Еом Еитиж

Глава 1. Рождение и родословная

ЕОМ ЕИТИЖ

Начата 15.10.2026г.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Когда начал писать сие, мне уже стукнуло шестьдесят два. Из них почти половину, двадцать девять годков, я прожил в СССР, что еще некоторые называют «Совок», а остальное – во все той-же, но уже другой, сильно ужавшейся стране. Сейчас ходит много разных толков о Советском Союзе. От восторженных восхвалений всего и вся, до полнейшего поношения, опять же, всего и вся. Вот как тут разобраться? Не буду спорить ни с теми, ни с другими. Этим… Как бы назвать?.. Роман?.. Повесть?.. Новеллы?.. Записки?.. Ладно, пока не знаю. Так что оставлю просто «произведением». Так вот, этим произведением хочу рассказать о Совке и о последующем на примере собственной жизни, начиная с рождения. Постараюсь быть предельно честным и откровенным, в первую очередь по отношению к себе, а также к событиям в стране и мире, прошедшим через меня. Так сказать, воспроизведу собственные дневники памяти. Но название «Дневники памяти» уже занятно романом Николса Спаркса. Поэтому назову это «ЕОМ ЕИТИЖ». Почему так? Да чтоб никто не догадался. Итак, начнем!

Глава 1. Рождение и родословная.

Как в песне у Высоцкого: «Час зачатья я помню неточно…». Вернее, совсем его не помню. Даже более того, лет до десяти – одиннадцати был уверен, что мои родители никогда не занимались сексом. Вот такое у меня было октябрятское, а затем и пионерское воспитание. Про секс и что это такое, разумеется, знал. Старшие пацаны во дворе рассказывали. Но рассказывали с такими скабрезностями и пошлостями, что я тогда думал, подобной гадостью мои родители ну никак не могли заниматься. Это делали какие-то другие развратные и разнузданные плохие дяди и тети, парни и девушки, но ни коим образом мои мать с отцом. Но об этом чуть позже, в других главах. А сейчас…

1963-й, год моего рождения.

В СССР пока еще правит генсек, Никита Сергеевич Хрущев. Недолго ему осталось возглавлять, менее года. Свергнут в результате переворота сверху.В США президентом Джон Кеннеди. Правда, и тот не дожил две недели до моего рождения. Ли Харви Освальд, говорят, постарался. Он ли это? Да кто ж его знает? До сих пор спорят. В космосе побывала первая женщина, Валентина Терешкова.Закрыта самая известная тюрьма в мире, Алькатрас.Ученые Германии и США впервые синтезировали искусственный инсулин.В СССР случился зерновой кризис, вызванный сильной засухой и ошибками руководства государства в сельскохозяйственной политике, вследствие чего страна, некогда житница мира, сама стала закупать зерно в Канаде.

Родился я в начале декабря 1963 года в роддоме, что на улице Комсомольская в Центральном районе города Калининграда – областного центра самого западного региона СССР. Обычная советская семья. Отец – моторист на судах китобойной флотилии. Мать – методист в детском садике.

Потом мать мне рассказывала, что появился я на свет утром, в очень морозный день, в метель, когда все в сугробах да инеи. Да, тогда у нас, в Прибалтике, еще были зимы как зимы. А вот сейчас… Какие же они все-таки сопливые стали!

Когда вышел из утробы, акушерка и сестры долго ждали моего первого вяка. А его так и не последовало. Я, только что появившийся на свет, начал синеть прямо на глазах, потом – лиловеть, пока не стал вообще фиолетового оттенка. Асфиксия. Медики тут же всполошились и приступили к срочным реанимационным мероприятиям. Тщетно. Эскулапы уже хотели махнуть на меня рукой, мол, очередной мертворожденный. Но, видать, я был несколько против. Когда всем казалось, уже все, не повезло человечку, я наконец издал свой первый писк, задышал и стал розоветь. Ах, да! Заодно еще и акушерку обоссал. В общем, выжил!

