда мороженое. Отнес его на кухню и положил на стол. Сейчас он положит мороженое в морозилку и начнет обстоятельный осмотр квартиры – с изъятием всего, что должно быть изъято. А потом наступит лучшая часть его незаконного приключения – поедание мороженого в разграбленной квартире.

В первый раз всё произошло случайно. Он почистил квартиру и уже собирался давать ходу, но что-то толкнуло его заглянуть в холодильник – просто любопытство. В морозилке он обнаружил мороженое и решил его съесть. Удовольствие, которое он испытал, было одним из острейших удовольствий, испытанных им в жизни. С тех пор он уже сам покупал мороженое перед каждым новым делом. Завершив дело, он устраивался на кухне и медленно смаковал купленный прохладительный продукт. Он даже подумывал о том, чтобы оставлять на месте преступления обертку от мороженого – вроде воровского знака, и даже уже читал воображаемые заголовки: «Неуловимый вор-мороженщик ограбил очередную квартиру», – но пока что он еще не решался таким вот образом привлекать к себе лишнее внимание.

Итак, он положил мороженое на стол, открыл морозилку и уже собирался переложить мороженое туда, где ему и следовало находиться, но тут раздался звук открываемой двери. Он замер. У страха не только великие глаза, но и очень чуткие уши – естественно, он подумал, что это открывается дверь «его» квартиры, что он попался. Но нет, звук шел извне – это открылась или закрылась соседская дверь. Скоро всё стихло, и тишина уже не нарушалась. Переведя дух, но совсем забыв о лежащем на столе мороженом, он прошел в прихожую. Пора было приступать к делу. Квартира была двухкомнатная. Он прошел в первую из двух комнат. Довольно просторная гостиная: большой телевизор, компьютер, секретер. Коробочки на секретере – возможно, какие-нибудь ценные побрякушки. Скоро он посмотрит. Он прошел во вторую комнату – спальню. В спальне всё было так, как и должно быть в спальне – в комнате доминировала кровать, а на кровати… - да, на кровати лежал человек – девушка. Он далеко не сразу осознал этот факт, - настолько этот факт противоречил всем его ожиданиям. В квартире никого не должно было быть, а значит, в квартире никого не было. Но вот она – лежит. Но она не должна тут лежать, она должна сейчас быть у родителей. Он «вел» ее уже почти целый месяц, внимательно читая ее соцсети. Вчера она написала, что на выходные поедет к родителям. Сегодня – суббота, то есть начались выходные – а она, вместо того, чтобы дрыхнуть у родителей, дрыхнет у себя дома.

Где-то с минуту он смотрел на нее, а потом до него, наконец, дошло. Он пробрался в чужую квартиру, а хозяйка дома. Сейчас она проснется и… и что? Он запаниковал, быстро вернулся в прихожую, судорожно надел - нет, не надел, но как-то нацепил на себя ботинки, потом влез в куртку (не попав в один из рукавов) и вышел из квартиры. Закрыл дверь, стараясь, чтобы звук закрытия не был слишком громким. Всё равно он показался ему громким. Но она ведь и звонок не расслышала, можно было понадеяться, что и дверь не услышит. Он кое-как привел себя в порядок – зашнуровал ботинки, обмотался шарфом - после чего поскорее скатился вниз по лестнице и выскочил из дома. Лишь отойдя от дома на значительное расстояние, он немного успокоился. Вроде бы всё обошлось. Но что-то его беспокоило. Не забыл ли он чего в квартире? Вроде бы нет. Шапка на голове, шарф на шее, перчатки на руках, отмычки в кармане. И тут он вспомнил о мороженом - да ведь оно так и лежит на столе! Черт! Он чуть не побежал обратно, но тут же остановился. Не было смысла возвращаться – слишком рискованно – да и зачем? Ну, мороженое и мороженое, оно никак его не компрометирует. Он даже улыбнулся – он вдруг фактически воочию увидел, как проснувшаяся девушка обнаруживает на столе мороженое. Что она подумает? А что бы он подумал на ее месте? Да и любой человек? Неразрешимый ребус, не иначе. Эта мысль его развеселила и успокоила, и он пошел домой. По дороге он зашел в магазин и купил себе мороженое – взамен утраченного.

Логический рассказ, или Как прожить день

Проснувшиеся люди бывают двух видов: выспавшиеся и не выспавшиеся. Предпочтительнее проснуться выспавшимся человеком. Почему? Потому что это самоочевидно, а самоочевидность есть нечто, что не требует доказательства. Требует ли доказательства то, что предпочтительнее проснуться выспавшимся, чем не выспавшимся? Нет, не требует. Следовательно, самоочевидно, что предпочтительнее проснуться выспавшимся, чем не выспавшимся. Но, чтобы хорошо выспаться, надо прожить предшествующий ночи день правильно. Если задуматься, то мы проживаем наши дни как придется (как проживутся, так и проживаем), а вот прожить день правильно - это целое искусство, точнее даже наука. Этой науке я вас и обучу.

Проснувшись, вы или хотите, или не хотите сходить в туалет. Если вы хотите в туалет, то вы – человек, если нет – то какое-то иное существо. Я обращаюсь к людям, поэтому предполагаю, что, проснувшись, вы идете в туалет. Это правильно.

Посетив туалет, идите в ванную и умойтесь с помощью воды. Вода бывает двух видов: горячая и холодная. Предпочтительнее умываться холодной водой – это хорошо взбадривает. Бывает еще, правда, теплая вода, но это – смешение горячей и холодной воды, поэтому я не выделяю теплую воду как отдельный вид воды. Правда, бывает и так, что из крана сразу идет только теплая вода, что из горячего, что из холодного, но это нелогично, поскольку логично, когда из холодного крана течет холодная вода, а из горячего – горячая.

После помывки сделайте зарядку – это придаст вам энергии на целый день. Есть два вида зарядки: активная и пассивная. Активная – это когда вы делаете зарядку с воодушевлением; пассивная – это когда вы делаете зарядку только потому, что ее надо делать, «для галочки» - от такой зарядки толку немного. Хорошенько не зарядившись, вы не «выстрелите» в течение дня, поэтому предпочтительнее, конечно, зарядка с воодушевлением.

