Экзамен

Глава 1

— Всё правильно, конечно. Но есть ощущение полного безразличия.

Молодой человек поднял глаза и искренне не понял:

— Но главное ведь — всё по существу. И всё правильно, как вы заметили.

В комиссии послышался смешок. Из четырёх педагогов, сидевших перед ним, только грузная женщина из деканата могла так хмыкать — с присвистом, будто самые обыденные слова казались ей искромётными. Она что-то черкнула в блокноте и снова улыбнулась своим мыслям.

Парень попытался приструнить её раздражённым взглядом, будто сам был её учителем.

— Безусловно, — продолжал пожилой доцент. — Вы безусловно правы. И непосредственно к вашему ответу у меня нет претензий. Вы ответили правильно. Только так, будто вам самому это не нужно.

— Стало быть, могу идти? — студент положил перед ним раскрытую зачётку.

— Ну вот! Вот о чём я говорю. Никакого интереса, полное безразличие! Вы видите, что творится?

Мужчина обратился к коллегам. Тот, что справа, начал нервно протирать очки, потом снова надел их и уставился в стол. По левую руку средних лет усач разочарованно закачал головой и принялся крутить между пальцами ручку.

— Я надеялся, — выдохнул юноша, — что мой ответ продемонстрирует достаточный интерес к теме. Тем более пока я говорил, вам самим было всё равно.

Усач скорчил удивлённое лицо. Женщина из деканата ахнула. Доцент прищурился, как если бы разглядывал уникальный часовой механизм, и произнёс:

— Поясните.

Студент устало выдохнул, окинул преподавателей таким же усталым взглядом и обратился к женщине из деканата:

— Вы всё время что-то записывали, пока я отвечал. Видимо, что-то жутко смешное, ведь вы не переставали улыбаться собственным заметкам. Не удивлюсь, если вы и не вспомните тему моего билета.

Раскрыв рот, та посмотрела на доцента. Словно ждала реакции. Он молчал и продолжал с интересом наблюдать. Молодой человек повернулся к старику в очках:

— Вы вообще, не стесняясь, дремали.

Тут усач ухмыльнулся.

— Я всё понимаю, — продолжал парень. — Мы все тут вас утомили. Своими ответами или своей молодостью, уж не знаю. Молодые же совсем не интересны, они ничего не понимают. Да ещё и такое тёплое утро. Я бы и сам с удовольствием проспал до обеда, да вот хватило уважения явиться на экзамен.

— Ты, нахал, не забывайся! — гаркнула женщина. — Чего себе позволяешь?!

— Да если честно, храп стоял добротный, — так же ухмыляясь, сказал усач.

— Будет вам, коллеги. Тише.

Доцент поправил галстук, отпил немного воды и посмотрел в окно. Утро в самом деле было очень тёплым. Лучи солнца пробивались сквозь жалюзи и нежно рассеивались по стенам аудитории. Педагог тщательно собирал мысль и наконец её озвучил:

— То есть вы хотите сказать, что мы недостаточно внимания уделили вашему ответу? Соответственно, мы не имеем должной компетенции?

Юноша скрестил руки на груди и твёрдо парировал:

— Я хотел сказать, уважаемая комиссия, что не вам упрекать меня за отсутствие интереса к теме. Результат вас устроил. А результат — это главное. Вы сами нам это твердите.

— Верно, — согласился мужчина.

В воздухе повисла неловкость.

— И всё-таки, молодой человек, рискну остудить ваш пыл. Есть такая вещь, как обязанность. Это наша работа и обязанность — делиться с вами знаниями и проверять их уровень. Ваша обязанность — знать предмет, быть подготовленным и достойно защититься. А есть интерес. Интерес к жизни, к искусству, к людям. Меня очень волнует этот вопрос. В вас нет абсолютно никакого интереса. На вас невозможно взглянуть без тревоги.

Юноша недовольно произнёс:

— Со мной всё в порядке.

— Да как же. Негодуете, что кто-то пишет во время вашего ответа? Думаете, я не замечаю, как вы на парах что-то выводите у себя? Ходите всё время в чёрном. Наушники эти чёртовы. Вечно в себе, вечно грустный. Что у вас такое случилось?

— Совершенно ничего.

— Тогда о чём вы думаете постоянно?

— Совершенно ни о чём.

Доцент хлопнул по столу. Ему досаждала эта неприступность.

Старик сложил очки в футляр и сделался крайне серьёзным. На студента он даже не смотрел. Усач, удивляясь самому факту этого разговора, начал листать зачётку.

— Интерес, значит? Вам и правда интересно, о чём я думаю? О чём мы все думаем?

— А вы не верите?

Студент покачал головой.

Доцент встал из-за стола и что-то стал искать по карманам. Будто хотел закурить. Потом, опомнившись, подошёл к окну.

— Знали бы вы, юноша, сколько книг я прочитал за свою жизнь. Самых разных — любопытных и бездарных. Со сколькими людьми встретился. Сколько мыслей... Сколько всего я хотел бы вам передать, вы не представляете. В этом мире столько вопросов, которые жаждут изучения, жаждут внимания. А ещё больше таких вещей и явлений, от которых я бы укрыл вас, не позволяя даже взглянуть. Защищал бы от их влияния до смерти, раз оно потребуется. Жаль, жизнь наша так коротка. Всего не обговорить. Даже осмыслить толком не успеваешь, чем мы делимся с будущим. Ведь вы — это будущее. Вы!