Но на этом мои злоключения в роддоме не закончились. Через день у меня обнаружили золотистый стафилококк – очень опасную бактерию, особенно для новорожденных, особенно с тогдашним уровнем фармацевтики. Опять скорбные лица персонала, пожелания матери надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. И на этот раз я был несколько против. С пару недель – температура, рвота, понос, не стихающий ор да потеря веса. А потом… Потом организм младенца, несмотря на отсутствие нужных антибиотиков, как-то сам справился. Спасибо генам, а может еще и изрядному количеству перелитой в меня крови! Появился аппетит, а с ним и румянец. Нянечка вообще обалдела от такой наглости. Приносит мамашам новорожденных кормить. В одной руке трое кульков, в другой – один, это я, и восклицает весело с удивлением: «И это у него золотистый стафилококк?!» В общем, покинул я роддом где-то через месяц после рождения, уже в 1964 году. Так мне рассказывала мать.

Мать.

Моя матушка, Лидия, в девичестве Цветкова, родом из села. Деревня Григорево Удомельского района Калининской области. Деревня совсем маленькая, с десяток дворов. Глухомань жуткая. Ближайшая школа в пяти верстах, до которой каждый день пешочком туда и обратно, и в зной, и стужу. Вот там-то мать цвела да расцветала до пятнадцати годков. Ну, как расцветала? Очень трудные годы.

Война закончилась, когда ей стукнуло четыре. Ее отец, мой дед, вернулся с фронта живым и невредимым. Ни орденов, ни медалей. Простой рядовой. На расспросы домочадцев о войне либо отмалчивался, либо – отводил взгляд в сторону, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Демобилизовавшись, тут же взялся поднимать разоренную войной страну. Работал в колхозе. Да на заработанные трудодни особо не пошикуешь. Ведь в хате семеро по лавкам. При чем «семеро» это не поговорка такая, а буквально. Бабушка, мать матери, вышла за вдовца, у которого было уже трое. Потом родила ему еще пятерых. Такое вот там было у них единственное развлечение. Ведь ни радио, ни телевидения в хатах не было. А о контрацептивах, за исключением народных средств бабок-ведуний, и слыхом не слыхали. Но к бабкам ходили лишь незамужние, чтоб греховная связь не выползла наружу в виде выпирающего пуза.

Мою мать в семье сострогали последней. Старшего сводного брата, Толика, она никогда не видела. Ушел служить срочную еще до ее рождения. Вскоре началась война, с которой уже и не вернулся. В итоге, в семье осталось семеро их, детей, от одного отца и двух матерей.

Так вот, в хате семеро по лавкам (буквально). С такой-то оравой еле-еле концы с концами сводили. Всегда впроголодь. В основном на подножном корме что с огорода, речки или леса. Нехитрая и почти круглый год постная снедь в чугунке, в котором мясо крайне редко бывало. Капуста да картошка, ботва и лебеда к которым соли чуток. А масло, хотя бы растительное?.. Так только в праздник. И то не в каждый. С крупами также было туго. Купить в сельпо дорого. А с колхозных полей взять?.. Да куда там! В те годы еще действовал, так называемый, закон от 1932 года, еще именуемый в народе «О трех колосках» или «Закон семь – восемь» как у воров из уст Евстигнеева в роли Петра Ручникова в фильме «Место встречи изменить нельзя». Официальное название сему документу: Постановление ЦИК и СНК «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной собственности». Кара то по этому закону была крайне суровая. Вплоть до высшей меры всего за несколько колосков, прихваченных с собой. В восточных сатрапиях древности за это лишь руку отрубали. И то не всегда. А тут… Поэтому дед, возвращаясь вечером с полей, шел по селу с вывернутыми карманами, чтоб никто и не подумал, что хотя бы несколько зернышек детям домой прихватил.