Сделав зарядку, позавтракайте. Завтраки бывают двух видов: плотные и легкие. Предпочтителен легкий завтрак, плотно поешьте в обед, впрочем, и в обед лучше не переедать. Выпейте чашечку кофе; кофе бывает двух видов: крепкий и некрепкий; предпочтительнее некрепкий кофе, ведь крепкий кофе – это вред для здоровья. Конечно, крепкий кофе лучше взбадривает, но ведь вы уже умылись холодной водой и сделали зарядку, так что особенно взбадриваться вам уже необязательно.

Далее вам надо идти на работу (если день будний, если же выходной, то на работу идти не надо, за исключением случаев, когда рабочие дни выпадают на выходные – тогда пойти на работу всё же придется, хотя и очень не хочется). Работа бывает двух видов: любимая и нелюбимая. Любимая работа – та, которую вы любите. Нелюбимая – та, на которую вы идете.

На работу можно добираться двумя способами: пешком или на транспорте. Если работа недалеко, предпочтительнее идти пешком, если – далеко (а так бывает чаще), то естественно воспользоваться транспортом. Транспорт бывает двух видов: личный и общественный. Можно поехать на работу на собственной машине (если она у вас есть, если же ее нет, то поехать на машине не получится, потому что ее у вас нет), а можно воспользоваться общественным транспортом: автобусом или метро (если в вашем городе есть метро, если же его нет, то поехать на метро не получится, потому что его нет).

Общественный транспорт бывает двух видов: полупустой и переполненный. С утра общественный транспорт обычно переполнен, - тут уж ничего не поделаешь. Люди в общественном транспорте бывают двух видов: раздраженные и миролюбивые, впрочем, в переполненном общественном транспорте присутствуют почти что исключительно раздраженные люди, миролюбивые предпочитают полупустой. Постарайтесь не увеличивать раздражительность окружающих, это может плохо кончиться, а вам еще работать.

Прибыв на работу, ознакомьтесь с кругом вопросов, которые вам надлежит решить. Возможно, что для этого вам придется обратиться к начальнику. Начальники бывают двух видов: умные и глупые. Если у вас умный начальник, слушайте то, что он вам говорит. Если глупый – делайте вид, что слушаете, думая в это время о чем-нибудь приятном или полезном. Думать о полезном предпочтительнее, так как это полезнее. С другой стороны, думать о приятном приятнее. В общем, дилемму - о чем лучше думать: о приятном или о полезном? - решайте самостоятельно.

Далее приступайте непосредственно к работе. Работа, как и зарядка, бывает двух видов: активная и пассивная. Активная - это когда вы заинтересованы в том, что вы делаете; пассивная - это когда вы работаете для галочки, потому что нужно ведь работать. Разница между работой «для галочки» и зарядкой «для галочки» состоит в том, что за работу вам платят, а за зарядку – нет.

Отработав, поезжайте домой; при этом, если у вас, например, не хватает каких-то продуктов, то по дороге вы можете зайти в магазин, если хватает – идти в магазин необязательно, ведь у вас и так всё есть, зачем вам идти в магазин? Магазины бывают двух видов: побольше и поменьше. Лучше идти в тот магазин, который побольше, ведь и продуктов там побольше. Впрочем, бывает и так, что хотя продуктов побольше в большом магазине, но нужные вам продукты находятся в том магазине, который поменьше. Если это так, то, конечно, идите в меньший магазин, ведь вам нужны не продукты вообще, а какие-то конкретные продукты, а они находятся именно в том магазине, который поменьше.

Придя домой и поужинав, составьте культурную программу на вечер. Культурная программа бывает двух видов: почитать книгу или посмотреть фильм. Предпочтительнее почитать книгу – это лучше развивает. Книги, как и начальники, бывают двух видов: умные и глупые. Если вы будете читать глупую книгу, то вряд ли разовьетесь, тогда уж лучше смотрите фильм. С другой стороны, если вы будете читать слишком умную книгу, то в голову полезут всякие мысли, и вам будет трудно заснуть. Следовательно, лучше всего почитать умную, но не слишком загрузную книгу, например, «Критику чистого разума».

Почитав книгу или посмотрев фильм, ложитесь спать. Сны бывают двух видов: те, после которых просыпаешься, и те, после которых не просыпаешься. Предпочтительнее сны первого вида.

Проснувшиеся люди бывают двух видов: выспавшиеся и не выспавшиеся. Но об этом вы уже слышали.

