Если кто-то кое-где...
Пифагоровы штаны
1
Был вечер пятницы, конец рабочего дня.
Дело происходило в «Третьяковке», которая совсем не то, о чём вы могли подумать, а и вовсе отдел милиции № 2 города Череповца.
Вольнонаёмные сотрудники потихоньку тянулись на выход, снисходительно и даже с некоторой жалостью поглядывая на своих «погонных» коллег, для которых рабочий день только вступал в свою кульминацию. Это потом, на пенсии, гражданский персонал будет остро завидовать «юному» возрасту выходящих в отставку аттестованных коллег и их «непомерной» пенсии. А пока было именно так.
В актовом зале, называвшемся до недавней реинкарнации «Ленинской комнатой», начинался инструктаж по операции «Вихрь – Антитеррор». Введённая как экстраординарная мера, она незаметно и коварно превратилась в постылую обыденность и пребывала в таком состоянии уже давно, потихоньку обрастая вредной ржавчиной пофигизма. Сегодня «парадом» командовал зам-по-службе майор милиции Яскунов. Всё шло своим чередом: дежурный бубнил свежие ориентировки, сотрудники делали вид, что записывают.
Наконец толстенная папка-скоросшиватель была отодвинута в сторону, и по залу прошелестел лёгкий ветерок облегчения. А зря.
- Теперь пишем иногородние. - дежурный взялся за другую папку.
Он продолжал монотонно гундеть, когда майор Яскунов заметил непорядок в зале – старший опер по малолеткам Митрофанов, более известный среди своих, как Джексон, грубо нарушал служебную дисциплину. Сыщик сидел на своём привычном месте в заднем ряду под бесконечным списком очередников на жильё – наивным олицетворением гласности и перестройки - и спал самым нахальным образом. Майор жестом остановил дежурного, и в зале повисла заинтересованная тишина, многие головы повернулись по вектору испепеляющего взгляда начальника.
- Митрофанов, а ну-ка повтори мне последнюю ориентировку - возвысил голос Яскунов и приготовился торжествовать. Однако торжества не получилось. Митрофанов не удивился, а с привычной флегматичностью поднялся со своего места, будто и не спал, и монотонно, как только что до него дежурный, забубнил:
- В ночь на двадцать шестое ноября из магазина в деревне Нянькино Шекснинского района путём срыва навесного замка совершена кража зимних шапок из меха нутрии в количестве семи штук, лосин итальянских фирмы «Джулия» – двадцать штук, одеколона «Цветочный» - двух упаковок по шестнадцать флаконов…
Митрофанов бубнил и бубнил, пока почти дословно не повторил всю ориентировку, после чего невозмутимо занял своё место, и уязвить его майор не нашел чем.
- Ишь ты, - только и произнёс он с огорчением, - Кашпировский.
Когда все формальности были закончены, майор напоследок напутствовал сотрудников:
- И не забывайте: сегодня ответственный по областному УВД полковник Авдеев, так что выходя на маршруты свет в кабинетах не выключать. Пусть товарищ полковник порадуется, если приедет: все сотрудники на местах и вовсю горят на работе. А то я ему в прошлый раз никак не мог доказать, что волка, то бишь милиционера, ноги кормят, а не жопа.
На этом мудром изречении инструктаж завершился. При выходе из зала сотрудники со смешками примеряли на Джексона новое прозвище, не догадываясь покуда, что этот пустяковый инцидент окажется весьма полезен в недалёком будущем.
2
Ещё древние пифагорейцы, да-да, ученики и последователи того самого Пифагора Самосского с его знаменитыми штанами, утверждали, что миром правят парные противоположности: предел и беспредельное, чёт и нечет, дурное и хорошее, и далее, как говорится, по списку. И не иначе как в подтверждение сей мудрой мысли одновременно с милицейским инструктажем происходило другое, на первый взгляд не такое уж значительное событие.
В одной из квартир обычной девятиэтажки на улице Краснодонцев собралась компания из трёх достойных джентльменов лет шестнадцати, соседей по дому и не разлей вода по жизни. Не смотря на юный возраст, они уже были опытными мастерами по производству гадостей. Украсть что плохо лежит, сделать годное негодным, начистить клюв кому послабей – это к ним. И это про них существовала популярная фраза: «пить, курить и говорить я начал одновременно». У каждого за спиной были или спецшкола, или училище для «трудных», а один из них ещё всего неделю как вернулся из такого заведения и смотрел на вольную жизнь слегка ошалело. Друзья сидели за столом, и звали их Джиба, Чика и Клюй. У них и человеческие имена тоже были: Андрей, Саня и Витька, но ими они почти не пользовались за ненадобностью.
Непритязательный интерьер жилища несколько оживляли разнокалиберные пустые бутылки, привольно разместившиеся в самых неожиданных местах, некоторые звонко катались под ногами. Штору на окне заменяло старое байковое одеяло, из-под которого изрядно дуло. Может быть именно по этой причине друзья сидели за столом в одинаковых зимних шапках с бирками. Ещё несколько таких же шапок валялось на диване.
- А что, мужики, кто-нибудь видел живую внутрию? – спросил самый хлипкий, похожий на обезьянку, парнишка с шапкой, висевшей на ушах.
- Ты чё, Чика, - отреагировал на вопрос Джиба, несомненный предводитель стаи, - какая внутрия?
- Так зверь называется, из которого шапка. Я же вам рассказывал, что слышал, как тётка с соседкой шепталась. Говорила, что в сельпо дефицит завезли, шапки из этой самой внутрии, но на продажу не выставят, всё по своим разойдётся. Я же откуда вам наколку про магазин-то подогнал? Тётка у меня там работает, в Нянькине. Уборщицей в этом магазине.
- Это вроде бы крыса какая-то, внутрия твоя. – встрял в разговор Клюй. Он снял шапку и погладил ладонью жёсткий мех:
- Давай лучше намахнём.
Они чокнулись разномастной посудой и «намахнули».
- За фарт! – им очень хотелось казаться крутыми.
Это был уже не первый «намах», и благородное креплёное вино под универсальным названием «бормотуха» всё уверенней заплетало мозги и развязывало языки. Чика в который раз начал хвастаться про то, как, находясь в Нянькино у своей тётки в гостях, нечаянно подслушал про магазин.
- Да она даже не знает, что я что-то слышал! – горячился он. – Так что всё чики-чики! И я сразу в город, к вам!
Потом побахвалились друг перед другом, как ловко они совершили бросок в район, нигде не засветившись, и намахнули ещё. Часть добычи герои уже благополучно сдали одному барыге в рыночную палатку с нахальным названием «Куплю всё» и были при деньгах, почему и пили благородную бормотуху, а не цветочный одеколон.
Вы вправе совершенно резонно спросить: а куда же смотрят взрослые? И я отвечу: взрослые – да, смотрят, только не куда, а что. Мамка Чики, на чьей квартире и происходило всё это действо, ещё с утра удачно спёрла у ребят пару фанфуриков одеколона и теперь, валяясь на продавленном и воняющем мочой диване в соседней комнате, смотрела в полузабытьи генерируемые этим чудо-напитком глюки. И никакие заботы не мешали этому её занятию.
После очередного «намаха» Джиба вдруг резко сменил тему и настроение. Он посмотрел на дружка справа помутневшим взглядом и зло прошипел:
- А ты, Клюй, ссыкло-о-о…
Дружок опешил:
- Я?
- Ты, ты! Кто в магазине постоянно верещал, что идут, или что едут, или что менты? Или что кто-то кашляет тут за стенкой? Чуть всё дело не завалил!
Клюй не сразу нашёлся что ответить. Потом выдавил:
- Так вы же сами меня на стрёму поставили! А если там и вправду кто-то кашлял?
Он собирался привести ещё какие-то аргументы в свою пользу, но тут ситуацию добил Чика. Он вытянул в сторону приятеля тощую лапку и залился обидным смехом:
- Ссыкло, ссыкло!
Чтобы ещё и этот малохольный смеялся над ним? Клюй уже собирался накатить обидчику, но на пути, пошатываясь, встал Джиба.
- Не-е-е, - протянул он. – Ты докажи, что ты не ссыкло,
- И докажу! Вот пойдём на дело, и докажу!
- Не-е, ты сейчас докажи! А то в следующий раз не возьмём. Правда, Чика?
Оказывается, тут двое на одного, удивился Клюй. Когда же это они успели скорешиться против него? А Джиба продолжал:
- Вот прыгни с балкона, тогда поверю.
Прыгать с балкона было стрёмно, третий этаж всё-таки. Но спорить с пьяным Джибой хотелось ещё меньше. И в голове претендента на прыжок стремительно созрела светлая, как ему показалось, мысль.
- Ха, с балкона прыгнуть! Да как два пальца об асфальт! - Клюй запнулся в горячке, - я чё получше могу! Я прямо завтра в ментовку вот в этой шапке пойду! И пойду, и выйду, хоп-ху! И никто меня не задержит!
- Да? – сильно задумались его оппоненты и на минутку стихли, переваривая заявку.
Первым очнулся Чика:
- А завтра суббота! И там никого, кроме дежурного не будет. А дежурному всё до фени! Ты в понедельник иди! Да к своей инспекторше, а не к дежурному.
- И пойду! – закусился Клюй. Но тут встрял Джиба:
- Ты чё, офонарел? Совсем крышу снесло, да? Спалить нас хочешь? Да тебя там с этой шапкой, как миленького сцапают, и мяукнуть не успеешь!
- А вот и нет! – горячился Клюй. – У них у всех своих дел по горло, чтобы про магазин в Нянькине помнить.
- Тогда в чём прикол? – недоумился Джиба и точным щелчком отправил подвернувшегося под руку таракана прямо Чике в кружку. Всем стало весело и в первую очередь самому Чике, а разговор повернул в другое русло: сколько вина может выпить таракан, пока не потонет. Все увлеклись естественнонаучным опытом, и Клюй понял, что больше его заставлять прыгать с балкона сегодня не будут.
3
В понедельник, в отличие от выходных, Витька-Клюй проснулся почти человеком. Мать уже ушла на работу. Всю субботу и воскресенье она приводила его в чувство и никуда не отпускала, а заглянувшего было в гости к приятелю Чику спустила с лестницы. Мать всё время плакала и вообще всячески его донимала. Витька уже сто раз выслушал, что вот если бы был отец, он бы сделал из него человека, и что не успел прийти из спецучилища, а опять пьёшь вместо того, чтобы матери помочь, и что ей лучше сдохнуть, чем так жить. От всех этих стенаний с души воротило не хуже, чем с бодуна. Но сегодня были вольная воля и приятное настроение.