Мужчина снова подошёл к столу и оперся на него. Говорил он уже спокойнее.

— Мы, стыдно признаться, имеем грех недооценивать подрастающее поколение. Ваша неискушённость горьким опытом, наивность и неугасающий огонь часто нас, стариков, раздражают. Но я всегда удивлялся этим чертам. Это всегда меня потрясало. И если многие мои коллеги, скорее, завидовали вашей чудной юности, то я смотрел на вас с надеждой. Мне было спокойно за то, кто будет провожать нас в мир иной. Однако последние годы всё чаще и сильнее разочаровывают меня. Я вижу всё меньше искр, способных вдохновлять, меньше смелости, меньше улыбок. Меньше интереса. Меня это очень удручает.

Студент слушал внимательно. Внезапная искренность его тронула.

— В иные дни я мог часами изучать в книжных мысли и труды молодых авторов. Конечно, я спорил с этими книгами, но они мне отвечали своими доводами. Я восхищался ими, и они обнимали меня, как брата. Многие сочинения трогали самые нежные струны сердца, и я по-настоящему влюблялся в будущее. Если б я знал, что будет нынче...

Он взял паузу, сдерживая ком в горле.

— Мы постоянно сейчас твердим, что никто не читает. Люди уже и друг с другом еле разговаривают. А книжные магазины почему-то переполнены. Полки ломятся от такой ахинеи, что не верится. Абсолютное торжество бездарности. И для кого столько? Людей столько не живёт, сколько печатают паршивых книг. Я не могу понять, для кого...

Парень подхватил:

— Вы знаете, а я так размышляю о квартирах.

В комиссии переглянулись. Доцент учтиво закивал. Студент продолжил:

— С квартирами так же. Непонятно, для кого они строятся. Идёшь по проспекту вечером, а выше третьего этажа в домах нет света. Там никто не живёт, просто некому. Думаете, эти хаты строятся для нас с вами? Как бы не так. Не вспомню периода, когда кому-то было дело до людей искусства.

Профессор досадно улыбнулся.

— Было дело, конечно, и многие обрели признание...

— При всём уважении, хоть нас и разделяют годы и несравнимый опыт, но шансы на признание уже после смерти у нас примерно равны. Это сейчас мы дважды пересчитываем деньги, хоть бы хватило, пока кассир пробивает еду. Молчаливо и устало бредём мимо домов с вечно выключенным светом. А через сто лет, представьте, эту улицу назовут вашей фамилией. Или дом, где я снимаю комнату — где от одиночества и тесноты хочется только выть, — через те же сто лет будет украшен табличкой «здесь жил и творил такой-то». Жил и творил. Скорее выживал и рвал на себе волосы, желая выделиться. Желая самому себе доказать, что я не ничтожен. Что я достоин оставить в вечности что-то после себя.

— Да, — едва слышно сказал доцент.

— И представьте, люди будут проходить по улице имени вас, мимо дома имени меня, и ничего не будут чувствовать. Им будет не до того, как и всегда. Все будут, как и прежде, идти мимо домов с вечно выключенным светом. Никто даже лишний раз не поднимет голову, не вчитается в наши имена. А ведь когда-то они что-то значили. Кто-то улыбался, вспоминая их.

В аудитории стало совсем тихо. Педагог ловил каждое слово, будто боясь спугнуть.

— Вы сказали, что могли влюбляться в будущее. Это трогательно, но я даже представить не могу, каково это. По-моему, оно крайне малоприятно. И потом, будущее явно над нами смеётся. Заливается просто, причём над всеми. Ну, кроме богатых разве что. Когда ты богат, тебе можно всё, а когда можно всё, уже не до смеха. А вот когда висишь над пропастью, держась слабеющими руками за последние колючие корни, тут кроме смеха ничего не остаётся. Становится гомерически смешно.

Горькая улыбка на лице профессора и его искренний интерес немного смутили юношу.

— Глупо, да? Такими вещами забивать голову, ещё и тревожиться. Вы просто спросили, о чём я всё время думаю. Вот, что-то такое...

— Спасибо вам.

Парень удивлённо посмотрел на педагога. Тот взял зачётку и начал заполнять строку своего предмета.

— Спасибо, молодой человек. Вы ответили на более важный вопрос, нежели указанный в билете. Я ставлю вам «отлично». И искренне желаю, чтобы ваши обязанности совпадали с вашими интересами.

Студент, краснея, заулыбался. Собрав все вещи, он вдруг спросил:

— А как вы считаете, что-нибудь поменяется?

— Как бы мне ни хотелось верить в это, всё же я разделяю ваш пессимизм. Будущее ещё хорошенько посмеётся над всеми нами.

— И как же тогда жить?

Педагог оглядел пустую аудиторию, своих безмолвных коллег и заглянул точно в глаза своему ученику, преисполненные надежд. После недолгой паузы он выдохнул:

— Экзамен с таким вопросом не сдаст ни один из нас.