Похожие прохожие

Иду я как-то по улице. Гуляю. Я, вообще, много гуляю, но это к делу отношения не имеет. То есть имеет, но вы пока не знаете – какое. Иду я, значит, по улице, а навстречу мне идет прохожий и, как и полагается прохожему, проходит мимо меня. Ничего необычного. Иду я дальше и через минуту-другую мне навстречу идет еще один прохожий. Что-то в нем сразу привлекло мое внимание. «Ба, - думаю, - да ведь он как две капли воды похож на первого прохожего!» Ну, тоже, в принципе, ничего необычного. Просто два близнеца. Близнецы, конечно, встречаются не очень часто, но и не очень редко. Иду я дальше. Через некоторое время мне навстречу идет еще один прохожий. Тут уж мне стало не по себе, потому что он – да-да, вы уже догадались – он был как две капли воды похож на первого прохожего. Ну и на второго, соответственно. В общем, он был как две капли воды похож на двух как две капли воды похожих друг на друга прохожих. Тут уж я немного расстроился, хотя, в принципе, ничего сверх-странного всё еще не произошло. Просто еще один близнец. Сколько может быть всего близнецов я не знал, но, по-моему, и пять штук может быть. Но почему они ходят друг за другом на некотором отдалении? Шли бы уж вместе. Конечно, три близнеца вместе тоже могут произвести странноватое впечатление, но когда они ходят по отдельности и всё время попадаются на глаза – это как-то нервирует. Иду я дальше. Тут мне навстречу идет четвертый прохожий. Я уже был психологически готов к тому, что он будет похож на первых трех, но, слава тебе господи, ни на кого он не был похож. Просто прохожий – и всё. Как и полагается прохожему, он прошел мимо меня и пошел себе. Я как-то успокоился и даже повеселел. Иду дальше. Навстречу мне идет пятый прохожий. Вся моя веселость тут же улетучилась, ведь этот пятый прохожий был точь-в-точь… нет, не первые три, но – четвертый. Да, он был как две капли воды похож на четвертого прохожего. Тут уж я совсем расстроился. Дело в том, что я человек логического склада ума. Я люблю, чтобы было понятно, а чтобы было непонятно – этого я не люблю. То есть я очень люблю, чтобы было непонятно, но только так, чтобы потом стало понятно (логика и существует, чтобы превращать непонятное в понятное), а вот когда чем дальше, тем непонятнее – это я недолюбливаю. А тут – чем дальше, тем именно что непонятнее. У нас тут что – слет близнецов? И почему они ходят друг за другом, а не вместе? Непонятно. Иду я дальше. Навстречу мне идет шестой прохожий. Я уже ко всему готов, но он не похож ни на первых трех, ни на последующих двух. Я выдохнул. И все-таки что-то мне в шестом прохожем не понравилось. Когда он проходил мимо меня, я, вглядевшись повнимательнее, подумал, что он тоже на кого-то похож. Но на кого? И тут меня осенило – да ведь он на меня похож! Просто моя копия! Не может быть! Мне стало совсем плохо, и я даже захотел побежать обратно, догнать последнего прохожего и убедиться – так ли сильно он на меня похож. Но тут меня опять осенило – я вдруг понял, что просто сошел с ума. Это всё объясняло, а главное – это было очень логично. Люди логического склада ума всегда сходят с ума – в нашем безумном мире это неизбежно. Тут я успокоился, - всё логичное всегда меня успокаивает. Успокоившись и снова повеселев, я пошел дальше, но уже больше ни на кого не смотрел. Придя домой, я решил, что больше не буду гулять. На улице слишком много прохожих, да они еще и все на кого-нибудь похожи. А дома я один и ни на кого не похож. Так что – не буду гулять, а буду сидеть дома. С тех пор я сижу дома. Рассказы пишу. Ни на что не похожие. Этот – первый.

Хороший и прекрасный

Разговор, помнится, у нас шел о пустяках – обычная пьяная болтовня, каковую иногда называют философствованиями о жизни. Было нас пять человек, всё старые друзья-знакомые: Я, Слава Вышегорский, Алеша Антонов и братья Козловские – Эрнест и Паша. Сплотилась наша группа еще в универе, а после универа, как это ни удивительно, все еще не распалась, хотя уже пять лет прошло по получении нами незаслуженных дипломов. Заседали мы почти всегда на квартире у Славы Вышегорского. О, про него можно бы много чего порассказать, да только не он является главным героем этого рассказа. Да и слово «герой» к нему ну никак не подходит. Антигерой – пожалуй.

Слава Вышегорский… Все-таки придется сказать про него несколько слов, хотя я и опасаюсь делать это. Он мне не раз говорил, что если я посмею вывести его в одном из моих рассказов, то… Он не конкретизировал, что именно он сделает, но дал понять, что испортит мне жизнь по максимуму. А он может это сделать. Что-то, а испортить жизнь он может. А тут я еще и решил не шифроваться и вывести его под самым что ни на есть его именем. Вот прямо так и сказать – Слава Вышегорский. Тут уж он совсем озлится. Ну и пусть.

Да, так вот, Слава. Он, конечно, человек замечательный в своем роде. То, что называется харизматичный. Природный вожак, повелевающий по праву естественно признаваемого превосходства. Сплотитель компаний вокруг себя. Обаятельный и властный. Но с гнильцой. То есть это раньше он был с гнильцой, теперь-то он уже почти полностью прогнил. Говорят, что глаза – зеркало души, глаза Славы это подтверждают. Они всегда были бездонны и пусты. Пустая черная бездна – вот куда вы окунаетесь, смотря в его глаза.

Познакомились мы с ним так. Первый курс, самое начало учебы, я искал аудиторию, в которой у нас должна была идти лекция, и никак не мог найти. Вижу, стоит парень из нашей группы. Я подошел к нему и спросил, где аудитория. Он ничего не ответил и вообще как будто не заметил меня. Я еще раз спросил. Он опять не ответил. Я разозлился и в третий раз и уже довольно грубо повторил свой вопрос. Тогда он неприязненно посмотрел на меня и ткнул пальцем в сторону, указав на аудиторию, но так ничего и не сказав. Собственно, тогда мы не познакомились и никакого желания знакомиться с ним, как вы сами понимаете, после этого эпизода у меня не возникло.

Но потом на одном семинаре меня вызвали к доске, и я решил довольно-таки сложную задачу. Отличился, в общем. И вот после семинара ко мне вдруг подходит Слава и довольно насмешливо говорит: «А у тебя башка варит». Мы как-то так разговорились и в этот же вечер напились. Подружились, в общем. И с тех пор дружили, то есть регулярно напивались до конца учебы. Все студенты пьют, конечно (да и не только студенты), но Слава и тут умел выскочить из мерки. Он напивался артистически, с размахом. До полной потери человеческого облика. И он должен был облик человеческий потерять и его собутыльники. А в собутыльниках недостатка не было. Вдвоем мы пили очень редко, чаще в компании. Пить со Славой – это была своего рода привилегия, признак принадлежности к высшему обществу, элитному клубу. Он и сам это прекрасно осознавал, видя себя королем, а нас считая своей свитой. Мы терпели такое отношение, потому что… А почему, собственно? Потому что он и был королем, а мы – его свитой.