Витька немного подумал про события последних дней, потом озаботился тем, что корешки, наверно, спустили за выходные всю добычу, и он остался с носом. Ну, это мы ещё посмотрим, невнятно пообещал он кому-то внутри себя. Потом Витька вспомнил, что его обвинили в трусости, и на радужное настроение набежала тучка. Но ненадолго. Освобождённый от бормотушного дурмана мозг сегодня представил пятничную ситуацию совсем иначе. Это ведь Джиба сдрейфил, когда Витька предложил покуражиться над ментами. Ему видите ли интересней, чтобы он с балкона сиганул. Это ещё зимой в сугроб куда ни шло. А на мёрзлую землю – нет, уж, ищи дураков. А задумка про милицию фартовая получилась бы, и хохма неслабая.
Клюй повспоминал маленько истории, которыми хвастались его знакомые пацаны или товарищи по спецухе. Всегда получалось, что его приятели выходили сухими из воды, а милицейские оставались в дураках. Да он и сам мог бы привести парочку примеров в свою пользу. И Витьке прямо до зуда в пятках захотелось немедленно провернуть свою задумку. Потом посмотрим, кто ссыкло, мстительно подумал он и начал собираться «на дело».
Попутно он вспомнил, что и повод для прихода в милицию есть, а значит его появление не будет выглядеть странным. Ещё в спецухе ему велели в течение трёх дней по возвращении домой явиться в инспекцию по делам несовершеннолетних и даже бумагу дали какую-то. А прошла уже целая неделя. Так что всё «чики-чики», как говорит его приятель, которому после приключения Витька всё-таки начистит физию.
Он накинул куртку и бросил быстрый взгляд в окно – вот она, «Третьяковка», совсем близко, через дорогу. Витька потянулся к вешалке за шапкой, но под рукой обнаружилась только пустота – шапки не было. Он осмотрел сначала прихожую, здесь среди утлой мебели что-то спрятать было совсем невозможно, потом всю их однушку – тоже без пользы. Видно, мамка о чём-то догадалась и убрала сомнительную вещицу от греха подальше. Акция глумления над тупыми ментами оказывалась под угрозой.
- Только бы не унесла, только бы не унесла, - бубнил Витька себе под нос, совершая очередной виток обыска.
Шапка нашлась под ванной в старом пакете, и Клюй расценил это как добрый знак. Весьма опрометчиво.
4
На первом этаже «Третьяковки» перед дежуркой было пусто. Только одиноко митинговала в узком коридоре полоумная Гомода, Витькина соседка по дому. Обличать милицию было её любимым занятием. Милиция привычно не реагировала. Позволить Гомоде идентифицировать его Витьке было нельзя, это могло поставить под угрозу всю операцию, и он постарался как можно незаметнее проскользнуть на лестницу, чтобы подняться на четвертый этаж. Ничего тут не изменилось за год его отсутствия. Только оказалось, что его инспекторша стала теперь начальницей ИДН и занимала другой кабинет, о чём свидетельствовала табличка на дверях.
Витька потянул за ручку и оказался в узком и тёмном тамбуре, а поскольку произвел при этом достаточно шума, стучаться во внутреннюю дверь не посчитал нужным.
- Здрасьте, Татьяна Николаевна! Можно?
Склонившаяся над какими-то бумагами милиционерка повернулась к дверям, и на лице её расцвела улыбка.
- Здрасьте, Витя Клюев! Заходи. Только я – Алексеевна. Подзабыл за год-то?
- Вырос-то, вырос-то как! – восхитилась она, будто родственница после долгой разлуки. Или прикалывается, заподозрил Витька. Но вроде нет, тётка выглядела совершенно искренней.
- Ты проходи, проходи. - меж тем продолжала она. - Курточку свою можешь снять, да и шапочку тоже. Какая она у тебя красивая. Вот сюда и положи её, на курточку-то.
И она указала на стул рядом с Витькой.
- Ну, рассказывай.
Они маленько поговорили, причём Витька безбожно врал. Он заявил, что будет жить теперь в Вологде, где у него нашёлся отец, и здесь его на учёт ставить не надо. Тётка должно быть знала, что никакого отца у Витьки нет и в помине, но согласно и заинтересованно кивала головой, что-то переспрашивала и предлагала продолжать.
- Я знаете, сколько денег зашиб в спецухе? – Витьку несло. – Во!
Он рубанул себя ребром ладони по горлу, отмеряя масштаб богатства.
- Я даже могу вам эти, как их… да, лосины подарить. – Витька подумал секунду и зачем-то добавил:
- Итальянские.
Но похоже эти его слова инспекторшу никак не заинтересовали.
- Ты, Витя, лучше бы маме своей подарок сделал. Да только что уж теперь… Давай лучше чай пить. Я вот только звоночек один сделаю, пока чайник греется.
Что-то царапнуло Витьку в сказанном инспекторшей, какие-то ненужные в этом месте слова, но потом он услышал такое, что обо всём другом и думать забыл.
Тётка накрутила на телефоне какой-то номер и, дождавшись ответа, произнесла:
- Женя, доброе утро! Ты помнишь, чем убил Яскунова в пятницу на разводе?
Витька «ушки держал топориком» - не про него ли будет разговор? Теперь же он тихо угорал: ну, дела! В пятницу убили какого-то Яскунова, и милиционерка спрашивает убийцу, чем он его убил? Так он ей и признается, по телефону-то! Да и как это разговаривать с мокрушником вместо того, чтобы его ловить? Совсем нюх потеряли! И он успокоился: по крайней мере, это точно не про него.
А на другом конце провода Джексон, ибо это был именно он, проявил чудеса проницательности:
- Здрасьте, Татьяна Алексеевна! Магазин в Нянькине? Не можете говорить? Мне зайти?
Трижды услышав «да», сыщик подхватился и поспешил в кабинет начальницы ИДН.
- О! – расплылся он в улыбке. – Клюй! Когда откинулся? С возвращеньицем!
И чувствительно потрепал гостя по плечу, отчего тот слегка намочил свои штаны чаем. При этом у сыщика с хозяйкой кабинета произошел незаметный для парня диалог глазами. Джексон уже вознамерился о чём-то спросить Витьку, но Татьяна Алексеевна его опередила:
- Витя у нас теперь богатый! Он даже лосины мне обещал подарить. Итальянские.
- Ну что ж! И молоток в таком случае. – согласился без интереса сыщик. – Я что зашёл-то, Татьяна Алексеевна? У меня народ «Кошмар на улице Стачек» требует. Так что вы уж не задерживайте.
Получив заверения, что «Кошмар» завтра же будет, Джексон удалился, больше не взглянув на Витьку. Но вернувшись в свой кабинет, что был неподалёку, сыщик развил бурную деятельность. Первым делом он совершил телефонный звонок и задал два вопроса:
- Он один? Тогда Джиба и Чика?
Что он там услышал в ответ, неизвестно, но дальше вихрем пролетел по кабинетам в поисках свободных сотрудников, обнаружил только скучающего стажера с многообещающим прозвищем «Доктор Ватсон», сгрёб его в охапку, а через минуту ограбил дежурного на единственную разъездную машину под «честное пионерское» только на пять минут и исчез из поля зрения.
А Витька продолжал «угорать». Как тут у них всё прикольно! Завтра будет какой-то кошмар. Интересно было бы поглазеть. Только вот он не знает, где у них в городе улица Стачек. Но, по крайней мере, одно хорошо – тут никому до него точно дела нет. Вот и этот дядька Митрофанов, которого, если честно, побаивались все, кому приходилось попадать в его руки, Витькой никак не заинтересовался. Инспекторша опять неинформативно разговаривала по телефону, только «Да» - «Да». Значит можно считать, что он уже сдал экзамен на неуязвимость, и осталось для прикола ещё немного похохмить.
- А помните, как я «Икарус-гармошку» угнал? А менты, ой, то есть гаишники, полдня за мной гонялись? Я и ещё много раз угонял, только меня никто поймать не мог.
Здесь Клюй уже привирал. Тот случай с «Икарусом» был единственный. Но словно какой-то бесёнок руководил его языком, заставляя дразнить инспекторшу. Очень хотелось вывести её из себя, чтобы она пошла пятнами, или швырнула в него чем-нибудь, или даже пусть бы оттаскала за шиворот. Это была бы его полная победа. И пусть пацаны не поверят, но он - то сам будет знать, что именно так всё и было.
Милиционерша, впрочем, на провокации не поддавалась и смотрела на Витьку вполне доброжелательно, только вроде слегка удивлённо. И он решил усугубить.
- А как я вашу инспекторшу обокрал? Она дала мне денег, чтобы я в «Весне» себе поесть купил, а сдачу принёс. А я сбежал. Вот умора была! Она мне из окна машет, вернись, вернись, а я ей рожу скорчил и за угол! Мы тогда с пацанами купили вина, и все напились, а ей из-за нас попало, поди.
Милиционерша опять отреагировала как-то неправильно. Она не повелась, как надеялся Клюй, на обидную тему, а вместо этого спросила:
- Тебе, Витя, годиков-то сколько уже?
Клюй притормозил с ответом: к чему бы это? Сама ведь лучше него знает! А инспекторша, видимо, ответа и не ждала, потому что продолжила:
- Вот именно, шестнадцать. Так что теперь самому придётся отвечать за все выкрутасы.
- Ха! – забахвалился Витька. – Я теперь учёный! Это я пока маленький был, к вам попадался, а теперь меня ни в жизнь не поймать!
Тут он забеспокоился, что вроде лишку перехватил и слегка отработал назад:
- Да я и не сделал ничего такого! И потом не буду ничем плохим заниматься. И в спецухе у меня всё хорошо было!
Клюй врал. Ничего хорошего у него в спецухе не было, но милиционерша ловить его на вранье не стала. Более того, она даже как бы удовлетворённо покивала головой.
- Ну, раз так, раз ты твёрдо встал на путь исправления (Клюй кивал), садись вот сюда за стол, - она указала на приставной столик, - пиши автобиографию.
- Авто… чего? – изумился Витька.