Придет в хату, а дома бабушка уже ужин накрыла. Пустая капуста или картошка, либо репа в чугунке да по ломтю «хлеба» из рубленых побегов клевера, в котором муки с полгорсти. Чуть пересушится в печи, и этот «хлеб» уже разваливался в руках на зеленоватые крошки. Хозяин – к столу. За ним все многочисленное семейство по кругу на лавках. Чугунок по центру и никаких тарелок. У каждого своя деревянная ложка, которыми и черпали из чугунка строго по очереди. Первым, разумеется – глава семейства. Ежели кто поперек батьки сунется, то может запросто и ложкой по лбу заполучить. Вот так вот скудно жили. И это день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

С эдаких харчей не забалуешь, в телесах не раздашься. Поэтому и мать была таковой. Худая, высокая. За то и дразнили ее на селе Дылдой, Жердью и иногда «ласково» - Селедкой. Ведь тогда, в голодные годы, более ценились девицы пышные, в теле, чтобы кровь с молоком, так как лишний жирок на боках да целлюлит на ляжках свидетельствовали о достатке, а через него и о здоровье, о силе девушек, так необходимых в хозяйстве. Худоба да стройность, в отличие от нынешних времен, в те годы воспринимались за бедность и болезненность. Вот родилась бы лет на тридцать попозже, то вполне соответствовала принятым в обществе канонам красоты. А тогда…

А тогда единственной отрадой было кино, которое раз в месяц привозили в клуб соседнего села. Мать подглядывала за счастливой и сытной жизнью киношных колхозников с экрана в фильмах вроде: «Свинарка и пастух», «Трактористы», «Свадьба с приданным», и думала про себя, сглатывая слюну: «Живут же люди! А почему у нас не так?! Рожей не вышли, что ли?!»

Самой заветной мечтою матери в подростковые годы было… Вот ни за что не догадаетесь! Нет, не наряды, украшения и уж тем более не собственный дом или квартира, не круизы. А ее заветной мечтой было, что она познакомится с красивым мальчиком; как они подружатся; потом вдвоем пойдут по весеннему саду, и он будет угощать ее пирожками. Пирожки такие горячие, румяные, ароматные. Она будет есть их один за другим и, наконец, наестся досыта… Скажете: «Наесться досыта?.. Вот уж мечту нашла!» Ну-ну, говорите!.. Вам-то не понять, нынешним. Да и мне, честно говоря, тоже. Но искренние слезы матери в воспоминаниях цепляют сильнее, чем нравоучения типа: «Вот в наше время было!..»

В пятнадцать мать сбежала из дома. В принципе, ее там никто и не удерживал. Девка выросла. Почти на выданье. Да кто ж такую дылду худющую возьмет? Да еще и без приданного. Поэтому пусть едет куда пожелает и сама там устраивается. А в семье одним ртом меньше будет.

Сбежала к брату, к Мишке, в Вышний Волочек, куда тот перебрался несколькими годами ранее после срочной службы. Однако, быть приживалкой у брата в крохотной комнатушке коммуналки, постоянно понукаемой снохой, его супругой?.. Эх! Еще меньший кайф, чем в родительском доме. Но с пару лет такое вытерпела. Вынуждена была. Ведь имела цель - уехать в город. Туда, где не сельпо, а магазины; где ночью светло на улицах; где кино в кинотеатрах не единожды в месяц, а по нескольку раз на дню крутят; где лотки с мороженным чуть ли не в каждом районе; где… Ну в общем…

Но чтобы покинуть село и обосноваться в городе нужен пачпорт, который колхозникам и их детям не полагался. Словно крепостные век назад. Разве что продать никто не мог. Да и порками никто не воспитывал. Конечно, могли в лагеря ГУЛАГа сослать или, на худой конец, к стенке поставить. Но пороть?.. Нет, такого не было. Крестьяне к колхозной земле прикреплены были.

Когда матери стукнуло шестнадцать, в 1957-м, имея городскую регистрацию на жилплощади брата, наконец получила заветный паспорт, дающий свободу передвижения по стране. Через год закончила вечернюю школу. Устроилась на работу. Да на зарплату секретаря еле-еле на пропитание хватало, не говоря о том, чтоб угол свой снять. А жена брата все настойчивее стала намекать, что пора бы и честь знать. Что ж делать? Пришлось съехать. В 1959-м собрала вещички в небольшой чемоданчик и покинула навсегда родные края. Уехала на запад, в новообразованную Калининградскую область, в город Советск (бывший Тильзит) что на самой границе с Литовской ССР. Почему именно туда? Так там уже обосновались три ее старшие сестрицы: Аня, Шура и Тоня. Было куда приткнуться на первое время.