О, чего-чего, а самомнения у Славы был вагон. И сейчас – вагон, но в универе у него был целый поезд самомнения. Его любимое изречение: «Моя мать - обыкновенная женщина, но она родила России необыкновенного сына», - надеюсь, вы не знаете, кого он таким образом перефразировал. Он был башковитым, конечно, хорошо учился, а мог бы и отлично, если бы поставил перед собой такую задачу. Но это было слишком скучно. Куда веселее было пропускать пары, шатаясь по различным питейным заведениям, перемывать косточки преподам и студентам и цитировать Ницше и Шопенгауэра. Эту взрывную парочку он цитировал не поверхностно, со знанием дела, хотя и к ней особого пиетета не испытывал. «Я пребываю по ту сторону Ницше и Шопенгауэра», - любил говаривать он, намекая тем самым, что его собственная философия жизни поглубже будет. Что ж, ученики были при нем, хотя перспективы, которые он рисовал перед нами, были не особенно утешительными. «Я веду вас в небытие, - со смехом заявлял он. – Потому что небытие – это единственное, что есть». Да, он вел нас в небытие, а мы зачем-то шли за ним.

Люди в его свите постоянно менялись, он то приближал к себе кого-то, то безжалостно прогонял. «Ты перестал быть интересным, ты себя исчерпал», - презрительно бросал он прямо в лицо очередной жертве, и та покорно вываливалась из нашего круга, хотя не всегда покорно. Если недогадливый бедолага продолжал искать нашего общества, то Слава резко увеличивал поток уничижительных замечаний в его адрес – терпеть это долго было невозможно. Так что все равно приходилось отваливаться. Сейчас-то я понимаю, что это было благом для тех, кого прогоняли – чем раньше сойдешь с тропинки, ведущей в небытие, тем лучше. Меня он тоже оскорблял. А как же. Я терпел, а он, в свою очередь, не переходил некоторые границы. А может, и переходил, но я уверял себя, что со мной он держит себя в рамках. Он называл меня «провинциалом» - полупрезрительно-полууважительно. Ну да, я приехал в Питер из города поменьше, а он был коренным петербуржцем и, как и все коренные, был склонен рассуждать в терминах «понаехавших».

И все-таки я был его другом, а не просто приятелем - вместе с братьями Козловскими, которые тоже были его друзьями, а не случайными собутыльниками. С ними он сдружился чуть раньше, чем со мной, с ними он дружил уже в то время, когда я не знал, как пройти в аудиторию. Эрнест и Павел Козловские. Братья. Близнецы. Похожие как две капли воды и непохожие, как те же самые две капли. Козловские – наглядный пример того, что даруемое человеку при рождении имя несомненно оказывает влияние на его судьбу. Эрнест Козловский был утонченным снобом, Паша – простоватым таким симпатичным парнем. Эрнеста Слава дразнил «обезьяной Вышегорского», намекая на «обезьяну Заратустры» - он действительно был несколько упрощенно-рафинированной копией Славы. Гонора и чванливости у него было много, а вот обаяния почти совсем не было. Паша – ну, он Паша и есть. Наш Портос, так сказать. Да, мы были почти классическими четырьмя мушкетерами: Слава – Атос, Эрнест – Арамис, Паша – Портос, ну а я, разумеется, прибывший из провинции в столицу д’Артаньян. Как и все провинциалы-дартаньяны, я мечтал пробиться. Конкретно я мечтал стать писателем. Сейчас я им уже стал. Не самым известным, но стану и известнее. Я ведь еще молод. Я своего добьюсь.

Но не обо мне разговор. И не о братьях Козловских. И даже не о Славе Вышегорском. А о ком? Об Алеше Антонове. Вы, наверное, уже и забыли о нем, а он-то и есть герой сего рассказа. Как он затесался в нашу компанию? А вот именно что затесался. Просочился, так сказать. В универе его с нами не было, он уже позже к нам присоединился. Слава его с собой притащил – потом оказалось, что он с ним в одном классе учился, в школе еще. Фигурой он казался абсолютно случайной, временной, совершенно в нашу компанию не вписывающейся, – но вот уже пять лет как он, не вписываясь в нашу компанию, к ней принадлежит.Как бы его охарактеризовать? Непростое это дело. Когда я всерьез взялся за писательство, то первым делом составил досье-характеристики на всех знакомых мне людей – я набивал таким образом писательскую руку – и набил ее неплохо. Кого хошь могу обписа́ть с ног до головы. А вот Лешу не могу. Не мог, по крайней мере. А вот сейчас всё же соберусь и обпишу́.

Алеша, он… Ну вот если Слава – типичный харизматик, то Алеша – воплощенный антихаризматик. Незаметный он какой-то. Негромкий. Не бросающийся в глаза. Даже и внешность у него какая-то… Никакая какая-то. Хотя иногда кажется, что он чуть ли не красив, а иногда – что он до крайности малопривлекателен. Неопределенная какая-то внешность, ускользающая, стертая. И робкий он до крайности, хотя забитым я бы его не назвал. Но робкий до чрезвычайности. Чуть что – прячется в свою скорлупу – и не вытащить его оттуда. А все же иногда он сам выползает из своей скорлупы и, выползая, удивляет. Крепко удивляет. Так вдруг увлеченно и уверенно говорит, да еще как будто саму Истину вещает – просто удивительно – да Алеша ли это? Глядь – а он уже опять помалкивает, и не видно его.

Слава так рассказывал о прошлом Алеши. Класса до девятого он его в упор не замечал, а потом им задали написать сочинение по «Герою нашего времени». Ну, все, как и обычно, содрали сочинения с известных критических статей или мамаши за них сочинения написали, а вот Леша написал сочинение сам, и такое это вышло сочинение, что учительница зачитала его вслух перед классом. Но это не было наградой за лучшее из написанных сочинений, вовсе нет. Даю слово учительнице: «Я, конечно, понимаю – говорила она, - писать надо самостоятельно и я сама все время говорю об этом, но все-таки надо ведь и в каких-то рамках себя держать. Как, например, понимать такую фразу: «Как прозаик Лермонтов переплюнул Пушкина». Что значит – переплюнул, что это за слово такое? И как можно утверждать, что кто-то может «переплюнуть» Пушкина? Далее ты пишешь: Герой нашего времени однозначно интереснее Капитанской дочки, хотя и так же однозначно уступает Мертвым душам». Разве так можно? Что значит – однозначно? Ничего тут нет однозначного».