- Биографию свою. В училище-то приходилось писать? Вот и тут так же.
Вот это было задание! С Клюя сошло семь потов, он потратил кучу времени и бумаги, задал сотню вопросов о том, что писать и как писать. Наконец, труд был готов. Он состоял из четырёх кривых строчек, уходящих своими концами куда-то на северо-восток бумажного листа и пропадающих из поля зрения где-то там, у горизонта. Но инспекторша придираться не стала. Она сказала:
- Ну вот, и ладно. Сейчас проверю…
И тут зазвонил телефон. Тётка слушала, не перебивая, потом произнесла только одно слово:
- Хорошо.
И положила трубку.
Какие у них странные разговоры, подумал Клюй. Ничего не понять.
А это был разговор с вернувшимся Митрофановым. И был он такой:
- Алексеевна, спасибо! Всё в точку. Оба здесь. И вещдоки. Клюй-то ещё у вас? Надо бы их столкнуть. Я к вам сейчас помощника за ним отправлю.
Витька сидел и ждал, пока милиционерка проверит его писанину. Ему уже давно надоело здесь, хотелось на свежий воздух. Он выдержал проверку, не сгузал, прошёл по краешку. Ловко подразнил хищную рыбу и вырвался из самой пасти. Будет чем хвастануть перед Джибой, а этому шакалу Чике он всё-таки навесит дюлей.
- Я пойду? – Витька встал со стула, видя, что тётка отложила его писанину в сторону.
- Что? – спросила она, будто недослышала. Пойдёшь – пойдёшь… Это хорошо, что ты пришёл… сам.
Что-то кольнуло Витьку под ложечкой. Не понравилась ему последняя тёткина фраза, и уже больше ничего не спрашивая, забыв про куртку и шапку, Клюй ломанулся в дверь. Та открывалась внутрь, и это задержало его порыв. Он всё боялся, что тётка начнёт его ловить и смотрел на неё, повернув голову назад, а когда отвернулся, обнаружилось, что на пороге стоит огромный милиционер. Клюй хотел его протаранить с разгона, но не тут-то было. И тогда он неожиданно тоненьким голосом заверещал: - Пусти! Ну пусти, ну! – безнадёжно толкаясь в несокрушимый живот милиционера.
Чтобы прекратить истерику, милиционер легонько встряхнул Клюя за плечи, отчего у того чуть не оторвалась голова, обхлопал его карманы и слегка подтолкнул в спину – топай. Ещё ничего толком не соображая, Клюй шагнул в сторону лестницы и тут услышал гулкий голос опера Митрофанова:
- Это ты молодец, парень!
Кому он это говорил, было не видно из-за лестничных дверей. Но вот Клюй сделал ещё пару шагов и увидел…
В коридор с площадки вывернулась парочка: опер и… Чика! При этом сыщик дружески обнимал Чику за плечи и что-то нашёптывал ему в ухо, низко нависая над парнем. Заметив Витьку, Митрофанов изобразил на лице досаду, а милиционер резко толкнул Клюя к стене, прижав его к холодной поверхности со словами:
- Башкой не крути!
Но оба парня успели увидеть то, что им надлежало увидеть. И Клюй всё понял: Чика его опередил и уже всех застучал. Иначе за что же ещё опер будет хвалить этого гада?
Вчерашние приятели обменялись испепеляющими взглядами и успели почти синхронно прошипеть друг другу:
- У-у-у, падла.
А досада с лица сыщика словно бы улетучилась. Он кивнул милиционеру: молодец, всё правильно рассчитал. А потом и вовсе разулыбался – дело сделано! Что может быть лучше, чем поссорить подельников на этапе расколки. И о чём ещё может мечтать любой сыщик?
5
Вечером все пили чай с тортиком, притащенным Джексоном Татьяне Алексеевне. Здесь была и добрая Вера Николаевна, так опрометчиво снабдившая в своё время деньгами вероломного Клюя, и ироничная Надежда Константиновна, разбиравшаяся с угоном автобуса им же, и другие инспектора по делам несовершеннолетних (или на Клюевском языке – инспекторши).
- А что, Женечка, тебе бы, наверное, сейчас чего покрепче? – лукаво спросила Вера Николаевна.
Джексон разулыбался:
- Да с этим проблем не будет. Шекснинские опера обещали проставиться. Я когда им позвонил, так они уже через час сюда прилетели вместе со следаком. Чуть не зацеловали наших обалдуев до смерти. Они же там всё мафию крутую искали. Ну как же, только дефицит по секрету завезли, а тут хоп - и сразу кража. Так-то они вообще нормальные ребята, опера эти. Спросили только, не буду ли я против, если они себе оперативное раскрытие поставят?
- А ты? – спросил кто-то.
- А мне что, жалко? Могли ведь и не спрашивать. Сказал только, чтобы про нас с Татьяной Алексеевной не забыли.
Джексон звучно прихлебнул горячего чайку и добавил:
- Им ведь всё на тарелочке с голубой каёмочкой, как говорится… Эти орлы, Чика с Клюем, топят друг друга, как из пулемёта. Каждый ведь считает себя преданным. Ну, и Джибе заодно достаётся. Сработала «случайная» встреча в коридоре - то, сработала.
Последняя фраза была адресована Татьяне Алексеевне, та понимающе кивнула головой. Джексон продолжал:
- А как это вы, Татьяна Алексеевна, про магазин-то догадались?
Та ответила вопросом на вопрос:
-А вы можете представить, чтобы Клюй, да сам, своими ногами в милицию пришёл? Вот то-то и оно. Тут, правда, у него отмазка была – бумага из училища. Но всё равно не его это повадки! Пришёл весь кручёный, так и лезет на рожон, очень ему хочется меня выбесить, чтобы я что-нибудь не так сделала. Сразу видно – кому-то что-то доказывает. Себе, наверное, в первую очередь. И одет: курточка – слёзы одни и никак с шапкой не коррелирует. А когда он про итальянские лосины заявил, тут всё на место и встало. Ориентировочка-то пятничная крепко в голове засела. Ты вот лучше скажи, - она обратилась к сыщику, - что за фокус тогда на инструктаже показал, а то у нас зам-по-службе до сих пор задумчивый ходит.
- Да тут всё просто! – отозвался Джексон. - Я про это дело и раньше знал. Тётка у меня в Шекснинском районе. Я, когда туда на рыбалку езжу, иной раз к ним заглядываю. Она и рассказала.А я после этого ещё с операми тамошними разговаривал, вот и отложилось в голове.
Татьяна Алексеевна задумчиво произнесла:
- Смотрите, как интересно получается: у тебя, Женя, тётка, и у Чики тётка. Только одна, выходит, невольно способствовала краже, а твоя, тоже невольно, помогла её раскрытию.
- Матерей жалко! – не в тему вдруг заявила инспектор с нездешней фамилией Лийв, в которой весь цинизм милицейской обыденности так и не смог искоренить наивной доверчивости и непобедимой веры в добро.
- Чьих? – возразила Надежда Константиновна. – Чики? Чикиной не жалко. А у Джибы и вовсе матери нет. Вот Клюевой действительно жаль. За что ей всё это?
Как часто бывает в таких случаях, на эйфорию от удачного раскрытия преступления набежала лёгкая тень. Сидящие в кабинете женщины думали примерно об одном, может только каждая по-своему. Вот они здесь исправляют чужие ошибки, а чем сейчас занимаются их собственные дети, одному богу ведомо. Может быть именно в этот момент какой-нибудь очередной Чика подбирает ключики к её сыну или дочери? Такие вот качели получаются, такие противоположности.
Они пили чай и ничего не знали про Пифагорову философию. Просто у них была такая работа.
Взяточка
Нет, уважаемый читатель, я никак не могу согласиться с мнением некоторых поверхностных умников, что все взятки одинаковы по сути. И никаких «взяточек» не бывает, потому что все они – «взяточищи», безоговорочно подлежащие выжиганию калёным железом вместе с изведением дустом всяких там гнусных взяткодателей и не менее гнусных взяткобрателей.
Бывают, говорю я. И вот вам в доказательство эта история, происшедшая, правда, достаточно давно, когда и солнце было ярче, и вода мокрее…
Младший лейтенант милиции Константин Иванович Сушкин знакомился с вверенным участком. Был он молод (22), высок (180), строен (72) и красив (очень). Новенькая форма, полученная после окончания межобластной школы милиции, сидела как влитая. (Штамп, конечно, но ведь правда!) Ослепительные сапоги отражали солнце и даже, если наклониться, лицо их обладателя, а потому совсем не нуждались в применении бархатки, затаившейся в кобуре вместо пистолета, который покамест нашему герою не доверяли.
Сегодня перед ним был «частный сектор» - несколько городских кварталов с деревянными домами и небогатыми огородами. Костя уже обошёл несколько владений и мог сделать некоторые первичные выводы. Главным был такой: хозяйские собаки милицию не любят. Ему даже пришлось обзавестись палкой, позаимствованной без спроса в одном из дворов.
На следующем дворе он прислонил своё оружие к стене и без стука открыл дверь на крыльцо. За ещё одной дверью уже ожидаемо (как и в других домах) оказалась кромешная тьма, и Костя в очередной раз посетовал на отсутствие фонарика. Он прикинул направление к двери в сам дом и, вытянув руки вперед, двинулся на поиски. О, это было ужасное путешествие! Он попадал руками во что-то мягкое и податливое, потом – в твёрдое и холодное и наконец – во влажное и противное. Наконец, он запнулся о ведро (и чего оно стоит тут на пути?), и его мучения закончились. Ведро отчаянно загремело, и темноту прорезал узкий лучик долгожданного света из приоткрывшейся двери.
- Кто там? – послышался женский голос, и свет опять пропал, закрытый крупной фигурой.
- Милиция! – сердито ответил Костя, представляя, как он сейчас выглядит, весь в паутине и квашеной капусте.
- Ой, батюшки! – заволновалась хозяйка, и сразу вспыхнул свет.
Костя придирчиво осмотрел себя и нашёл, что ничего страшного не случилось. А хозяйка, подбирая ведро, зачастила:
- Это сторож мой! Кто придёт, а я сразу и услышу! Из-за этого и свет не зажигаю, да и что он гореть-то зря будет!
Костя вошёл внутрь и осмотрелся. Дом как дом, всё чистенько и аккуратно, занавесочки там, половички…
- Участковый Сушкин, - представился он, - проверка паспортного режима…
- А как же! – согласилась хозяйка незамедлительно. – И правильно! Вам чайку, не расслышала, как звать-величать-то?