Через год, как приехала в Советск, мать и повстречала отца, проходившего там срочную службу. Какие там у них случились шуры-муры мать, естественно, не распространялась. Но результатами этого потом были свадьба, а также я да мой младший брат Андрюшка.

Что мне еще известно о родословной матушки, так это то, что мой пра- прадед родился в год отмены крепостного права. Потом он рассказывал моей бабке, тогда еще совсем маленькой девочке: «Вот увидишь, внуча, еще доживешь до тех дней, когда птюшки железные по небу будут летать да каменья на землю будут бросать от которых огонь повсюду и избы рушиться будут». И такое рассказывал еще до того, как братья Райт подняли в воздух свой первый самолет. Вот те и неграмотный крестьянин. Кстати, бабушка моя, Александра, тоже до конца жизни ни читать, ни писать не умела.

Отец.

К моему великому стыду, о родословной отца почти ничего не знаю. Известно лишь, что родом он из Хабаровского края. Как перебрался сюда, в Калининград – без понятия. Знаю только, что его мать с отцом (мои бабка с дедом), прихватив с собой пятерых сыновей, по каким-то причинам сорвались с места и уехали за тридевять земель, в противоположный конец страны. Подобному моему незнанию семейного генеалогического древа есть оправдание. Хоть слабенькое, но оправдание собственной совести. Отец до самой пенсии работал моряком дальнего плавания на рыболовецких судах. По полгода, а при спарке и по году, его не было дома. Потом месяц-полтора на берегу, и новый рейс. Так что моим воспитанием занималась исключительно мать. И рассказы о житии-бытии предков я слышал только из уст матери. Отцу же в коротких промежутках между рейсами не до того было (застолья с друзьями да братьями с щедрот моряка, вернувшегося с загранки, а также рыбалка, до которой был очень охоч). И выходит, если о своей родословной по материнской линии я еще имею некоторое представление, то по отцовской…, почти ничего. Единственное что знаю наверняка, так мой дед по отцовской линии был портным. Почти до самой смерти шил на дому костюмы, пальто и куртки на швейной машинке «Зингер» с ножным приводом. Мне еще частенько влетало, когда без спросу садился за нее и строчил по пустому, еле доставая ногами до педали.

Из того немногого, что еще знаю, так о причинах странности в моей фамилии. Фамилию Карнеев я получил, разумеется, от отца. Но вот он… Дело в том, что фамилии его отца, а также четырех родных братьев – Корнеевы. Вторая буква «о». У моего бати же – «а». Фамилия Корнеев происходит, по одной версии, от старинного имени Корнилий (в просторечии – Корней), а по другой – от слова «корень». А вот о происхождении фамилии Карнеев, сколь ни копался в источниках, ничего выяснить не смог. В детстве сверстники надо мною часто подшучивали, говоря, что моя фамилия происходит от звука «кар», издаваемого воронами. А мне и крыть было нечем. Уже потом, когда учился в университете, случайно подслушал разговоры родителей на кухне. Они там предавались воспоминаниям. Если вкратце, то… Отец начал свою карьеру сразу после службы в армии с должности какого-то там секретаря комитета комсомола. Поэтому и в компартию вступил очень рано, еще до двадцати пяти. Когда ему выписывали партийный билет, сделали ошибку в одной букве. Вместо «Корнеев» написали «Карнеев». Отец ошибку заметил не сразу. А когда заметил… В общем, ему проще было поменять фамилию во всех остальных документах, чем менять партийный билет. Такой вот неприкасаемой «святыней» тогда была красная книжица члена КПСС. В результате этого в роду Корнеевых появилось новое колено с фамилией Карнеевы, значение которой – ошибка какой-то там секретарши. Об этом эпизоде в семье партработника распространяться было не принято. Другие могли воспринять не за забавный случай, а за антисоветчину.