Учительница еще долго выговаривала Алеше перед классом, но всем больше всего запомнилось, что «Лермонтов переплюнул Пушкина», конечно. Эта фраза стала школьным мемом, а про самого Алексея потом где-то с месяц говорили, что «Леша всех переплюнул – и всех нас, и Лермонтова с Пушкиным». А сам он страдал от всеобщего насмешливого внимания. Тут опять-таки принципиально важно понять, что это было за внимание. Это не было издевательство, его не троллили, и если бы он был более популярной фигурой, то эта история скорее даже сделала бы его по-настоящему популярным. Над ним скорее добродушно подшучивали, предлагая подыграть этому подшучиванию, но он не подыгрывал. Не извлек возможных выгод. Вместо этого он замкнулся в себе и вел себя так, как будто над ним издеваются – и над ним в большей степени стали издеваться. А потом эта история забылась, и Алеша, как и обычно, пропал с общественного радара. Можно сказать, что вся эта история с Пушкиным научила его лишь тому, что надо зарыться в себя еще глубже и ни в коем случае не обнаруживать своих потаенных мыслей.

Слава тоже обратил на него внимание в связи с переплюнутым Пушкиным. Он всегда отмечал умников и эксцентриков, а тут одно сочеталось с другим. Слава приблизил к себе Алексея и почти целый год они были чуть не закадычными друзьями. А на следующий год Слава взял и безжалостно прекратил дружбу. С первого же сентября он сделал вид, что в упор Алешу не замечает. Тот сначала растерялся, а потом очень сильно пал духом – вел себя прямо как влюбленный, которому дали отставку. Даже один скандал устроил, но Слава легко поставил Лешу на место, и тот смирился со своей участью. Потом школа кончилась, и Слава вовсе забыл о своем бывшем друге. А уже после универа они как-то случайно встретились на улице, как-то разговорились, и Алеша как-то постепенно стал частью нашей команды.

Среди нас он тоже довольно долго никак не обнаруживал себя. Сидел, молчал, иногда что-то говорил, но что-то такое незапоминающееся. Пил вместе со всеми и не меньше всех, хотя и безусловно хуже всех. Совсем не умел пить. Но пил. Когда я его спросил: «Зачем он пьет, если не умеет?» - он мне резонно ответил: «Со всеми не пить – от всех уходить». Но это уже позже случилось. А на первых порах непонятно было, что он среди нас делает. Эрнест один раз прямо ему в глаза или там в лоб всё и высказал: «А что ты-то тут делаешь? Чего среди нас забыл?» Неловко очень вышло, а Слава и не подумал поддержать своего вроде бы протеже, но скорее сам с любопытством ждал, что Алеша ответит. Он ничего не ответил, совершенно стушевался и скоро ушел. Навсегда, как казалось, но на следующую встречу явился опять, и никто его не прогнал. Я и сам долго не понимал, чего Леша среди нас делает, и один раз спросил у Славы: «Слушай, а почему ты с ним дружишь, да еще нам навязываешь, он ведь совершенно безликий тип?» И вот тут-то Слава меня и удивил, заявив: «Безликий? Может быть. Да, безликий. Но он умнее нас всех вместе взятых». - «Что значит – умнее?» - недоуменно спросил я. «То и значит, - с сардонической улыбкой ответил Слава. - Он умнее нас всех. А вы и не видите. И никто не видит. Как там в Библии говорится: имеющий уши да не видит». Далее он приступил к своему любимому занятию – насмешкам над Библией, но я это все пропустил мимо ушей (да и надоело уже), а вот фразу про ум Алексея запомнил. Стал припоминать какие-то его фразы. Нет, ничего такого особенно умного я припомнить не мог. Да он и очень мало говорил поначалу – нечего и припоминать-то было. В общем, я отнес удивительно уважительное отношение Славы к Алеше на счет его чудачеств, но все же стал внимательнее присматриваться к Алексею. А тут он и сам постепенно стал раскрываться.

Однажды, например, он вдруг спросил: «А почему мы так глупо проводим время?» Этот вопрос прозвучал так неожиданно и был настолько к месту, что все мы рассмеялись. «А как провести время умнее?» - саркастически спросил Слава, но не дал Алеше ответить: «Я знаю, что он предложит. Умные книжки обсуждать. Верно?». Алексей неуверенно сказал: «Можно и книжки обсуждать. Это тоже дело». И замолчал, а все мы продолжили наше глупое алкогольное времяпрепровождение, впрочем Слава, по традиции вставив в беседу пару цитат из Шопенгауэра, насмешливо сказал Алеше: «Как видишь, здесь собралась исключительно культурная публика, беседующая исключительно на культурные темы». Но Алексей был серьезен и, отталкиваясь от одной из процитированных Славой мыслей, попытался начать нечто вроде дискуссии. Слава, однако, быстро оборвал его. Вообще-то он любил, чтобы в разговоре всплывало высокое, но лишь для того, чтобы тут же утопить его. Такая у него была тактика: приподымать разговор, чтобы потом его приземлить. Он не любил глупых (а глупцами были все, кто не принадлежал к его кругу) и любил щегольнуть умом, но прослыть умником для него было равносильно прослыть ботаном. И сам он выделял из окружающих только таких умников, с которыми было интересно общаться. «Нужно быть достаточно умным, чтобы поддержать искрометную беседу, но еще умнее надо быть, чтобы не превратить искрометно-веселую беседу в скучный ученый спор», - говорил он, безжалостно прерывая всякий чересчур серьезный разговор. Но дело было не только в этом, не только в пресечении неразговорно-ученого жанра, скорее в нем жила ненависть к Культуре как таковой, к жизни духа. «Я переел культуры с детства – говаривал он, – и не люблю ее так же, как не люблю манную кашу, которой меня закармливали. Без каши я теперь могу и обойтись, а вот Культура так прочно в меня въелась, что ее так просто не вытравишь. Но я ее, поганку, одолею». Что ж, по мере своих сил он ее одолевал – по ходу пьянок из нас выветривался всякий намек на культурность.