- Константин Иванович.
Косте ещё самому было непривычно называть себя по имени-отчеству, и он немного конфузился. Но хозяйка этого не замечала. Она металась по дому, создавая изрядные ветер и суету. Ей было, наверное, лет далеко за сорок, старуха, в общем, решил Костя. Но движения её были энергичны, а не застёгнутая нижняя пуговка на халате позволяла увидеть при некоторых ракурсах очень даже аппетитную ногу далеко выше колена.
- Покрепче, Константин Иваныч?
- Что покрепче? – удивился Костя.
- Так чайку же! Или может быть, на самом деле… покрепче? - хозяйка подмигнула сразу обоими глазами, от излишнего усердия, видимо.
- Да что вы, в самом деле! – возмутился участковый. – Я же говорю, паспортный режим…
- Так всё верно, - опять согласилась неугомонная тётка, - только ведь сначала…
- Никаких сначала! – строго и немного испуганно возразил участковый. – Домовую книгу давайте.
- Ну да, ну да! – смирилась хозяйка и, подставив табуретку, полезла руками куда-то на полку за занавеской, опять смутив Костю нечаянным видом того, что видеть не полагалось.
Наконец, домовая книга была предъявлена, и стало видно, что последний раз в неё заглядывал участковый аж двадцать с лишним годков назад. Костя проверил записи, потребовал паспорт хозяйки, внимательно пролистал тёмно-зелёную книжицу.
- Та-ак, Анна Александровна Почечуева, ага. На хлебозаводе работаете? Непрописанных не содержите? Кто ещё с вами проживает?
Всё было чисто. Анна Александровна Почечуева работала на хлебозаводе, без прописки жильцов не содержала, вдовствовала. Костя сделал запись об отсутствии замечаний на невзрачной зеленоватой бумаге пониже отметки своего давнего коллеги с неразборчивой фамилией и собрался уходить.
- Как же вы, - засокрушалась гражданка Почечуева, - и уйдёте голодным?
- Служба! – как можно более сурово ответил участковый.
- Давайте я хоть провожу вас! – захлопотала хозяйка, и Костя согласился. Не блукать же опять во мраке.
Анна Александровна вышла первой, вроде как дорогу показывать. Но как только Костя закрыл дверь, отрезав тем самым себя от света, пошли странности. Что-то тихонько прошелестело в темноте. Одновременно с этим Костя почувствовал чью-то торопливую руку, слепо шарящую, стыдно сказать, там, где мужики под штанами трусы носят.
- Психичка! – пролетело в ошеломленной голове несчастного участкового одновременно с картинками недавнего несуразного тёткиного поведения. Вот здесь, сейчас эта ведьма, пользуясь его беспомощным состоянием (чёртова темнота!) над ним надругается и выдворит на улицу без штанов. И прощай служба! Как глупо!
Костя позорно пискнул, с омерзением оттолкнул страшную руку и ломанулся наружу. Как он выбрался, он и сам не понял, но остановился только через три дома. Оглянулся, погони не было. Навстречу шли какие-то люди, и Костя облегчённо выдохнул: спасся. Он сунул руку в карман галифе за сигаретами – успокоиться и почувствовал что-то постороннее. То, чего раньше в кармане не было, какой-то нетугой бумажный шарик. Вытащил руку и обнаружил скомканную зелёную купюру – три рубля.
- Вот оно как! – удивился внутренний голос. – Что же это такое?
И сам же ответил:
- А это, товарищ младший лейтенант, самая настоящая взятка.
Оказывается, вовсе не на розовощёкую невинность только что было совершено покушение. Дело приобретало совсем другой оборот, можно сказать – государственный. Костя напряг память. Как там в УК? Получение… за выполнение или невыполнение в интересах дающего взятку какого-либо действия. Та-ак, спокойно. Что он сделал не так? Или наоборот, не сделал?
Однако, как Костя ни напрягал мозг, как ни стимулировал его никотином, ничего такого вспомнить не мог. Срочно требовался совет. Совет бывалого и надёжного товарища. Таковых, пожалуй, был только один – свой в доску Санька Барыкин, друган, участковый – смежник и уже лейтенант.
С паспортным режимом было завязано. Костя еле дождался конца рабочего дня, чтобы после отчёта в отделении о проделанной работе заполучить приятеля в пустой дежурный кабинет и излить душу.
За время рассказа друган успел и заливисто поржать, и сурово похмуриться, вызывая в Косте то негодование (друг называется), то надежду (может всё и обойдётся?).
- Ты её серьёзно насторожил, парень. – наконец выдал Барыкин. – Что-то у неё не в порядке, и она подозревает, что ты просёк это, но виду не подал. А посему тебя надо задобрить или нейтрализовать.
- Да ничего у неё подозрительного не было, - возразил Костя, но тут же задумчиво добавил, - кроме её поведения. Какая-то она вся кручёная была, ни секунды на месте.
Потом спохватился:
- А нейтрализовать, это не слишком чересчур для сокрытия нарушения паспортного режима?
Барыкин был невозмутим:
- Отвечаю по порядку. Видишь, она нервничала, отводила тебе глаза, а ты не понял…
- Я и сейчас не понимаю…
- Не мешай. А второе: нейтрализовать можно по-разному. Вот сейчас она, например, сидит у нас в конторе на Бульварной и строчит на тебя заяву. И номер купюры у неё наверняка переписан…
- Стоп! - перебил сам себя Саня. – Вещдок при тебе?
Костя достал из кармана трёшку, уже аккуратно разглаженную.
- Его надо уничтожить! – продолжил приятель, и Костя с готовностью вознамерился порвать проклятую деньгу, но Барыкин жестом остановил его.
- Не спеши! Надо с пользой!
Он порылся у себя в карманах и вытащил дряхлую жёлтую бумажку.
- Вот тебе карбованец. Добавляй вещдок и беги в магазин!
Ни в какой магазин в форме Костя, конечно, не побежал. У него были свои, хоть и маленькие, но принципы. Сначала друзья пошли к нему домой, благо было недалеко, а уже потом в гражданке Костя сгонял на Тракторную и притащил бутылку «Коленвала».
Когда ёмкость наполовину опустела, друзья убедились в непогрешимости утвержения: истина в вине. Более того, поскольку у них была водка, а не презренное вино, и истина им открылась не просто так, а в концентрированном виде.
- А ведь это подстава, - задумчиво изрёк Сашок. – Це дило трэба розжуваты.
Любил он под градусом украинскую мову, хотя никакого отношения к её носителям вроде как не имел.
- Какая подстава? – забеспокоился Костя.
- Понимаешь, какая штука. Слышал я не раз, что наше начальство делает такие ловушки. Какой-нибудь доверенный хмырь пишет липовое заявление о некоем пустяке, а дальше смотрят, как сотрудник, которому это заявление отписано, с ним работать будет. Если всё честь по чести – вот тебе ценный подарок в приказе, часы, например, или велосипед. А если схалявил, тут тебе и абзац придёт.
Сашок нацепил ничтожную красную кильку на кончик вилки и полюбовался ею на просвет, роняя томатные капли на тарелку и мимо неё.
- Только вот не знаю, на самом деле такие проверки существуют или это замполитовская придумка, чтобы, значит, сотрудники работали как следует.
- А если это правда, то значит… - начал было Костя.
- То значит, - не дал ему закончить Сашок, - тебя решили проверить на взяткоустойчивость.
- И?
- И ты проверку не прошёл. – сурово пригвоздил приятеля к позорному столбу Сашок.
Теперь в Костиной голове всё окончательно прояснилось. Конечно! Его, молодого сотрудника, подвергли тайному испытанию. Всё было строго законспирировано и проводилось в абсолютно естественной обстановке. Половички, занавесочки… Чайку не желаете ли? А сама гражданка Почечуева - вовсе и не… Етит-кипятит… Вот, значит, как! Прощай, служба. А всё начиналось так удачно…
Горькая досада на себя (Пинкертон недоделанный), на вредную тётку и коварных начальников как-то помешала Косте осознать, что ещё утром он и сам не знал, с какого края зайдёт на участок, а дом гражданки Почечуевой оказался на пути совершенно случайно.
- Да я ведь и не делал ничего. Эта ведьма всё сама…
- Не имеет значения. Важен результат. – нагнетал Сашок.
- И что же теперь? – растерянно спросил Костя.
Барыкин молчал, поглощая кильки, и наконец, вдоволь намолчавшись, непонятно изрёк:
- Требуется двусторонняя реституция.
Он собирался поступать в юридический и при случае любил блеснуть чем-нибудь непонятным.
- Чего – чего? – переспросил удивлённо Костя.
- Привести всё в первоначальное состояние.
- А как? И разве такое возможно?
- Возможно всё кроме того, что нельзя! – неопределённо высказался бывалый Сашок.
После такой случайно вырвавшейся мудрости друзья углубились в разработку операции, и по мере понижения уровня содержимого бутылки их планы становились всё смелее.
Следующим утром участковый инспектор лейтенант милиции Барыкин Александр Леонидович бодро шагал к нужному дому на улице Некрасова. В его задачу входили встреча с гражданкой Почечуевой и определение по месту необходимых мер для безопасного выхода из сложившегося положения. Дело в том, что когда поутру, встретившись опять же у Кости, друзья сверили вчерашние планы, то оказалось, что все они в основном непригодны к реализации. Устроить вредной тётке частичную амнезию посредством тайной инъекции теперь представлялось затеей фантастической. А на предложение старшего товарища Косте приударить за объектом разработки, чтобы силой любви нейтрализовать опасные воспоминания, Костя и вовсе заявил, что Сашок – скрытый геронтофил и больше ему не друг. В конечном счёте остановились на том, что к Почечуевой пойдёт Сашок. А остальное, как бог на душу положит.
Барыкин уверенно вошёл в тёмные сени и достал «жучка». В эпоху тотального дефицита всего и батареек для фонарика в том числе, эта «динамка» с лампочкой, производящая свет посредством мускульной силы кисти руки, была просто бесценна. Он благополучно миновал оцинкованного «сторожа» и решительно открыл дверь.
- Ой! - хозяйка выглянула из отделённой занавеской каморки. – Как вы неожиданно, товарищ милиционер. Или я ведро забыла поставить?