Теперь о национальности. Отец по документам русский. Мать – тоже. Следовательно, и у меня в свидетельстве о рождении стоит «русский». До двадцати лет я был уверен, что ношу в себе чистые гены славного славянского рода. Пока не оказался в Москве, где проходил срочную службу в Главном штабе морской авиации. Попав служить в столицу, с удивлением узнал, что, оказывается, и здесь у меня имеются родственники. Аж две двоюродные бабки проживали там. То родные сестры матери отца (моей бабушки), которая умерла, когда мне было года три, и которой я совсем не помню. Во время увольнительных несколько раз навещал своих двоюродных бабок. При знакомстве обратил внимание на их раскосые, миндалевидные глаза, а также на азиатские черты лица. Если две сестрицы такие, то и третья, моя бабушка, тоже должна была быть таковой. Следовательно… Да ничего из этого не следует кроме того, что во мне понамешано кровей куда более, чем думал о себе. Однако душою я всегда себя чувствовал тем, кем и записан в свидетельстве о рождении, русским. И очень горжусь этим.

Резюме.Ни князьёв, ни графьёв у меня в роду и в помине не было. Конечно, хотелось бы. Особенно по молодости. Но… По материнской линии происхожу от крепостных крестьян. По отцовской, скорее всего, из пролетариев. Такой вывод напрашивается по косвенным данным. Отец вступил в компартию в начале шестидесятых. А в те годы еще достаточно скрупулезно изучали происхождение и родословную кандидатов. Будь там хоть один намек на дворянское или буржуинское происхождение, в партию ни за что бы не приняли. Так что нету у меня ни «белой кости», ни «голубых кровей». Хотя…? На счет последнего?.. Дело в том, что лет до тринадцати я был крайне непослушным и хулиганистым ребенком, чем сильно сердил и расстраивал мать, выводил из себя. Во время очередного нагоняя за какую-нибудь шалость, частенько вырывалось у нее в сердцах: «Чужую кровь в тебя влили! Какую-то волчью, наверное!..» Это она про то, что в первые же дни появления на свет я подцепил золотистый стафилококк и медики роддома в борьбе за жизнь младенца несколько раз делали переливание крови. Вероятно, пару раз всю поменяли. А когда учился в университете, во время планового медицинского осмотра, когда брали кровь из вены на анализ, однокурсница сказала в шутку: «Ну Карнеев, сейчас и посмотрим какая такая голубая кровь у тебя». На это фельдшерица, посмотрев пробирку на свет, совершенно серьезно ответила: «Действительно, у нее какой-то голубой оттенок». Как же я тогда возгордился, идиот! Все представлял, что по моим венам течет что-то эдакое, мне неизвестное, что перелили сразу после рождения. А может даже и… Только тс-с-с об этом! Никому! Горжусь этим или хвастаюсь? Так в юные годы подлые мыслишки о моем происхождении иногда донимали. Это как в Булгаковском «Собачьем сердце» у пса Шарика, который думал, глядя в зеркало: «Окончательно уверен я, что в моем происхождении нечисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное, старушке». Сейчас, слава Богу, таких мыслей уже давно нет. Ведь по прошествии лет понял, что благородство нужно определять не по крови и родству, не по звучному титулу перед фамилией (как некоторые сейчас пыжатся), а по интеллекту, манерам и поведению. Если с интеллектом, считаю, у меня еще худо-бедно, то вот со всем остальным… Большие проблемы. Могу матернуться от души или просто так. Не сдержан в эмоциях да суждениях. Не стесняюсь дамам сальный анекдотик рассказать. Могу что-нибудь спошлить, зачастую, неуместно. Еще и в носу иногда ковыряюсь. Так что благородного и аристократичного во мне нет ничего от слова «совсем». Я из простых плебеев, пробившийся в сословие рабоче-крестьянской интеллигенции. О чем, в общем-то, сейчас ничуть не сожалею и даже счастлив этим.

Продолжение следует.