Опять я о Славе. Об Алеше речь, а я опять о Славе. Возвращаюсь к Алеше, к тому, как он начал заявлять о себе. Сначала, значит, он сказал, что мы как-то глупо проводим время, а потом мы смотрели величайший фильм всех времен. Так его анонсировал Слава и, попросив каждого высказать свое мнение о том, какой же фильм является величайшим (я сказал – «Криминальное чтиво», Эрнест – «Восемь с половиной», Паша – «Место встречи изменить нельзя» (все почему-то посмеялись), Алексей – «Сталкер»). «А теперь мы будем смотреть действительно величайший фильм всех времен», – патетически возгласил Слава и включил … «Калигулу» Тинто Брасса. Все опять-таки рассмеялись. Нет, не все. Алексей помрачнел. «Выключи», - вдруг хмуро, а главное, непривычно громко и властно сказал он. «Почему?» - улыбался Слава. «Это – зло», - сказал Алеша. «Вы слышали? - рассмеялся Слава. – Калигула - это зло. И сам Калигула, конечно, но и фильм, вероятно, тоже. Предлагаю открыть ученую дискуссию на тему – являются ли злом знаменитый римский император и знаменитый фильм о знаменитом римском императоре? Слово предоставляется Алексею, который так мечтал об ученой дискуссии». Алексей, как я помню, был очень бледен и серьезен. И вот что он сказал: «Тут не может быть дискуссии. Если вы не видите зла в Калигуле, то вы его нигде не увидите». Сказав это, он встал и вышел из комнаты. Я вышел вместе с ним – он одевался, собираясь уйти, очевидно. Он меня заинтересовал. «Уходишь?» - спросил я с улыбкой, стараясь, чтобы моя улыбка была беззлобной, непохожей на вечно троллическую улыбку Славы. «Да, конечно. Что ж я, «Калигулу», что ли, смотреть буду?». - «Да Слава сейчас наверняка выключит, он шутит просто», - сказал я. «Ничего он не шутит», - ответил Алексей и, одевшись, вышел из квартиры. Поддавшись импульсу, я тоже оделся и вскоре догнал Алексея на улице. Мы разговорились – это был мой самый обстоятельный разговор с Алешей. Разговаривали мы, гуляя по Парку Победы – Слава хорошо устроился, от его квартиры и до метро было недалеко, и парк для прогулок под боком. Слава всегда хорошо устраивался; общаги, коммуналки – это не для него, это для всякого сброда из провинции.

Итак, мы с Алексеем гуляли по Парку Победы и беседовали. Среди прочего речь зашла о моих рассказах. «Я прочитал все твои рассказы, - вдруг заявил Алексей. - У тебя несомненный талант, но вряд ли он вполне реализуется». Вот так молчит, молчит человек, а потом вдруг выдает такое. Да еще тоном всесильного критика, от которого зависит моя карьера. Я, признаться, опешил. «И почему же он не реализуется?» - предсказуемо спросил я. «По той же причине, по которой «Калигула» - плохой фильм», - неожиданно ответил он. «Не понял», - опять-таки предсказуемо сказал я. «У тебя сбит моральный компас, - пояснил Алексей. – Ты силен в описаниях, ты умеешь придумывать сюжеты – этого вполне достаточно, чтобы прослыть писателем и даже стать известным, но если ты хочешь стать настоящим писателем надо, чтобы твой моральный компас четко и не колеблясь указывал на Добро». - «Что за чушь!» - чисто инстинктивно воскликнул я. Но это в самом деле не лезло ни в какие ворота – самое примитивное морализаторство! «Это не чушь, но Истина», - спокойно и уверенно ответил Алексей. Я не стал спорить, да и мнение Алексея о моих рассказах не особо меня волновало, как и ничье мнение, кроме мнения тех людей, от которых зависела моя карьера. Но в том-то и дело, что сейчас она как будто от Алексея зависела.

Он же все время возвращался к этой теме –необходимости служения Добру. Мне это казалось диковатым (я уж не говорю – наивным), но он как-то сумел меня увлечь. Он вообще был не похож на себя – как будто совсем другой человек со мной разговаривал – увлеченный, уверенный в себе, почти проповедник. Кстати, именно тогда он показался мне даже красивым – я не мог понять, почему я считал, что у него невыразительные черты лица? Очень даже выразительные и почти классические – красивый молодой человек. И этот красивый молодой человек увлеченно говорил о добре. «Сам посуди, ведь если тебя спросят: на чьей ты стороне – Добра или зла? - разве ты чисто автоматически не ответишь, что ты на стороне Добра. Разве можно быть на стороне зла?» - спрашивал он у меня. «Странная какая-то постановка вопроса, - довольно скептически и даже возмущенно отвечал я. – Да и кто у меня спросит? Такого никчемного школьнического вопроса никто и никогда мне не задаст». - «А вот я и прямо сейчас задаю тебе этот важнейший из вопросов. Ты на чьей стороне: Добра или зла?» - «А если я отвечу – зла, то что ты сделаешь? Тут же расплюешься со мной?» - «Это не ответ, это обычная светская игра. А я тебя спрашиваю всерьез. На чьей ты стороне?» - «Ну, допустим, на стороне добра. И что?» - «Да не допустим. Чего тут допускать? – горячился он. – Вот когда ты не допустишь, а четко и ясно осознаешь, что ты на стороне Добра – тогда и станешь великим писателем».