Она, впрочем, быстро пришла в себя и защебетала совершенно так, как и рассказывал Костя.
- Всю жизнь прожила, сроду милицию в гости не принимала. А тут зачастили что-то. Видно, дело какое есть, а не говорите. Вам, может, чайку или чего покрепче? Вот и вчера заходил ваш товарищ, серьёзный очень, хоть и молодой. Ничего, говорит, не буду. А сам худющий такой, что жаль берёт.
Сашок решил от чая не отказываться. Самое то, чтобы расположить собеседницу к доверительному разговору. Но первым делом он потребовал домовую книгу. Там действительно было не к чему придраться.
- Присаживайтесь, как вас звать–величать только не знаю. Вот и вам домовая книга понадобилась. А что в ней такого, я вас спрашиваю?
Хозяйка запрятала домовую книгу на старое место и опять с надеждой спросила:
- Покрепче-то не будете ли? А то у меня есть. На чёрной рябине.
И опять, не дожидаясь ответа, продолжила:
- Меня на работе-то бабы Трындычихой зовут, ну знаете, из «Свадьбы в Малиновке». А я не обижаюсь, люблю поболтать-то.
Тонкий план разведопроса, который Барыкин прикинул было тут же на месте, умер, не начавшись. Эта тётка летела в своей болтовне куда глаза глядят, не позволяя ни на секунду вклиниться в словесный поток. Теперь она сидела напротив Сашка́, смотрела ему в рот и вещала.
- Я ведь жизнь прожила, а даже в свидетелях не бывала, а тут милиция сама приходит. Значит, думаю, не так просто, надо им что-то. А про паспортный режим это так, для отвода глаз, стало быть. У нас вот двадцать лет, а то и больше никто этот режим не проверял, и ничего. Как же тут человека чаем не угостить, а то и покрепче чем. Он в разговоре-то и откроется, что ему надо.
Барыкин поперхнулся своим чаем. Это кто же кого на откровенность разводит? Хозяйка между тем продолжала:
- В прошлом году у нас пожарник ходил. Скучный донельзя, долдонит одно: в порядке ли печка да не треснут ли боров, да открытого огня в доме не разводите ли? А как я ему рябиновки-то поднесла, так он мне такого про соседей порассказал! Он же везде ходит, всё видит. До утра хватило.
Гражданка Почечуева прихлопнула рот ладонью и сторожко глянула на участкового: не сильно ли проболталась?
А Барыкин в это время усиленно мозговал. Похоже, что никакая не злодейка перед ним сидела. А простая тётка, которая таким вот нехитрым манером скрашивала свою одинокую жизнь. И невольно выболтанная маленькая её интрижка с пожарным да про соседей посплетничать – яркое тому подтверждение. Но своё-то дело надо было решать. Воспользовавшись паузой, он пошёл в наступление. Напрямки.
- Так вот, Анна Александровна, вы мне тут зубы не заговаривайте. Органам известно, что вы вчера дали взятку участковому Сушкину. За что?
- Да ни боже мой, не знаю, как вас звать-величать-то! Три рубля я ему дала, было дело, а чтобы взятку – да ни в жизнь! Я ведь говорила уже, что даже в свидетелях не бывала, а вы мне тут такое подносите!
- Хорошо, не взятку, а три рубля. За что?
- Да как же за что, милый мой? Мне ещё бабка моя рассказывала. Вот зайдёт к ним квартальный или как их там называли, вроде бы по делу, а ему – чарочку да чаю с лимоном или денежку какую небольшую. Власть же! Вот уж и дела никакого нет. И всем хорошо.
- Подождите – подождите, - изумился Барыкин. – Так вы что, думаете, что эти столетние сказки и сегодня действуют?
Он ещё раз внимательно осмотрел комнату. Ни радио, ни телевизора, ни книг каких-нибудь. Баптистка какая-то…
- А почём я знаю! – сурово вскинулась хозяйка. – Я вам говорю, в свидетелях не бы́ввала, про ваши порядки ничего не ведаю, участковых двадцать лет не захаживало. А тут пришёл, ни про кого ничего не спрашивает, от угощения отказывается, домовую книгу ему покажи, еле нашла её, окаянную. А что там в этой книге интересного, если её столько лет никто в руках не держал? Ты у меня про соседей расспроси, кто да что. Так нет ведь. И что я должна была подумать? Или трёх рублей мало? – вдруг ужаснулась она.
Барыкин офигевал. Ведь не старая ещё тётка, а в башке такого намешано. Ведь сама же, по доброй воле ни с того, ни с сего сунула участковому в штаны эту несчастную трёшку, которая для неё - немалые, похоже, деньги. Вслух же сказал:
- Вы эти самодержавные пережитки бросьте. Советская милиция неподкупна!
И зачем-то добавил:
- Облико морале!
- Ну, аморале, так аморале, – по-своему расшифровала сказанное гражданка Почечуева, - если так, товарищ начальник, не знаю вашего имени-отчества, простите вы меня дуру. Не буду больше так-то.
- Милиция у нас строгая, но справедливая, – нажимал Барыкин, - и если вы всё поняли и обещаете впредь так никогда не поступать, а о случившемся забыть и никому ни гу-гу…
- Ага, ага, - мелко и согласно кивала головой тётка, вызывая в участковом удовлетворённое предощущение близкого финала, - только раз так, вы уж мне трёшечку-то верните…
Барыкин поперхнулся второй раз. Вот это финт ушами. Как-то они вчера такое дело не учли при разработке своей «операции». А ведь деньги-то, пожалуй, и в самом деле надо отдать. Только… До двадцатого ещё целая неделя, а у него в удостоверении лежит в качестве НЗ только пять рублей. Но железо надо ковать, как известно, не отходя от кассы. Он достал синенькую бумажку и, героически преодолевая мучительное внутреннее сопротивление, протянул хозяйке:
- Вот, возьмите.
Анна Александровна взяла деньги и ушла за занавеску шуршать какими-то тряпками и бумагами. Шуршала довольно долго, а вернувшись, заявила:
- Только вот двух-то рублей у меня сейчас нету…
И вроде как едва уловимая фальшь проявилась в её голосе.
Барыкин привычно уже поперхнулся остывшим чаем. Во даёт тётка! Но не на попятную же идти.
- Хорошо! Я передам участковому Сушкину, чтобы зашёл… за сдачей
- И правильно, и передайте! И пусть зайдёт. Жаль его, худенький такой!
- Пляши! – хмуро объявил Сашок. – Я тебя выкупил.
Барыкин только что вернулся с «операции», прямо домой к нетерпеливо ожидавшему его Косте.
- Только с тебя трояк. – Сашок немного подумал и махнул рукой. – Ладно, чёрт с тобой, если на честнягу – два рубля. И кормёжка до получки.
И Барыкин рассказал жаждущему подробностей приятелю, как дело было.
- Так что можешь зайти к гражданке Почечуевой за двумя рублями, - закончил он свой рассказ.
Костя замахал руками, создав небольшой по размерам ураган.
- Да пусть она подавится этими рублями. Ты точно уверен, что никакой подставы здесь нет?
- Гадом буду, - выдал Сашок страшную клятву. – Это, видимо, нас вчера с «Коленвала» на излишние фантазии пробило.
- А я думаю тут другое. – не согласился Костя. – Поллитровочку-то мы брали на те самые окаянные деньги.
- И не стыдно тебе! А ещё комсомолец! – усовестил друга Сашок. Он уже полгода ходил в кандидатах и в нечистую силу не верил из принципа.
Тут с ним что-то произошло, Сашок закрыл лицо руками и повалился на диван. Плечи его тряслись. Костя в недоумении попытался привести друга в чувство. Безуспешно – друг рыдал. Нет, смеялся! Опять же нет: он ржал! Он лежал на диване и дрыгал ногами:
- Ой не могу! Костян, ответь мне: это она дала тебе трояк неизвестно за что, или ты, то есть мы дали ей пять рублей, чтобы не трепалась, где ни попадя? Кто кому взятку дал? Ой, не могу!
Костя несколько мгновений находился в прострации, переваривая услышанное. Потом присоединился к товарищу.
Вволю отсмеявшись, он осторожно спросил бывалого друга:
- А если она всё-таки кому-нибудь расскажет?
- Вруби мозг! – отреагировал бывалый друг. – Ты бы поверил? И никто не поверит.
- И то верно! – с облегчением признал Костя.
Тучи отступили, и служебный горизонт был опять светел и беспечален.
– Пойдём-ка лучше в столовку. Обед – с меня. Я за базар отвечаю.
Вы, конечно скажете, что вся эта история – сплошные враки. А вот и нет. Её рассказал автору сам Константин Иванович Сушкин, человек солидный, а некоторыми даже и уважаемый. За пролетевшие с тех пор годы он утратил всяческое легкомыслие и к придумыванию небывальщин расположения не имеет.
А вот автор немного присочинил, самую капельку.
Ну, так на то он и автор.
сентябрь 2020г.
Деревенская Фемида
Василий Михайлович Панфилов сидел у раскрытого окна в шапке, фуфайке, и валенках. Было зябко. Да и что удивительного – октябрь на дворе.
Нарождалось раннее сумрачное утро, так что одиночество Василия Михайловича никто не тревожил, разве что Михаил Комяков пробежал мимо с корзиной по каким-то своим делам.
- Готовишься? – участливо поинтересовался он у скорбной фигуры в окошке.
Фигура уныло кивнула.
Вся деревня знала, что на следующий день Панфилову надо в райцентр, в полицию, где его будут судить и, может быть, даже посадят.
Вот поэтому Василий Михайлович печку дома не топил, а окно не закрывал по причине того, что испытывал жесточайший «отходняк». Стоило ему прикрыть створки рамы, как тут же накатывало отчаянное удушье и темнело в глазах. Позавчера его поймали на мотоцикле на пару с Бахусом, но не придумали, куда деть на выходные, а посему мотоцикл отобрали, а самому велели быть, как штык, в понедельник к восьми часам трезвым, побритым и с вещами.
Не смотря на бурную жизнь Василию Михайловичу удавалось до пятидесяти лет уклоняться от знакомства с «органами», и теперь он несколько волновался, причём волнение это разрасталось по мере очищения мозгов от алкогольного дурмана.