Меня же больше интересовал он сам, а не его мнения, но о нем я узнал тогда мало, хотя некоторые существенные детали всё же прояснил, но больше в плане его характеристики, а не его жизненных обстоятельств. Например, когда я его спросил «чем он занимается и на что живет?», он улыбнулся и сказал: «Живу, как видишь, а занимаюсь тем, что пытаюсь понять – как именно надо жить». – «Для этого нужны деньги», - заметил я. «Не так много, - ответил он. – Мне вполне хватает». Откуда у него деньги, которых ему вполне хватает, он так и не ответил. Далее я все пытался выпытать у него, как так получается, что он… ну, что он такой, какой есть – незаметный, скрытный. Он охотно подхватил эту тему: «Да, во мне есть изъян, и изъян очень серьезный. Наверное, он навсегда у меня, своего рода печать, знак, но не качества, а отсутствия качества. Мои слова не имеют силы. Нет, не так. Слова мои имеют силу, но сам я не могу передать ее. Я бессилен сделать так, чтобы меня заметили, чтобы меня выслушали, чтобы за мной пошли. Так всегда было. Знаешь, я похож на брошенного котенка, который жалобно мяукает - другого котенка заметят и охотно подберут – котята ведь такие умилительные, а мной никто не умилился бы и я бы помер, так и не получив блюдце спасительного молока от какой-нибудь сердобольной девчушки». Я невольно рассмеялся, хотя тут же устыдился своего смеха – картинка-то вышла не самая смешная, а прямо трагичная. Но он тоже улыбнулся. «Могу привести литературную аналогию. Я нечто вроде Алеши Карамазова наоборот. Помнишь, Достоевский писал – ты помнишь, конечно… Если бы Алеша Карамазов вдруг оказался где-нибудь совершенно без средств и знакомых, то тут же нашлась бы целая армия желающих ему помочь. А у меня всё наоборот. Если бы Алеша Антонов оказался в незнакомом месте без всяких средств к существованию, то и существовать бы перестал. Меня никто и нигде не замечает. Я невидимка». – «А проповедуешь при этом не хуже Алеши Карамазова», - заметил я. «Но не как Алеша». – «Разве? А мне показалось, что именно так». – «Нет, не так. Я не религиозен», - вдруг в очередной раз сбил меня с толку Алеша не Карамазов. «Не религиозен? Человек целый час агитирует меня служить Добру и при этом говорит, что не религиозен», - искренне изумился я. «Да, звучит странно, но это так. Добро не исчерпывается религией». -«Интересно, и что же это значит?». – «Я еще до конца не разобрался. Вот разберусь и смогу жить по-настоящему».

Так мы шли и беседовали, постепенно забравшись в такие дебри Парка Победы, о которых я и не подозревал. И вот что интересно: пока мы выбирались из этих дебрей, пробираясь к метро, он успел почти совершенно превратиться в прежнего замкнутого и невидимого Алешку, так что даже и мне почти перестал быть интересен. И черты его лица вновь стали вполне заурядными, и я удивлялся – как я мог счесть его красавцем? Похоже, что действительно был в нем какой-то дефект изъянович. Это я так по-писательски выразился, не обессудьте. Дефект изъянович – это ведь вам не просто там дефект или изъян, это уже литература.

Но вернемся к Алеше. Подобного рода нравственные вспышки стали происходить у него почти регулярно, так что мы их уже даже и ждали. Гасил эти вспышки обычно Слава, насмешливо заявляя: «Молчите все, сейчас мы станем свидетелями очередной проповеди во имя добра». Загоревшегося Алешу эта фраза быстро тушила, и он превращался в Алешу молчаливого и молчаливо напивался, чтобы в очередной раз продемонстрировать свое полное неумение пить. Так шло время, пока оно не пришло к сегодняшнему дню. А я пишу этот рассказ вечером, по горячим следам, а на самом деле уже и ночь на дворе – час ночи, а я все пишу и пишу, но я уж хочу дописать этот рассказ прямо сейчас, да не так и много осталось. Не так и много, но зато самое важное.

Как я там начал свое повествование? Сейчас посмотрю. Ага, правильно: «Разговор, помнится, у нас шел о пустяках – обычная пьяная болтовня, каковую иногда называют философствованиями о жизни». Да, так и было. Даже скучнее было. В последнее время наши сборища и вообще-то становились всё скучнее и скучнее. В этом был Слава виноват. Он несколько подопустился в последнее время, помрачнел, подрастерял шарм. Видно, понял, что та необыкновенная судьба, которую он себе пророчил и которая должна была сложиться как-то сама собой, вовсе не складывается. Что ж, ведя нас в небытие, он, как и положено настоящему вожаку, шел впереди и, по-видимому, уже почти оказался в искомом месте. Занимался он игрой на бирже в инете – и играл успешно, зарабатывая приличные деньги. «И никуда даже и ходить не надо», - торжествующе говорил он поначалу, выказывая свое превосходство над Эрнестом и Пашей, вынужденными ежедневно рано утром идти на работу в офис. «Эх, хоть бы мне идти куда-то надо было, а то сижу за компом и ничего, кроме котировок и порнографии не вижу», - с тоской говорил он теперь. «Да вас еще», - мрачно прибавлял он. «Порнография, котировки и вы - вот вся моя жизнь. Да, именно в такой последовательности: на первом месте – порно, на втором – котировки, на третьем – вы», - тут он смеялся, но как-то невесело, впрочем, по-настоящему весело он никогда не смеялся. Он даже перестал повторять свою любимую присказку о необыкновенном сыне обыкновенной матери; она бы теперь издевательски прозвучала.

Вот и сегодня Слава был не в духе. Начал он с того, что в пух и прах раскритиковал мой последний напечатанный в толстом журнале рассказ – к этому я привык; потом он заявил, что рассказы сегодня вообще писать не имеет смысла, а надо сразу писать роман – с этим я тоже спорить не стал, потому как полностью с этим согласен. Но ему хотелось вызвать меня на спор, поэтому мое согласие лишь раздражило его. «Впрочем, и романы сегодня пекут тысячами за день, - презрительно бросил он. - Как испечешь тысяча первый никому не нужный роман – не неси его мне, я и читать не стану». Я охотно пообещал Славе, что не стану его знакомить со своим романом, после чего он завел старую пластинку, чтобы я не вздумал выводить его под видом какого-нибудь персонажа. Это я ему тоже пообещал, после чего он, наконец, отстал от меня, принявшись за Эрнеста и Пашу. «Ну, как там плавает наш офисный планктон? Не тонет? Каковы перспективы карьерного роста?» Эрнест в ответ довольно ловко перевел разговор на какие-то биржевые дела, я в этом ничего не смыслю, но, похоже, у Славы там какие-то неприятности случились, деньги он большие потерял, так что он раздражился еще больше, спустив всех оставшихся у него собак на добродушного безответного Пашу.

А что Алеша? Да, он тоже был тут. Молчал, слушал. Все как обычно. Вроде бы. Мы перешли в комнаты, достали выпивку, расселись и начали «веселиться». Разговор не клеился. Слава не хотел, чтобы разговор клеился - и поэтому он не клеился. Когда вождь хочет, чтобы у всех в его окружении испортилось настроение, он легко может добиться своего. Выпив первую рюмку, Слава, исподлобья нас разглядывая, процедил: «Разогнать бы вас всех к чертовой матери, да без меня у вас в жизни не останется ничего интересного». И вот тут-то Алеша и поднялся со своего места, а Слава так прокомментировал это вставание: «О, смотрите! Смотрите и молчите! Сейчас мы станем свидетелями очередной проповеди во имя добра! Очень хорошо, давно я глупостей не слышал. Давай, Леша, давай!» Леша, однако, на этот раз вовсе не смутился, но произнес свою речь четко и внятно. Привожу ее целиком, как запомнил, а запомнил я ее слово в слово, хотя наверняка привру что-нибудь. Начал Алешка так:

- Я решился.

Это прозвучало интригующе, тем более, что он сделал паузу.

- Ты решился? Молодец. Тогда заткнись и садись, – грубо прервал эту паузу Слава, но Алексей и не подумал садиться, но продолжил говорить.

- Да, я решился. Вчера. Помните, вчера гроза была? (а вчера действительно была сильная гроза). Это был знак. Помните, как в один момент особенно страшно прогремел гром и особенно ярко сверкнула молния. В этот самый момент я и понял, что момент настал. Что или прямо сейчас – вот прямо сейчас – что-то изменится, либо ничто уже не изменится. Никогда. И я изменился, и всё изменилось. Я теперь уже никогда не успокоюсь и никто не собьет меня с верного пути.

- Браво, браво! – опять попытался ернически встрять Слава, но был проигнорирован Алешей, которого действительно было не так просто сбить во время его речи, а она еще не была окончена. Он продолжил:

- В античности был такой термин – калокагатия (я сейчас специально в гугл бегал, чтобы правильно этот термин написать, в первый раз о таком слышу). В античности был такой термин – калокагатия. Он означал сочетание в человеке хорошего и прекрасного, физического и нравственного совершенства. И в каждом человеке живет этот совершенный человек – красивый и добрый. И мы каждое мгновение убиваем его – мы безжалостно уродуем себя. Но можно перестать, если только решиться. Я решился, вчера вечером я, наконец, решился. Отныне я буду хорошим и прекрасным. И вы – вы тоже можете стать такими. Каждый может. Прощайте, спасибо вам. Вы сильно помогли мне.

Произнеся эту неожиданную, пафосную, а скорее все же торжественную речь, Алеша вышел из комнаты, а вскоре и из квартиры. После того, как мы услышали звук захлопнувшейся двери, Эрнест произнес:

- Да, совсем у парня крыша поехала. Даже жалко немного, хотя он всегда был с придурью. Да и чужой он всегда был.

Слава, однако, молчал – и довольно мрачно.

- Хороший и прекрасный… - наконец пробормотал он. – Хороший и прекрасный. Слова-то какие. Вообще-то это дьяволу положено откалываться от бога, а у нас тут наоборот – ангел откололся от дьявола. Так оно и должно было случиться…

А потом Слава громко произнес:

- Выпьем за Алешу! Конечно, ничего у него не выйдет. Максимум, на что он способен - присоединиться к какому-нибудь Навальному и сгнить в тюрьме, думая, что тем самым он совершает нечто прекрасное. А о нем даже и не вспомнит никто – даже в мученика ему не превратиться. Ну да бог с ним… А все же выпьем за него.

Он выпил, и мы выпили. А мне вдруг стало не по себе. Я вдруг тоже почувствовал, что больше не могу здесь находиться. Чисто физически. А может, чисто нравственно. Не знаю. Я встал и пошел в прихожую.

- А ты-то куда? - как-то даже почти испуганно спросил Слава, тоже выйдя в прихожую и наблюдая, как я поспешно одеваюсь.

- Я сегодня не в настроении, - сказал я. – Пойду домой.

- Домой он пойдет… Что случилось-то? Ты из-за Алешки, что ли? Уж не за ним ли ты пошел?

- Нет, не за ним. Мне с ним не по пути. Но и с вами тоже.

- Дезертируем?

- Дезертируем.

- Ну и проваливай, за тебя я пить не стану, - грубо сказал он и ушел в комнаты. Я охотно провалил.

На улице было по-осеннему свежо. Скоро и зима уже. Я доехал до дома и сразу же сел за комп – записывать впечатления о произошедшем. Рассказ получился так себе, по-моему. Образы Эрнеста и Паши вообще еле вырисовались, Алешу я, кажется, ухватил, но не до конца, а больше всего внимания всё равно досталось этому чертову Славе. Но что вы хотите – я ведь сходу пишу, еще редактировать буду, должно выйти лучше. Хотя уже и нет особого смысла рассказы писать, набил я руку. Пора, наконец, за роман приниматься.

Алеша всё решил для себя, но и я для себя тоже всё решил. Хорошим и прекрасным я быть не хочу, а хочу я быть знаменитым писателем. Довожу этот свой последний рассказ до ума, отдаю его в печать и уезжаю в Москву. Навсегда. Поближе к славе и подальше от Славы Вышегорского.

Санкт-Петербург, 15 октября 2017 года