С трудом преодолев муки ожидания, Василий Михайлович рано утром в понедельник, ещё сильно затемно, отправился навстречу своей горькой судьбинушке, и проводить его было некому. Только кудлатый беспородный Чурик всё бежал за хозяином, недоумевая, почему сегодня тот сердито гонит его от себя.
До райцентра путь не близкий и не далёкий – километров десять. Василий Михайлович размеренно шагал по обочине дороги, стараясь в мыслях нарисовать своё ближайшее будущее. Чурик, обидевшийся в конце концов на грубости хозяина, куда-то убежал по своим собачьим делам. Василий вздохнул: с псом шагать навстречу неизвестности было как-то веселей, что ли.
Бывает так: приготовила судьба человека для чего-то, а для чего – не сказала. И ум, и сила, и жизненная смекалка, и решительность для большого дела – всё имеется, а идти-то куда? Так и с Василием. Однако, если сказать, что всю свою жизнь он мучился подобными вопросами, значит сильно погрешить против истины. Ни в юности, ни в зрелости он такой чепухой мозги свои не утомлял, более того, даже представить себе не мог, что кому-то от похожих дум бывает спать невмочь. Василий жил, как дышал: просто и естественно, особо не заморачиваясь над тем, как это у него получается.
Он жил во все стороны сразу и без усилий научился одинаково ловко орудовать и плотницким топором, и сварочным держаком, и гранёным стаканом, прочно закрепив за собой лидирующие позиции как в полезных деревенских трудах, так и в винопитии. Во время неизбежных воспитательных процедур по следам случавшихся подвигов предпочитал отмалчиваться и глупые вопросы, типа, зачем так много пить, игнорировал. В его системе координат этот вопрос не имел смысла, ибо ответ был очевиден – чтобы опьянеть. В такие минуты Василия одолевал другой сакраментальный вопрос: зачем пить мало? Вот на него-то ответ не находился никак.
Примерно на середине своей жизни Василий с удивлением понял, что наставлять его больше некому. Страна развалилась, попутно прихватив с собой в тартарары остатки колхозного имущества и представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Но горевать пришлось недолго. Оказалось, что в новой светлой реальности, когда ещё чуть-чуть, и будет всем благодать, куда-то запропастилось всё то, из чего эту благодать создать можно, а заодно и руки, умеющие это делать. Люди потянулись в город открывать видеосалоны для демонстрации «клубнички» и ездить за границу с клетчатыми мешками в надежде на скорейшее обогащение. И Василий, умеющий собственными руками оживлять мёртвое и творить из ничего чего-то оказался для сельчан просто-таки незаменимым, благо имел нрав незлобивый и натуру нестяжательную. Только вот пресловутый Бахус иной раз перебегал дорогу его благим намерениям и добавлял интриги в унылую повседневность.
***
В райотделе Василию Михайловичу сурово велели «обождать», и он вот уже минут сорок ошивался перед входом, наблюдая, как молоденький полицейский бестолково норовит вдохнуть жизнь в доисторического жёлто-синего «козлика». Он поминутно мелькал от кабины к поднятому капоту и обратно, и с каждой такой перебежкой «уазику» становилось всё хуже и хуже. Наконец, Василий не выдержал. Он подошёл к машине, молча отодвинул водителя в сторону и заглянул в её беспомощно разинутую пасть. Собственно, заглядывать было не обязательно, Василию и на слух был понятен диагноз этой бедолаги.
- Бжди, - коротко высказался он и, уже окончательно отторгнув водителя, запустил руки под капот, а минут через пять распрямился и опять же коротко велел водиле:
- Крути.
Полицейский скептически посмотрел на странного мужика с корявыми руками и в знак недоверия сплюнул под ноги, что можно было перевести на человеческий язык примерно так: сэр, ваши действия были недостаточно убедительны и явно не способствовали устранению поломки, что я вам сейчас блистательно докажу.
Однако, пристыдить ремонтника-самозванца не получилось, ибо движок предательски переметнувшись на его сторону, сначала накашлял целую тучу сизого дыма, а потом затарахтел всё ровнее и ровнее. Скепсис водителя тут же преобразовался в восторг.
- Да ты мастер Биби! – наградил он Василия мультяшным прозвищем и умчался в недра райотдела, а через минуту снова появился на крыльце, но уже в сопровождении офицера с бейджем «Дежурный».
- Видите? – толкал водитель дежурного в бок, и в глазах обоих горел священный ужас, как если бы они узрели восставшего из могилы мертвеца, что, впрочем, было недалеко от истины.
- Ну, ты молоток! – подошёл дежурный к Василию. – У нас ни один водила не мог справится с этим уродом.
Дежурный кивнул в сторону «уазика».
Василия подмывало высказаться, что дело тут не в «уродах», а в водилах, но он дальновидно и благоразумно промолчал.
- Подожди-ка! – вдруг встрепенулся дежурный. – Это не тебя ли сейчас в суд надо везти?
И не дожидаясь ответа, стремительно удалился в здание РОВД. А ещё через минуту уже горячо что-то излагал начальнику райотдела полковнику Немухину Игорю Сергеевичу. Видимо, разговор удался, потому что, вернувшись от начальника, дежурный зычно скомандовал:
- Отставить машину в суд!
Прозвучавшая команда сильно огорчила участкового уполномоченного, по территории которого числился Василий Михайлович. Участковый давно искал момента, чтобы прищучить этого неуёмного старика, который всё время вёл себя «на грани фола», но в руки не давался и каким-то чудесным делом умудрялся выходить сухим из воды. Поэтому, когда сей хлюст, наконец, попался с поличным, участковый специально прибыл на работу, чтобы лично сопроводить его в суд и поддержать обвинение в надежде на суровое возмездие. И вот теперь эта пугающая команда дежурного. Значит, что, в суд не поедем? И участковый ринулся за справедливостью к начальнику.
- Вы, Сергей Иванович, у нас на районе человек ещё молодой, не обвыкшийся, - ласково увещевал полковник Немухин своего подчиненного, в то время, как тот бурно доказывал крайнюю необходимость прижучить негодяя.
- Вот смотрите, - продолжал начальник,- даст ему судья пятнадцать суток, а наказание даже отбывать негде. Надо в соседний район везти, машину гнать. А с машинами у нас – сами видите.
Полковник кивнул за окно.
- Товарищ полковник, Игорь Сергеевич, так ведь он же рецидивист, - горячился участковый, - всю жизнь пьяный за рулём, без документов. А тут такая удача…
- Я и говорю, Сергей Иванович, не привыкли вы ещё у нас. Знаете, сколько в глубинке района по праздникам подшофе на всяческой технике рассекают? Никакой полиции не хватит. Опять же, если всех пересадить, почитай, половина деревень овдовеет. Не по-государственному это.
- Так и документов у него никаких! Где он этот свой драндулет взял? Украл ведь поди!
- А вот тут вы мне свой непрофессионализм не демонстрируйте! – разгорячился Игорь Сергеевич и перешёл на «вы». – По ориентировкам проверили? Глухари есть? Нет глухарей? Ну так что вы мне тогда?
- Он без каски ездит! У него техосмотр не пройден! – отчаянно вывалил участковый свои последние аргументы.
- А вот это нехорошо! – неожиданно согласился начальник. – Без каски – это уж совсем ни в какие ворота! Тут мы ему обязательно порицание сделаем. И чтобы по самой полной! И назначим исправительные работы. Сами и назначим. Пусть нашу технику из «железного ряда» ремонтирует, раз такой умелец! – полковник с тоской опять глянул за окно, а заодно вспомнил, что денег на ремонт и запчасти так давно не было, что он забыл, бывало ли это хоть когда-нибудь.
- Товарищ полковник, - укоризненно посмотрел на начальника Сергей Иванович, - разве ж можно? Надо же официально с ремонтом-то…
- На официально у нас с тобой, брат, денег нет. Могут, конечно, нам добрые люди кое-что и без денег сделать. И даже с радостью, вот только…
Полковник не стал ничего уточнять про этих неведомых «добрых людей». Он был тёртый, битый, прессованный и много ещё какой, этот полковник, поэтому решил не разрушать юношеские иллюзии молодого участкового, а закончил свою речь так:
- А если этот Самоделкин своими руками нам без ничего парочке машин жизнь продлит, это уже хорошо. Да и ему не хуже, не в кутузке же без дела сидеть.
***
Когда над деревней Селище начали сгущаться мокрые сумерки, за околицей прокрякала полицейская сирена, и красно-синие сполохи пробежались по ближайшим домам. Это было достаточным поводом, чтобы сельчане прильнули к окнам, а те, кому обзора не хватило, выскочили на улицу. Взглядам любопытствующих предстала такая картина: по деревенским ухабам неспешно пробирался полицейский козлик, разбрасывающий по окрестностям разноцветные брызги проблесковых огней, а следом за ним в кильватерном строю следовал драндулет Василия Михайловича под управлением его самого́. В железном корыте, приспособленном вместо коляски, восседал радостный Чурик, вновь обретший своего хозяина.
У дома Комяковых, где оказалось побольше народа, маленький конвой остановился. Василий Михайлович неуклюже выпростался из своего аппарата и отправился в массы.
- А что, Матвеевна, закурить не найдётся? – спросил он со всем благодушием, пребывая, очевидно, в прекрасном настроении.
- Да ты что, окстись, окаянный! – удивилась Матвеевна. – Нашёл у кого табачку спросить!
- Да это я так, для заведения разговору. – разулыбался Василий.
- Это что же, тебя опять не посадили? – разочарованно удивилась Матвеевна, но ответа на обидный свой вопрос не получила.
«На огонёк» тем временем постепенно подтягивался народ. Такие-то события, чтобы Панфилова полиция с сиреной до дома сопровождала, не каждый день случаются.
- А вызывали-то зачем? – допытывались сограждане.
- Дак вот, машиной наградили. Щас загоню подарок в стойло и повезу командира домой. - Василий кивнул в сторону сидевшего за рулём «уазика» сержанта.
И верно. Машину загнали за ворота на панфиловский двор, а уже через минуту мотоцикл протарахтел в обратную сторону. На голове водителя теперь красовалась изрядно заляпанная белилами старая строительная каска, а в заднем седле, как петух на заборе, виртуозно балансировал полицейский.
Когда причудливый экипаж скрылся из глаз, односельчане впали в догадки: это что же на самом деле произошло? После бурной непродолжительной дискуссии большинством голосов был принят прозорливый вывод, что Василию это наказание такое – ремонтировать полицейский автохлам вместо того, чтобы сидеть в кутузке. И что он опять выкрутился, получается. Поскольку предмет разговора таким образом оказался исчерпан, люди собрались было расходиться, но тут кто-то неосторожный выкрикнул:
- А если он завтра на пожарной машине приедет?
И дискуссия возобновилась с новой силой. Возвратившийся к этому времени Василий попытался было полюбопытствовать, пошто шумим, но оказался решительно отторгнут. В новой схватке было не до него.
Апрель 2021г.
Стой! Стрелять буду!
Когда-то в восьмидесятых…
Где-то в СССР…
Если вы говорите «кобура́» вместо «ка́бура», то на вас даже глядеть не надо, чтобы определить: к такому делу настоящих мужчин, как обращение с боевым оружием, вы никакого отношения не имеете и являетесь самым что ни на есть гражданским шпаком. И наоборот, небрежное и как бы случайно брошенное упоминание сего предмета с «правильным» ударением сразу выделяет вас из общей массы людей, которые видели настоящий пистолет только на картинке. Это всё равно, что «компа́с» у моряков - сразу видно, кто есть кто.
Примерно так размышлял младший лейтенант милиции Сушкин, следуя к месту службы из межобластной школы МВД, где вместе с многочисленными науками он с товарищами осваивал по ходу жизни и такие полезные штучки, как профессиональный сленг. Его носителями в первую очередь были сами преподаватели, в прошлом – практические работники, а не сугубые теоретики, как во многих ВУЗах. Про «ка́буру», например, стало известно от самого́ «Шептала-с-пружиной» - преподавателя огневой подготовки. Почему такое странное прозвище? Опять же, человек, знакомый с устройством «Макарова», такой вопрос не задаст никогда. Прочим же придётся объяснить, что это такая ма-а-ленькая, но очень важная штучка внутри пистолета.
Однако товарищи по новому месту службы не поторопились причислить новобранца к когорте профессионалов. Приняли-то его вполне душевно, но когда Сушкин попробовал на перекуре применить полученные неформальные знания милицейского сленга на практике, сразу осекли.
- Смотрите-ка, какой матёрый волчище к нам прибыл! – незамедлительно отреагировал на реплику новенького опер Андрианов. – Прямо таки майор Пронин! Гроза жуликов всех мастей! Все блатные уже обделались и смирно сидят по хазам!
- Ну, теперь нам и делать-то нечего. Можно и в «Поплавок», пивка попить. – Щуря глаз от струйки беломорного дыма, поддержал Андрианова капитан Басеев. - Тут маякнул мне человечек один, что вчера туда машину «Жигулёвского» закинули.
В этом месте стало казаться Сушкину (его, кстати, Костей звали), что начал он с чего-то неправильного. А Андрианов между тем продолжал, небрежно поправляя пистолет за ремнем брюк:
- Тебе, небось, хочется поскорей ствол на бок, да в бой. Да чтобы все твою «кабуру», - он смешно передразнил Костю, - лицезрели. Да чтобы видно было, что у тебя там не огурец и не семечки, а настоящий «Макаров».
Костя пристыженно молчал.
- А помните, ребята, - Андрианов нагнетал обстановку, - как на прошлое Девятое мая у нас Башкиров стрельнул? В итоге - месяц в больнице валялся, да потом ещё сам чуть не сел.
Тут примеры посыпались со всех сторон. И настоящие, и придуманные. Вспомнили и про случайно ранившего себя в ногу по пьяному делу боевого товарища, что было правдой, и про уронившего своё оружие в нужник сельского участкового, что больше походило на всесоюзную хохму, которую Костя слышал ещё в школе милиции. Только там дело происходило в другое время и в другой области.
После перекура, когда все разошлись, Костя спросил у капитана Напорова, определённого к нему в наставники:
- Пётр Васильевич, а что это за история с Башкировым?
- Да простая совсем история. В День Победы у нас же все в оцеплении. В отделении только дежурный с помощником да опер. А тут вызов, в соседнем женском общежитии на вахте какой-то пьяный буянит. Самая что ни на есть рутина. Половина обстановки из таких-то вызовов состоит. Толя Доронин, он как раз дежурил, и отправил Башкирова: сбегай, дескать, посмотри там, что к чему.
- Так ведь вроде не дело опера по таким-то вызовам бегать, да ещё в одиночку! – проявил свою компетентность Сушкин.
- Дело не дело, а больше-то некому. Вот и побежал Витя. А там дебошир далеко не один, все поддатые изрядно, да и нагретые уже, аж пар идёт. И видно, что у них из-за дамы сердца дискуссия вышла, обычное дело в таком-то месте. Виктор им, как положено, дескать, граждане буяны, я как работник милиции требую прекратить и очистить и всё такое.
- Ну! А они?
- Вот тебе и ну! Они забыли сразу, о чём там дискуссию между собой вели и – на Витьку. Один так врезал с исплошки, что Витька брык – и с ног долой, а заодно и из сознания. А когда очухался, чувствует, что к полу крепко прижат, и у него из кобуры пистолет тянут. Кругом женщины визжат: «Убивают!» Но никто близко не подходит. Витька обидчикам своим, конечно, сразу: граждане дорогие, прекратите свои противоправные действия, а то стрелять буду. Но сам чувствует: как-то неубедительно у него это получается. Трудно убедительным быть в его-то положении. Понятно, что его и не слушают, знай себе кобуру ковыряют.
Костя представил себя на месте Башкирова. Он-то, конечно, был бы осмотрительнее и под удар не подставился, но всё-таки: а как бы он сам поступил в такой ситуации? Однако Напоров не дал Косте додумать что-нибудь героическое:
- И вот лежит Витёк на полу, башка гудит, цветочки в глазах всякие, бабочки порхают, впору опять из сознания вывалиться. И понимает он, что всего два варианта светят ему дальше, и оба плохие: или он очухивается без оружия со всему вытекающими из этого обстоятельства последствиями, или не очухивается совсем, если ребята совсем уж отмороженные.
- Ну так ведь и третий же вариант есть – стрелять!
- А этот вариант, юноша, ещё хуже, чем второй.
- Как так?
- А вот так! Такую стрельбу тебе ни одна прокуратура за правомерную не посчитает. Считай: стрельба в упор – раз? Люди кругом – два? Вызов о чём был – пьяный дебош на вахте, а в таких случаях не стреляют – три! А всю ли процедуру ты выполнил? Ну там, предупредить надлежаще, в воздух стрельнуть…
- Так ведь нападение на сотрудника милиции…
- А это, дружок, ещё доказать надо. Может, злодей поскользнулся, да сшиб тебя нечаянно, а ты ему с испугу – пулю в печёнку?
- А пистолет?
- А что пистолет! Он тебе его в кобуру поплотнее засовывал, чтобы не потерялся после падения!
- Но это же чушь собачья!
- Вот именно, что чушь. Теперь представь, что тебе от такой чуши отбояриваться пришлось бы. Да это ещё и не всё, поверь мне на слово. И потом, так уж устроена жизнь, что зацепить кого-нибудь милицейского для прокуратуры всегда особую приятность составляет. А тут такой подарок судьбы – стрельба.
- И что же Башкиров?
- А ты слышал, что Андрианов говорил? Стрельнул. Как положено - два раза. Один раз в потолок, а один – на поражение. Он сам рассказывал. Лежу, говорит, на полу, придавленный, и так мне тошно от того, что дальше будет. От таких мыслей откуда силы взялись. Извернулся как-то, а пистолет и вытаскивать не надо, он уж из кобуры почти полностью вылез. Теперь, если не стрелять, из руки-то точно вышибут. Ну, и выстрелил…
Тут Сушкин засомневался.
- У него что же, патрон в патроннике был? Не передёрнуть ведь затвор при таких обстоятельствах! Это ведь нельзя же, патрон-то досылать.
- Ишь ты, какой прозорливый! – то ли похвалил, то ли отругал подопечного Напоров. – Тебе бы в прокуратуре работать. Так вот, я тебе на этот вопрос отвечать не буду, дабы не формировать неправильных привычек у желторотиков. А то ещё в минуту слабости скажешь, что это я тебя научил. Сам поймешь со временем, как инструкции с жизнью соотносятся, и как их применять надо.
- Пётр Васильевич, а ещё вопрос. Он сначала в воздух выстрелил или наоборот? В тех то условиях как было в воздух стрелять?
- Всё, баста! Я от шефства над тобой отказываюсь. Так и скажу начальству: не наш человек. Прокурорский весь какой-то. А тебе сейчас отвечу так: было и служебное расследование, и уголовное дело. Там все и ответы. Подстреленный старался выглядеть в этом процессе ну прямо душкой: жалкий, обиженный несправедливо, невинная жертва, одним словом. Совсем уж поверить в это только три его судимости помешали, да то, что он – поднадзорный и по праздникам должен был дома сидеть, а не водку с собутыльниками пьянствовать. А Башкиров выглядел больше злодеем, чем потерпевшим.Ещё хорошо отделался: менее тяжкими* с месяцем в больнице, хорошо ему приложили всё-таки, да неполным служебным**, да сам не сел.
Собеседники помолчали. Потом Напоров спросил:
- Ну что, не поубавилось прыти светить табельным оружием направо и налево?
- Так ведь я и не светил ещё ничем. Может, просто выразился неудачно. Чего уж сразу нападать-то? Опять же, ведь нам зачем-то его выдают и предоставляют право его применять?
- Тогда посмотри на эту историю ещё вот так: есть ли в ней хоть кто-то выигравший? Злодей поехал к «хозяину» с простреленной селезёнкой, ничего хорошего, если вдуматься, хоть он и сволочь большая. Башкирову – месяц больницы, полгода мотания нервов и риск легко вылететь со службы при таком-то взыскании. Даже нашему начальству от этого события сплошной геморрой. Вот и получается, что оружие уже само по себе является фактором, сильно осложняющим жизнь. Вот так-то!
С этими словами Напоров потянулся к кобуре и вытащил оттуда пачку «ТУ-134».
- Закуривай, - протянул Косте.
- Пётр Васильевич, - укоризненно посмотрел на шефа Костя, - как же так то? А пистолет?
- Учись, студент! И запомни важную вещь: отсутствие оружия в критической ситуации хорошо стимулирует творческое мышление.
С этим спорить не приходилось. Костя уже знал, что за глаза Напорова в отделении называют «Петя Верёвкин» и причиной тому то ли быль, то ли легенда о том, как он один доставил в отделение восемь человек, связанных между собой, как верблюды в караване, а потом за неимением места в камерах для такого количества, распределил их в коридоре, притачав к дверным ручкам (дело-то поздним вечером было, кабинеты заперты). Говорят ещё, что они сами ему в этом и помогали.
Однако, в данный момент пытливого Сушкина интересовала одна непрояснённость прошлой истории.
- Пётр Васильевич, вот вы сказали, что начальству стрельба Башкирова тоже боком вышла. А это-то как?
- А ты не забыл дату происшествия? Правильно, 9 Мая. А что бывает в такие дни? - Сплошные усиления, укрепления, ужесточения, режимы докладов «наверх» и всякое такое разное. А тут стрельба! ЧП, понимаешь! Кроме наших кураторов из области и из столицы, Комитет*** сразу возбудился: а нету ли здесь политики какой-нибудь? И началось… Какому же начальству такое понравится?
Наставник затушил чинарик в банке из-под кильки и продолжил:
- Ну, зато Витьке кроме вреда и нечаянная польза из-за этого праздника получилась.
- Это как?
- Да пришлось нашим командирам сразу вставать перед вышестоящим начальством на твердую позицию, что все действия милиции правомерные и обоснованные, более того, иначе и нельзя никак было. А то что же у вас там получается, спросят их, бардак сплошной, стрельба бестолковая в светлый праздник? Кто же на такое согласится? Так что здесь-то Башкирова плющили, а перед вышестоящими защищали. А иначе может и уволили бы, к чертям собачьим.
- А Башкиров-то, где он теперь?
- Так служит потихоньку, в другом отделении только. «Неполное» с него сняли досрочно, было за что. Парень-то он толковый. Только теперь старается всеми правдами и неправдами от пистолета подальше быть. На всю жизнь, говорит, настрелялся. Да его особо и не принуждают, случай-то не забылся ещё… Однако, кончай болтать. За работу пора.
И наставник Напоров аккуратно упаковал пачку «Аэрофлота» в свою потертую «ка́буру», такой убедительный, по мнению его ученика, атрибут для настоящих мужчин.
___________________
*менее тяжкие – профессиональное искажение официального названия «умышленное менее тяжкое телесное повреждение» (ст. 109 УК РСФСР от 1960г.)
**неполное служебное – строгое дисциплинарное взыскание, выражающееся в предупреждении о неполном служебном соответствии.
***Комитет – в данном случае – КГБ (Комитет Государственной Безопасности).
19 – 21 мая 2020г.
Если писать больше некому...
Ещё совсем недавно люди писали друг другу самые настоящие письма – обычной ручкой или даже карандашом на обычной бумаге в клеточку или в линейку. Кто-то, наверное, так поступает и сейчас.
Зачем люди это делали? Глупый вопрос – конечно, чтобы сообщить нечто важное, а может, просто дать знать: я жив и у меня всё хорошо (или не очень). Великие мужи могли вести научную полемику, кто-то играл в шахматы по переписке. Да мало ли? Но я сейчас не об этом.
Порой становится нестерпимо важно, чтобы написали ТЕБЕ, и ты в своём окружении стал не забытым всеми никем, а человеком, о котором помнят и которого (если немного пофантазировать), может быть, даже ждут.
Но вот вопрос: что делать, если писать просто некому?
И тогда…
Передо мной несколько писем, простеньких, на тетрадных листочках и в самодельных конвертах с наивными рисунками от руки. Давайте прочитаем их, они совсем коротенькие. Прочитаем, как есть, без всяких правок стилистики и орфографии.
Итак…
«Здравствуйте, Татьяна Николаевна!!! Пишет Вам Большаков Юрий. Татьяна Николаевна, я поступил в СПТУ-44, у нас три месяца учёба и три месяца практика. А дело в том, что я хочу приехать к Вам в Череповец для прохождения практики. Как Вы думаете мне будет легко устроится, на практику? Татьяна Николаевна, я ходил в военкомат и разговаривал с военкомом, насчёт службы в АМОН, он сказал подойти в конце июня или в начале июля. Татьяна Николаевна, я ещё хочу спросить можно ли проходить практику на тракторе без прав или с временными правами? В училище у меня всё хорошо, да и в общежитии тоже. Татьяна Николаевна, я своё обещание держу. Скоро уже год как я ни чем плохим не занимаюсь после освобождения (из спецшколы). Татьяна Николаевна, выполните пожалуйста мою небольшую просьбу, позвоните в СИЗо (следственный изолятор) и передайте пожалуйста привет воспитателю Василию Васильевичу от меня. Татьяна Николаевна у меня только одно плохо, что я раз в месяц, но выпиваю и немогу бросить курит, а в основном у меня всё нормально. Татьяна Николаевна, поздравляю вас с 8 марта. Желаю удачи в вашей нелёгкой работе, да и в жизни тоже. Ни когда не болейте и будьте всегда молодою. С сердечным приветом к вам воспитанник Юра Б.
До свидания!!! Жду ответа! 13.02.95. Передайте всем привет и напишите Ваш индекс.»
Это письмо написал в Череповецкую милицию своему детскому инспектору «вечный» детдомовец при живых родителях Юра Большаков, щуплый мальчишка с пронзительными синими глазищами, широко распахнутыми в открывающийся перед ним мир. Здесь он уже опытный в свои шестнадцать лет, прошёл иногороднюю спецшколу для трудных подростков и пытается устроить жизнь в очередном чужом городе, будущей вотчине Деда Мороза, куда его отправили в училище. Наивный и доверчивый «попадалец» во все неприятности, мечтатель о самом скромном. Это он, когда им на уроке литературы предложили написать сочинение в виде письма родителям, попросил их хоть разок прийти «на свиданку» и принести поесть яичницы. Такая вот сокровенная мечта.
Следующее письмо будет в 1996 году уже из армии, куда его всё-таки призвали, обнулив тем самым все прежние прегрешения. Конверт, склеенный из листа бумаги за неимением настоящего и старательно оформленный от руки. Вот маленький фрагмент из этого письма:
«Прошу вас узнать как дела у меня дома, и попросить отца чтоб он собрал небольшую посылку и писал ответы на мои письма. Как дела идут у наших? Посадили ли Соколова Игоря? Татьяна Николаевна могу ли я во время отпуска получить в материальной помощи талоны на питание на время моего присутствия?» (Это он про социальную столовую для неимущих).
Он заявится в отпуске в форме, гордый и старательно значительный, к своему детскому инспектору, уже не попадая по возрасту в сферу её ответственности, и она будет договариваться с соседним общежитием, чтобы в нарушение всех порядков его пускали ночевать, потому что больше негде (не к родителям же в притон), и всеми правдами и неправдами добывать талоны на питание в социальной столовой, а заодно ссудит его небольшой наличкой, без отдачи, понятное дело. А он будет снисходительно посмеиваться над своими детскими выходками и строить оптимистические планы на «после дембеля». И искренне верить, что всё так и будет.
Последнее письмо от Юры придёт Татьяне Николаевне в конце 1998 года уже из семнадцатой колонии (учреждение ОЕ-256/17). Вот оно:
«Здравствуйте, Татьяна Николаевна! Добрый день или вечер! Пишет Вам, Большаков Юра. Татьяна Николаевна, извините меня, что всё так получилось, но я действительно нихотел Комиссарову Серёже ни чего плохого, у меня даже и в мыслях не было приченить ему какой-либо вред. Я был вынужден принять меры крайней необходимости иначе он зделал бы тоже самое. Татьяна Николаевна, я хочу чтоб вы мне поверили. Ведь Сергей был моим другом, а мне даже недали ему чем либо помочь. Я и о смерти Сергея узнал только на закрытие дела, а ведь он каждую ночь приходил ко мне во сне и мы с ним разговаривали. Он мне и сейчас иногда снится. Я написал надзорную жалобу на переквалификацию ст. 111 ч. 4 УК РФ на ст. 113 УК РФ, так как статья 111 ч. 4 неправельно применена ко мне, и мои показания были подогнаны под неё, и сейчас я пытаюсь доказать это. Я пока ещё верю что в мире есть справедливость. Татьяна Николаевна, я знаю что вы мне в этом положении нечем помочь не можете, поэтому я прошу вас только об одном. Татьяна Николаевна, найдите пожалуйста свободное время и зайдите к моей сестре Шуре. Поговорите пожалуйста с ней, объясните ей как мне трудно здесь хотя бы даже без моральной поддержки. Я уже несколько писем ей отправил, а ответа ни одного так и неполучил. Я очень за неё переживаю и ненахожу, иной раз, места себе. Пусть, она приедет хотя бы на одну свиданку. Татьяна Николаевна, я верю и очень надеюсь на вас. Выполните пожалуйста мою единственную просьбу. Кстати, мне вчера приснилось, что Шура приехала ко мне на свиданку. Передайте ей, что я очень её люблю и беспокоюсь за неё. На этом я прерву своё короткое письмо. Заранее очен благодарен. С искренним уважением к вам, Большаков Юра. Жду с нетерпением Вашего ответа. Вот адрес моей сестры: ул. Сталеваров, 38-75 Самунина Александра. С наступающим Новым 1999 годом. Большаков Ю.В. 20.12.98».
Татьяна Николаевна выполнит Юрину просьбу. Только толку из этого выйдет мало. Шура будет пьяно хихикать и заявит в конце концов, что никакого брата у неё нет. И Татьяна Николаевна возьмёт грех на душу и напишет Юре, что сестра обязательно к нему приедет, вот только с делами всякими управится и сразу приедет.
В письме Юра называет Комиссарова своим другом и даже, наверное, верит в это. Всё не так. Их неразлучность ещё с детдомовских времен объяснялась тем, что Серёга был ужасным прилипалой. А ещё он являлся мощным генератором гадостей и мастером подставы, из-за чего крайним почти всегда получался Юра. После Юриного «дембеля» Комиссаров каким-то образом разыскал его, и парадоксальная дружба возобновилась. В той роковой ситуации между ними возникла крепкая ссора. Только Юра был уже не тот и спуску давать не собирался. Дело дошло до ножей. Юра оказался проворнее.
Вот такая история… Без комментариев.
(Письма и фото из архива автора).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге