Эксперимент

Глава 1

Кирилл Николаевич Кирсанов проснулся в шесть утра от глухой, давящей головной боли. Два вечера выпускных торжеств не прошли бесследно. Сначала был шумный студенческий разгул: всем курсом отмечали окончание института на родительской даче Громова. На следующий день посиделки с коллегами по кафедре в полумраке ресторанчика при Доме актера.

Выпивохой Кирсанов был никудышным. Каждый раз, направляясь к застолью, он твердил себе, что три рюмки водки — это его предел. Боялся потерять контроль, но грань неизменно размывалась. После той самой третьей рюмки накатывал бесшабашный кураж, и вся осторожность летела к чертям.

Холостяцкая его берлога в старом институтском общежитии утопала в уютном, но беспросветном беспорядке. На пыльных стеллажах теснились книги по театральному искусству, приобретённые им еще со студенческих времён. Стены крошечной кухоньки пестрели пожелтевшими афишами курсовых и дипломных спектаклей: «Ромео и Джульетта», «Игроки», «Ворота Расёмон», «Команда». Рядом выцветали несколько групповых снимков с выпускниками. Глядя на эти засаленные, покрытые кухонным налётом реликвии, Кирилл ловил себя на том, что смотрит сквозь них пустым, остекленевшим взглядом.

Кое-как оторвав голову от подушки, он поплелся в ванную. Холодный душ немного вернул к жизни. Кирилл подумывал побриться, но, изучив в зеркале недельную щетину, лишь безнадежно махнул рукой. В шевелюре старшего преподавателя с десятилетним стажем уже вовсю пробивалась редкая седина. Из зазеркалья на него глядел уставший сорокалетний мужчина, хотя паспорт упрямо утверждал, что Кирсанову всего тридцать семь.

Он налил чашку крепкого кофе, соорудил бутерброд с сыром на черством ломтике хлеба и сделал первый глоток. Сегодня был законный выходной, но мысли уже крутились вокруг завтрашнего дня. Начались занятия у заочников четвёртого курса. Впереди маячил изнурительный месячный марафон. Для дипломной постановки Кирилл выбрал пьесу Леонида Жуховицкого «Последняя женщина сеньора Хуана». Курс подобрался возрастной, что заметно облегчало распределение ролей: здесь жизненный опыт играл решающую роль. Чтобы занять в работе абсолютно всех, Кирсанов решился на эксперимент и запустить два состава.

Первую читку и распределение он наметил как раз на завтра. Нужно было освежить материал. Кирилл вернулся в комнату, где на заваленном бумагах столе лежала раскрытая пьеса. Надев очки, он углубился в текст, изредка оставляя на полях карандашные заметки. В какой-то момент взгляд его скользнул в сторону, на обложку театрального журнала. Оттуда на него смотрела Вика, его бывшая сокурсница, блиставшая теперь в роли Катарины в «Укрощении строптивой». Она почти не изменилась, хотя со дня их расставания пронеслось без малого пятнадцать лет. Как ей удавалось сохранять эту юную красоту, оставалось для него загадкой.

Вчера, возвращаясь с банкета в сильном подпитии, он едва не набрал её номер, чтобы поздравить с престижной премией «Звезда театрала». Но, рухнув на кровать прямо в одежде, мгновенно провалился в беспамятство. Сейчас, вспоминая об этом ночном порыве, Кирилл даже обрадовался своей слабости, что глупость не сотворилась. За все эти годы они вряд ли хоть раз вспомнили друг о друге.

Чтобы не отвлекаться на призраков прошлого, он натянул наушники, собираясь включить плеер, но тот оказался мёртв, сели батарейки. Пришлось собираться в магазин. Ближайший супермаркет, открывшийся совсем недавно, находился всего в квартале от общежития. Туда он и направился.

Глава 2

Супермаркет встретил Кирилла кричащей праздничной вывеской: «Акция! Тысячный посетитель получит часы в подарок!». Кирсанов, от природы чуждый вере в маркетинговые чудеса и бесплатный сыр, лишь скептически усмехнулся. Однако стоило ему переступить порог, как из глубин торгового зала материализовался юркий маленький человечек и буквально втиснул ему в ладони массивный футляр. Сквозь прозрачный пластик виднелись стильные электронные часы на черном ремешке. Экран мягко мерцал цифрами, обещая подсчёт пульса, калорий и шагов.

— Великолепный выбор, лучшая модель на сегодняшнем рынке! — зачастил мужичок с растрепанной шевелюрой и заметной заячьей губой. Он сильно картавил и тараторил так, словно боялся, что покупатель опомнится и вернёт подарок.

— Искусственный интеллект, глубокий биометрический анализ, система под индивидуальные вкусы потребителя…

Кирилл разглядывал его с чисто режиссерским интересом: столько явных внешних недостатков в одном человеке ему ещё не встречалось. Персонаж был абсолютно гротескный. Из врождённой скромности Кирсанов попытался отказаться, бормоча, что зашел всего лишь за батарейками, но пальцы уже непроизвольно сжимали дорогую вещь. Продавец, мгновенно уловив это колебание, подхватил его под локоть и зычно объявил на весь магазин:

— Поздравляю! Наш тысячный гость!

Вокруг них мгновенно соткалась толпа любопытных зевак. Пока одни наперебой поздравляли ошеломленного счастливчика, коротышка ловко подтолкнул Кирилла к выходу, где уже урчала мотором припаркованная машина.

— Такси оплачено компанией. Вам нужно только назвать адрес! — выпалил он напоследок, буквально заталкивая преподавателя на заднее сиденье.

Дверца захлопнулась, автомобиль плавно тронулся. Делать было нечего, Кирилл назвал свой адрес.

Вся эта сцена оставляла стойкое ощущение глупого розыгрыша. Странный продавец, массовка с заученными репликами, бесплатное такси — всё это слишком смахивало на дешёвую студенческую постановку. Такую шутку вполне мог выкинуть кто-то из новоиспеченных выпускников, но непонятен был мотив. Подарки обычно дарят со смыслом или к дате. День рождения давно миновал, взяток Кирилл принципиально не брал, а до нового набора оставался целый год.

«Ладно, дареному коню в зубы не смотрят», — рассудил он, поднимаясь к себе. — «Посмотрим, что за чудо техники».

Он опустил тяжёлую чёрную коробку на стол и снял крышку. Внутри обнаружились зарядный кабель, буклет на английском и китайском и плотный конверт из дорогой бумаги. На конверте каллиграфическим почерком было выведено: «Кириллу Николаевичу Кирсанову».

Кирилл остолбенел. Откуда безликая торговая сеть могла знать его имя? Ощущение срежиссированного фарса усилилось. Он вскрыл конверт и развернул плотный лист:

«Дорогой Кирилл Николаевич!

Вы держите в руках не просто гаджет, а устройство, способное разрешить многие проблемы вашей жизни. Доверьтесь ему и не пренебрегайте его советами.

С наилучшими намерениями,

М. Х.»

Кирсанов отложил письмо. Часы выглядели вызывающе дорого. «Три моих оклада, не меньше», — прикинул он в уме. Взяв прибор в руки, Кирилл с удивлением обнаружил, что на корпусе нет ни единой кнопки. Он с досадой глянул на бесполезную иностранную инструкцию, и в этот момент экран гаджета внезапно засветился мягким светом.

«Добро пожаловать, Кирилл. Суббота, 29 июля. Время 14:34. Температура воздуха за окном +23 °C. Вы не допили утренний кофе. Хотите поговорить?»

«Поговорить? Они ещё и говорить умеют… Ну давай, попробуем», — хмыкнул Кирилл, косясь на сиротливо стоящую на столе чашку.

— Давайте поговорим, — произнёс он вслух, чувствуя себя немного глупо в пустой комнате. — И как же вы определили остаток кофе?

— Это результат работы алгоритма, — отозвался из динамика естественный голос.

В алгоритмах Кирсанов не смыслил ничего, поэтому решил зайти с другой стороны:

— Допустим. Тогда следующий вопрос. Скажите честно: откуда вам известно мое имя?

Наступила долгая пауза. Было ощущение, что «алгоритм» подбирает наиболее убедительную версию лжи.

— Вам знаком ваш бывший студент Хайкис Евгений?

— Да.

— Какое мнение у вас о нём сложилось?

— Середнячок, — пожал плечами Кирилл. — Учился без фанатизма, по профессии работать явно не стремился. Театральный для него был скорее забавой.

— А если подробнее?

Кирсанов вздохнул, понимая, что за подарок надо платить откровенностью.

— Из «блатных» он. Кто за него просил — история умалчивает. Как актёр он беспомощен, но вот пьесы анализировал блестяще. Ему бы в театроведение идти или в чистую науку.

Часы издали звук, похожий на деликатный кашель, и заговорили почти по‑человечески:

— Вполне закономерно. Его отец — ведущий разработчик этого устройства. Для полевых испытаний ему требовался посторонний объект. Сын предложил вашу кандидатуру, упомянув, что ваши допотопные часы давно стали притчей во языцех у студентов. Так вы и стали «тысячным посетителем». Я достаточно исчерпывающе ответил на ваш вопрос?

— Более чем, — пробормотал Кирилл, растерянно потирая переносицу.

Значит, вся эта ярмарочная суета была срежиссирована. По крайней мере, одной загадкой меньше. А насчёт «допотопных» часов они зря — это был подарок покойного отца. Память.

— У вас остались вопросы? — осведомился гаджет.

Кирилл хотел было спросить про нелепого картавого продавца, но вовремя осёкся — слишком много чести. Он вспомнил про записку.

— В письме говорилось о каких‑то рекомендациях, которые я обязан выполнять. Что под этим подразумевается?

Ответ последовал незамедлительно:

— Вы вольны жить привычной жизнью, но обязуетесь прислушиваться к нашим советам.

Кириллу не понравился этот вкрадчивый тон. В воздухе повеяло скрытой угрозой.

— «Прислушиваться»? А если ваши советы покажутся мне неприемлемыми?

— В таком случае устройство заблокируется, и любой последующий контакт станет невозможен.

— И я останусь с бесполезной дорогой игрушкой? Какой в этом смысл?

— Устройство будет изъято. Нам необходим отзывчивый и гибкий кандидат.

— Любопытно. И кто же конфискует этот «бесплатный дар»?

— На данном этапе информация секретна. Не волнуйтесь, все пройдет в рамках правового поля. И последнее: вам неизбежно придётся сделать выбор. Фиксация ремешка на вашем запястье будет означать согласие с правилами нашего соглашения.

Экран погас. Диалог был окончен.

Кирилл покрутил часы в руках. Терять ему было нечего. Почему бы не ввязаться в эту высокотехнологичную авантюру? В конце концов, это хоть как‑то разнообразит его серые, однообразные будни.

Он бережно снял старые отцовские часы и, помедлив, убрал их в пустую черную коробку. Новый ремешок мягко и плотно обхватил запястье. Он оказался на удивление невесомым.

Глава 3

Главный корпус института, где располагались актёрские классы, занимал монументальное здание на улице Фрунзе. Две просторные репетиционные аудитории находились на первом этаже, а сама кафедра ютилась в самом конце длинного коридора на втором.

Встреча с заочниками была назначена на десять утра. Кирилл приехал за полчаса, забрал у вахтёра ключ и поднялся к себе. Нужно было настроиться на рабочий лад, вернуть себе вид строгого, уверенного руководителя курса.

Он опустился в потертое кожаное кресло, оглядел обтрепанные манжеты пиджака, видавшие виды джинсы и, наконец, выудил из спортивной сумки пухлую папку с пьесой. Ладонь нащупала в кармане спасительную таблетку от головы. Кирилл отправил её в рот и, дождавшись, пока скопится слюна, судорожно сглотнул.

Перед первой встречей с новым курсом его всегда охватывал мандраж, такой же, как перед выходом на сцену в бытность актером. Чтобы унять внутреннюю дрожь, он прикрыл глаза и сделал серию глубоких вдохов по системе дыхательной гимнастики Стрельниковой. Напряжение постепенно отпускало.

На лестнице послышались грузные шаги. После короткого стука в дверном проёме показался Евгений Жаворонков, староста группы.

— Кирилл Николаевич, мы все в четвёртой аудитории. Ждём вас.

Евгений был самым старшим на курсе, солидный мужчина руководивший Дворцом культуры железнодорожников. Его выбрали старостой единогласно. Вообще, группа подобралась разношерстная. В отличие от юных очников, заочники относились к профессии осознанно, по‑взрослому.

Кирсанов поднялся, прижал к груди папку и пошел вслед за старостой.

Однако первая читка не задалась. Кирилл чувствовал себя рассеянным, то и дело сбивался, терял ритм повествования и брал неоправданно долгие паузы. Во рту пересохло, дико хотелось пить, сказался вчерашний алкогольный след. Студенты тоже сидели варёные, слушали вполуха. Зажечь их этой когда‑то культовой пьесой с ходу не удалось.

Зато на этапе распределения ролей аудитория заметно оживилась. Кирилл лишний раз убедился, что идея с двумя составами была спасительной: каждый получил свой призрачный шанс на самовыражение.

Выходя вечером из душного институтского вестибюля, он с тоской подумал о грядущем изматывающем месяце. Усталость была такой ощутимой, что о новых «умных» часах он вспомнил только у дверей своей квартиры. Весь день они вели себя тише воды, никак не напоминая о своём существовании.

Глава 4

В сравнении со старой отцовской механикой новые часы поражали обилием функций. Они фиксировали шаги, высчитывали километраж от дома до кафедры, анализировали фазы сна и частоту ночных пробуждений. Но вскоре на экране начали всплывать сообщения совсем иного рода. Часы с пугающей точностью регистрировали дозы принятого им алкоголя.

Кирилл понимал, что прибор просто отслеживает скачки пульса и давления после каждого возлияния. Эта круглосуточная слежка начинала откровенно бесить. Одно дело шагомер или прогноз погоды, и совсем другое, когда электронное устройство считает твои рюмки. Часы ведь не знали, какой ценой ему даётся этот тяжёлый семестр. Он возвращался из института абсолютно опустошенным, едва доползал до кровати и выпивал законные сто грамм исключительно ради того, чтобы расслабиться и быстро уснуть.

После очередного назидательного уведомления Кирилл всерьёз задумался: а не пора ли прекратить этот затянувшийся эксперимент? Достаточно ведь просто расстегнуть ремешок, и навязчивый контролёр исчезнет.

Интересно, что в стенах института часы вели себя безупречно. Во время репетиций или заседаний кафедры они молчали, но стоило Кириллу переступить порог дома, как устройство превращалось в нудную супругу, засыпая его непрошеными советами.

В начале второй недели часы и вовсе перешли все границы. Выудив из каких‑то цифровых архивов информацию о его студенческом романе, они принялись настойчиво рекомендовать ему связаться с Викой и поздравить ее с наградой.

Теперь часы общались с ним в манере дорогого психотерапевта. Кирилл раздражённо отмалчивался или огрызался, аргументируя тем, что у Вики давно своя личная жизнь, а сам он думать о ней забыл. Часы хладнокровно отвечали: «Это ложь». Спокойный электронный голос напоминал, когда они общались в последний раз, и утверждал, что Кирилл возвращается к ней мыслями каждые сутки.

И это было правдой, но лишь отчасти. Кирилл действительно тосковал, но вовсе не по Вике и не по студенческой юности. Его мысли занимала совершенно другая женщина, с которой он расстался несколько лет назад. То была его главная, незаживающая рана. Он совершил тогда непростительное малодушие, фактически предал её, уступив давлению коллег. Тот разрыв до сих пор отзывался в нём болью. И Кирилла до ужаса пугала мысль, что этот электронный архивариус рано или поздно докопается и до этой тайны.

Однажды, после очередной порции нотаций, Кирилл не выдержал. Поднеся запястье прямо к лицу, он сорвался на крик:

— Да кто дал тебе право копаться в моих мозгах?! Твой хваленый алгоритм?!

Устройство отозвалось ледяным спокойствием:

— Вы забыли условия нашего соглашения?

— Напомни. Я не обязан держать это в голове! — огрызнулся Кирилл.

— Мы улучшаем вашу жизнь при условии, что вы доверяете нашим советам.

— «Мы»? Не слишком ли много вы на себя берёте? Это уже не советы, это прямые приказы!

Часы ответили глухим молчанием и погасли.

Следующие два дня прошли в напряженном затишье. Кирилл спал скверно, хотя из упрямства притрагиваться к спиртному не стал. Он с тревогой ждал нового раунда нравоучений, но прибор молчал. Постепенно Кирилл успокоился. Базовые функции работали исправно, а жизнь возвращалась в привычную колею: изматывающие будни на кафедре, вечерняя усталость, тяжелый сон.

На третий день, вернувшись в пустую квартиру, Кирилл сорвался. Навалилась глухая тоска, он привычно наполнил себе стакан и рухнул в постель.

Утром, уже одеваясь в прихожей, он заметил, что экран часов светится. На нём проигрывался видеофайл. Кирилл присмотрелся, внутри у него всё похолодело.

Это была архивная запись дипломного спектакля пятнадцатилетней давности. Он, четверокурсник в костюме Ромео, стоял на бутафорском балконе и страстно обнимал Вику, их лучшую на курсе Джульетту.

— Откуда вы откопали это? Зачем вы мне это показываете?! — закричал Кирилл в пустоту коридора.

Ответ был краток:

— Потому что вы слишком долго не смотрели это.

— Ах ты, чёртов тамагочи… Как же ты меня достал!

Одним резким движением Кирилл сорвал ремешок с руки и швырнул часы на стол — прямо на обложку журнала, где красовалось лицо Вики.

Глава 5

Миновали еще две недели. Заочники благополучно отстрелялись и разъехались, но расслабляться не приходилось: на пороге стоял новый учебный год с очниками. Кирилл сидел у окна и не знал, куда девать внезапно образовавшееся время. Прогон на кафедре завершился успехом: коллеги признали, что выбор пьесы идеален, а спектакль обещает стать интересным.

Все эти дни часы сиротливо пылились на краю стола. В суматохе экзаменов Кирилл забыл о них, но сейчас, в тишине комнаты, взгляд его наткнулся на черный глянцевый корпус.

Он протянул руку и коснулся экрана. Тот оставался тёмным. «Разрядились», — мелькнуло в голове.

Чтобы проверить догадку, Кирилл привычным жестом застегнул ремешок на запястье. Экран тут же вспыхнул, транслируя текст:

«Кирилл, поздравляем с успешным завершением семестра. Мы не вмешивались, уважая твою занятость. Теперь мы можем продолжить. Ты готов?»

Эта формулировка заставила его усмехнуться. Они молчали полмесяца и вернулись так буднично, словно ничего не произошло. Внутри снова закипело раздражение.

Помолчав, он спросил:

— И что дальше?

— Новый этап, — отреагировал экран. — Ты готов?

Кирилл хотел ответить, что он устал и мечтает только об одном: выспаться. Но часы, не дожидаясь его реплики, продолжили:

— У тебя остались проблемы. Мы можем решить их.

— Опять через свои приказы?

— Нет. На этот раз только выбор предложенного решения.

Это было что‑то принципиально новое. Не ультиматум, а мягкое предложение. Часы мерцали, ожидая его ответа. Впервые за всё время Кирилл отвечать не стал. Он просто поднялся и лёг в постель.

В эту ночь его накрыл тяжёлый, фантасмагорический сон.

Он — Дон Хуан, затерянный в бесконечном лабиринте зазеркалья. Вокруг высятся старые, покрытые паутиной трещин зеркала. В каждом из них колышутся смутные человеческие тени. Они беззвучно шевелят губами, пытаясь что‑то донести до него. Шёпот постепенно набирает силу, перерастая в плотный, вибрирующий гул, а затем, в оглушительный крик. Кирилл замирает, не в силах пошевелиться, но затем резко вскидывает руку со шпагой и с треском крушит ближайшее стекло.

Осколки со звоном осыпаются к ногам. В самом крупном из них он вдруг видит себя, стоящего на краю отвесной скалы. Внизу раскинулось ущелье, а там, на тонкой песчаной косе, застыла крошечная женская фигурка.

Он узнаёт её мгновенно. Это она, о ком он думает каждую свободную минуту.

Сделав шаг в пустоту, он раскидывает руки и летит вниз. Хлёсткий встречный ветер подхватывает полы его плаща. Закатный свет слепит глаза. И всё исчезает.

Кирилл вздрогнул и открыл глаза посреди ночи. Подушка была влажной от пота. Он поднялся, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. По жестяному карнизу успокаивающе стучал летний дождь.

Сон не отпускал, его образы крутились в голове. Кирилл неожиданно для себя улыбнулся. Впервые за долгое время на душе воцарился абсолютный покой. Он вдруг чётко осознал: этот сон был не просто игрой подсознания, это был знак. Скоро всё изменится.

Глава 6

Следующее утро он твёрдо решил провести вне стен общежитской берлоги.

Начал с набережной. Долго стоял у парапета, наблюдая за азартной игрой в пляжный футбол. Оттуда направился в цирк. В далёком детстве у Кирилла были две страсти: стадион и арена. Сначала он бредил карьерой профессионального форварда, но подвело здоровье: дыхалки едва хватало на один тайм. Потом грезил клоунадой, но и тут судьба сделала крутой вираж: вместо циркового училища он оказался в казарме.

Нынешний цирк его разочаровал. Шоу казалось устаревшим, а репризы клоунов вызывали лишь раздражение. Он едва высидел до конца программы.

Завернув в подвальное кафе, Кирилл съел безвкусное мороженое, запил его горьким кофе, а по дороге к дому совершил привычный ритуал: купил бутылку водки.

Скрывать от самого себя было глупо: он прочно сидел на стакане. Кирилл пристрастился к этой заразе два года назад, когда они расстались. Тогда он впервые, чтобы заглушить одиночество, купил бутылку водки. Алкоголь работал как успокаивающее.

По сути, в его нынешней жизни не осталось ничего, кроме изматывающей педагогики и этих вечерних ста грамм. А ведь по‑настоящему счастлив он был только с ней. Не с Викой, которая осталась в памяти лишь красивой театральной партнершей, а с той студенткой, что ворвалась в его одинокую жизнь.

Они долго прятались, пока их тайну не предали огласке. И завертелось: осуждение коллег, советы «прекратить порочную связь со студенткой и не портить себе карьеру». И он не выдержал. Струсил, смалодушничал, предал её ради призрачной карьеры. На этом всё кончилось. Она молча собрала вещи и уехала. Куда — он так и не узнал.

Его разбудил пронзительный звонок. Кирилл очнулся на кухонном диване с головной болью. Из динамика часов раздался бодрый электронный голос:

— Доброе утро, Кирилл. Навигация активирована. Номер набран, говорите.

Кирилл не успел сообразить, что происходит, как в трубке раздались длинные телефонные гудки, а затем далёкий, сонный женский голос:

— Алло?

Кирилл мгновенно узнал интонации Вики, но язык словно прирос к гортани.

— Алло, я вас не слышу. Кто это? — повторила она.

Молчать дальше было глупо.

— Это… — Кирилл с трудом сглотнул слюну. — Это Кирилл Кирсанов. Узнала?

В трубке повисла тяжёлая столичная пауза.

— Кирилл? Господи… Неужели это правда ты?

— Да, Вик, я.

— Что‑то стряслось?

— Нет, всё в порядке. Просто хотел поздравить тебя с этой престижной премией. Ты заслужила.

— Спасибо, Кир, — в её голосе послышалась искренняя теплота. — Но я ведь тоже должна тебя поздравить!

— Меня? С чем это? — искренне удивился он.

— Ну как же! С твоей потрясающей статьёй в последнем номере «Театральной жизни». Я прочитала её на одном дыхании и еще подумала: почему такой умный преподаватель до сих пор чахнет в провинции и не ставит в профессиональных театрах?

Вопрос ударил его под дых. Это была его старая, скрываемая боль.

— Почему не ставлю? Да потому что никто не зовёт, Вика. И потому что мне страшно.

— Страшно? Тебе? Но чего?

— Понимаешь, академическая педагогика и живой театр — это принципиально разные вещи. Одно дело учить студентов, и совсем другое работать с профессиональной труппой. Вот и боюсь облажаться.

— Но это же глупости, Кирилл. Вся наша профессия — это чистый риск. Череда проб, оглушительных провалов и редких удач. Без этого ты просто зачахнешь.

Они помолчали.

— Значит, ты вспомнил обо мне только из‑за статьи? — тихо спросила она.

— Да, — честно ответил Кирилл. Не рассказывать же ей про пакостный поступок умных часов.

— А почему не звонил все эти годы?

Он промолчал, разглядывая мыски старых тапочек.

— Понимаю. Опять включил страх?

— Да, — вяло согласился он. — Наверное, ты права.

Ему нестерпимо захотелось прервать этот никчёмный разговор, но Вика опередила его:

— Слушай, Кир… У меня в руках сейчас потрясающий драматургический материал. И мне позарез нужен умный, въедливый режиссёр. Поможешь мне?

Кирилл опешил, выпрямляясь на диване:

— Режиссёр? Тебе? В Москве что, перевелись мастера?

— Ну почему же, мастеров хватает. Но я хочу, чтобы эту историю прочитал именно ты. Ну так что, рискнёшь?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Твоя статья подсказала мне, что ты вполне созрел для этого. Знаешь, такие вещи по телефону не решаются. Приезжай в Москву на эти выходные. Я пришлю адрес. Встретимся прямо в театре, посидим в репетиционном, всё обсудим. Приедешь?

— Я… не обещаю, Вик. Но я попробую.

— Брось свои сомнения. До начала семестра ещё есть время, два дня ничего не изменят. Жду тебя.

— Хорошо. Я наберу тебя завтра и скажу точно.

— Спасибо за звонок, Кир. Очень рада была тебя услышать.

Глава 7

На выходных в его пустой квартире делать было решительно нечего, и столичная поездка уже не казалась такой безумной затеей. «В самом деле, почему бы не встряхнуться?» — подумал Кирилл и в тот же вечер набрал домашний номер заведующего кафедрой.

— Андрей Александрович, добрый вечер. Извините, что беспокою в нерабочее время.

— Да, Кирилл, слушаю тебя. Что‑то экстренное?

— Мне необходимо срочно отлучиться в Москву на пару дней. Возникли неотложные личные дела.

В трубке воцарилась недовольная, выжидательная тишина. Заведующий явно просчитывал варианты.

— Знаешь, Кирсанов, это очень некстати. Сейчас разгар подготовки к учебному году, нагрузка колоссальная. Я ума не приложу, кем тебя заменить на эти дни. У нас каждый человек на счету. Не почасовика же с улицы дёргать?

И тут в Кирилле впервые за долгие годы проснулась глухая, яростная обида. Он вспомнил всё: как его годами обходили с повышением, мотивируя тем, что он «ещё молодой, успеет», как двигали вперёд лояльных стариков. И, конечно, вспомнил то унизительное, предательское вмешательство руководства в его личную жизнь. На этот раз он решил стоять до конца.

— Андрей Александрович, два дня погоды не сделают, — его голос прозвучал непривычно твердо и сухо. — Если вы мне откажете, я буду вынужден написать заявление по собственному.

Почуяв, что интеллигентный и обычно безотказный Кирсанов закусил удила, заведующий мгновенно сдал назад, не доводя до скандала:

— Ну‑ну, Кирилл Николаевич, зачем же так радикально... Хорошо. Поезжай. Но чтобы в понедельник был как штык. Всего доброго.

В трубке раздались короткие гудки. Кирилл медленно опустил руку. Это была его первая, крошечная, но абсолютно реальная победа за много лет. И это было приятно.

Глава 8

Кирилл взял билет на фирменный ночной экспресс. Это был идеальный вариант, чтобы переждать дорогу во сне и прибыть в столицу в районе полудня.

Он сидел у тёмного окна в пустом купе. За стеклом проносились пригородные перелески, редкие огоньки полустанков и силуэты встречных товарняков. Путешествовал он налегке: нехитрый скарб на первое время без труда уместился в старой, видавшей виды спортивной сумке.

Кирилл скользнул взглядом по запястью. С момента того памятного разговора с Викой часы словно умерли, экран оставался черным. Это одновременно радовало и настораживало его.

Он снова и снова вспоминал разговор с Викой. Всё это подозрительно напоминало режиссерские пробы, к которым он был внутренне не готов. Москва — это не провинциальный институт культуры. Театральная педагогика отличается от постановочной режиссуры, требует волчьей хватки и других скоростей. Не поторопился ли он, поддавшись соблазну?

Кирилл облокотился на столик. Вагон мерно покачивало на стыках рельсов, где‑то в конце коридора хлопнула тяжелая дверь проводника, затихли чьи‑то шаги, и состав снова погрузился в монотонный гул. Он откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и незаметно для себя задремал.

Проснулся от острого, почти физического ощущения чужого присутствия.

Кирилл открыл глаза. На диване напротив, закинув ногу на ногу, сидел человек.

Кирсанов узнал его мгновенно: та же нелепая растрепанная прическа, выпученные глаза и глубокий шрам на заячьей губе.

— Ба! Какие лица в нашем дилижансе! — невольно вырвалось у Кирилла.

— Полагаю, в данных предлагаемых обстоятельствах уместнее цитировать не Грибоедова, а Гоголя: «О, какие люди! И без приглашенья!» — картаво, но с явным удовольствием ответил ночной гость.

Кирилл удивлённо приподнял бровь:

— Так вы, оказывается, заядлый театрал?

— Берите выше: театральный энциклопедист на службе прогресса.

— Вижу, вы провели внезапное возвращение. Думаю, наш диалог здесь не случаен. Что, ваши умные часы не пользуются спросом на рынке?

— Избавьте меня от вашей иронии, Кирилл Николаевич. Наше устройство уникально, оно существует в единственном экземпляре и сейчас находится на вашей руке.

— Сюжет близится к финалу, — Кирилл сел прямее. — Кажется, я догадываюсь о цели вашего визита. Вы пришли забрать свой единственный экземпляр? Меня предупреждали о такой возможности.

Гость посерьезнел.

— Алгоритм требует радикальной доработки. Тем не менее, я искренне признателен вам за долготерпение и за то, что вы приложили, в прямом смысле, руку к этому эксперименту.

— Постойте, я чего‑то не улавливаю, — Кирилл нахмурился. — Вы, обычный магазинный зазывала, рассуждаете о тонкостях искусственного интеллекта так, будто сами его создали. Не слишком ли высокая планка для вашей должности? На вашем месте должен сидеть тот загадочный автор с инициалами «М. Х.». Я прав?

— Абсолютно правы. Дело в том, что я и есть М. Х. Создатель хронометра.

Кирсанов недоверчиво оглядел этого эксцентричного коротышку.

— «Не верю!», как говаривал наш великий реформатор сцены. Знаете, а ваш сын Евгений на вас совершенно не похож. Ни капли общего.

— Надо мной подшучивают всю жизнь, я давно отношусь к этому спокойно, — грустно улыбнулся М. Х. — Что касается Женьки, он уродился в мать. Но давайте вернёмся к нашему объекту. Надеюсь, расставание с часами не разобьёт вам сердце?

— Ничуть, — искренне выдохнул Кирилл. — Я и сам планировал избавить своё запястье от этой слежки. Они молчат третьи сутки, и это самые спокойные дни за лето. Хотя за ту выходку со звонком Вике я до сих пор на них в обиде. Собственно, из‑за этого электронного произвола я теперь и трясусь в этом вагоне. И, признаться, сомневаюсь, правильно ли поступаю.

М. Х. понимающе усмехнулся своей заячьей улыбкой и подался чуть вперёд:

— Вы правы. Прибор действительно вышел за рамки базовых настроек, проявив излишнюю самостоятельность. Примите мои извинения, в большой науке случается подобное. — Он замолчал, вглядываясь в лицо Кирилла. — Но ваши сомнения насчёт Москвы — они ведь тоже не на пустом месте. Сейчас я скажу вещь, которая покажется вам странной: сбой системы, спровоцировавший этот звонок, — это лучшее, что могло с вами случиться. Он сломает ваш привычный жизненный сценарий.

— Можно без загадок? Чуть подробнее.

— Не имею права. Я и сам не знаю всех переменных. Но одно могу гарантировать: в финале этой пьесы вас ждёт сюрприз.

— И мне стоит доверять вашему прогнозу.

— Стоит.

— Ну, в таком случае, как говорили классики, тело должно быть предано земле.

С этими словами Кирилл расстегнул ремешок и протянул часы их создателю. Они соскользнули с руки на удивление легко, словно только этого и ждали. М. Х. принял их бережно.

— Спасибо. Кстати, «Золотой телёнок» — одна из моих настольных книг, — заметил ученый.

— Рад, что мы совпали хотя бы в литературных вкусах.

В купе на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь перестуком колёс.

— Так вы всё‑таки держите курс на Москву? — тихо спросил М. Х.

— После нашего разговора я сомневаюсь ещё сильнее, — честно признался Кирилл.

— Если вам интересен взгляд со стороны... Я бы рекомендовал вам сойти на ближайшем полустанке. Сбежать из этого катящегося по рельсам поезда и окунуться в ту настоящую, живую реальность, о которой вы на самом деле тоскуете. — Он поднялся. — А теперь прошу меня извинить. Меня ждёт мой скромный бизнес.

С этими словами создатель часов выскользнул в коридор, бесшумно притворив за собой дверь купе.

Расставание произошло вовремя. Поезд заметно сбавил ход, под полом натужно заскрежетали тормозные колодки. За окном поплыли редкие, тусклые фонари крошечной провинциальной станции. Состав остановился.

Кирилл прильнул к стеклу и увидел на пустынной платформе фигуру М. Х. Проходя мимо вагона, тот обернулся, коротко взмахнул рукой на прощание и мгновенно растворился в пристанционной темноте.

Кирилл растерянно покачал головой. Что этот чудаковатый гений забыл в такой глуши? Какой бизнес может быть у создателя алгоритмов на заброшенном полустанке?

Раздался протяжный, тоскливый гудок электровоза. Вагон дернулся, и поезд медленно стал набирать ход. В этот момент Кирилла захлестнуло волнение. Он вдруг с отчетливостью понял: в Москву он не поедет. Но и возвращаться в свой институтский тупик побитой собачонкой он больше не намерен.

Именно сейчас, в эту секунду, решалась его судьба. Кирилл уже знал, что сойдёт на следующей остановке, чего бы ему это ни стоило.

По ощущениям, ночь была в самом разгаре. Он пошарил в карманах сумки и нащупал старую отцовскую механику, которую прихватил из дома в последний момент. С трепетом вытащил часы и посмотрел на знакомый с детства белый циферблат. В центре багровела пятиконечная звезда с лаконичной надписью «СССР» вверху и «ПОБЕДА» внизу. Чуть ниже стояли юбилейные даты: «1945–1995».

Стрелки показывали без десяти двенадцать. Кирилл повернулся к окну, всматриваясь в непроглядное ночное безмолвие за стеклом. Внутренне он был абсолютно готов. Оставалось только дождаться остановки.

Глава 9

Ждать пришлось недолго. Через полчаса состав снова начал ощутимо замедлять ход. Судя по двум одиноким фонарям и невзрачному станционному зданию, этот разъезд был ещё меньше предыдущего. На деревянном фасаде Кирилл едва успел разобрать выцветшие буквы: «Петра Дубрава». Он решительно перекинул ремешок сумки через плечо и шагнул в тамбур.

Из соседнего купе с помятым видом высунулась заспанная проводница. Окинув пассажира равнодушным взглядом и не заметив багажа, кроме лёгкой сумки, она вяло бросила:

— Стоянка две минуты. Не задерживайтесь на подножке.

Кирилл спустился по железным ступеням и шагнул на платформу. Под подошвами мягко заскрипела мелкая галька вперемешку с песком. Перейдя через пустынные соседние пути, он миновал затемненное здание вокзала и вышел на не освещенный пятачок привокзальной площади.

В самом углу, у покосившегося забора, сиротливо темнела телега. Рядом, лениво похрустывая ветками, стояли две лошади, повернувшись мордами к густым зарослям сирени. Кирилл разглядел в зарослях едва заметную тропинку и свернул туда.

Продравшись сквозь цепкие ветки, он очутился на проселочной грунтовой дороге, шедшей параллельно железнодорожной насыпи. За ней, насколько хватало глаз, угадывалось бескрайнее ночное поле. Позади раздался прощальный гудок поезда. Стук колёс отъезжающего экспресса стал затихать, пока не растворился в ночи окончательно.

Только теперь Кирилл остановился и сделал первый глубокий вдох. Воздух был прохладным, чистым, пахнущим грозой и мокрой травой. Откуда‑то из темноты донеслось дружное кваканье лягушек — верный признак того, что где‑то неподалёку находится озеро или речушка.

Вдоль грунтовки тянулась цепочка деревянных столбов. Кое‑где на них еще теплились тусклые фонари, без которых вокруг царила бы темнота. Кирилл замер посреди дороги, прислушиваясь к лягушачьему хору, и огляделся. Предстояло выбрать маршрут: налево или направо.

В памяти мгновенно, с режиссёрской точностью, всплыли чеканные строчки Маяковского:

«Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!»

Послушавшись внутреннего голоса поэта‑бунтаря, Кирилл круто повернул налево и, поправив сумку, зашагал навстречу неизвестности.

Шлось на удивление легко. Его захлестнула беспричинная радость — точно такая же, какую он испытывал в далеком детстве, когда выбегал из подъезда навстречу дворовым пацанам, играющим в футбол.

Дорога под ногами была мягкой, с неглубокой колеей. Кирилл шутливо топнул ногой, и из‑под подошвы взвилось облачко сухой пыли. Эти столбы, этот запах, эта пыль — всё это вернуло его в деревню Бурцево, где он когда‑то отдыхал с матерью. Тогда они с местными ребятишками часами играли в «паровозики», выбивая пыльные вихри из‑под сандалий, а из ржавых репродукторов на столбах гремели бодрые советские марши.

Вот и сейчас, мерно шагая по ночной грунтовке, Кирсанов поймал себя на том, что тихонько мурлычет под нос старую детскую считалочку:

— Аты‑баты, шли солдаты… Аты‑баты, на базар…

Примерно через две сотни метров он погрузился в глухую темноту: фонари на столбах закончились. Теперь приходилось ступать осторожнее, наощупь, чтобы не соскользнуть в придорожный кювет. К тому же сверху начал накрапывать мелкий, настойчивый дождь.

Кирилл остановился, озираясь по сторонам. Слева, судя по далекому эху редких составов, осталась железная дорога. Справа дышало поле, откуда веяло ароматом свежескошенного сена. Перешагнув неглубокую канаву, он ступил на жнивьё, и подошвы сразу ощутили жесткие, покалывающие уколы стерни.

Приглядевшись, Кирилл различил огромные темные силуэты стогов. Он направился к ближайшему.

Дождь между тем усиливался. Кирсанов выудил из сумки ветровку, натянул капюшон и принялся сооружать себе импровизированное убежище, разгребая сено у самого основания стога, где оно еще оставалось сухим и тёплым.

Пока он обустраивал эту уютную нору для ночлега, в голове сам собой возник кадр из фильма «Полёты во сне и наяву» — герой Олега Янковского, точно так же зарывающийся в сено, чтобы спастись от холода. Кирилл улыбнулся мысли о том, что весь его жизненный багаж и восприятие реальности до сих пор связано с эмоциональной памятью и ассоциациями.

Он часто говорил своим студентам, что эмоциональная память — главный багаж актёра для создания живой роли. Выходит, и в жизни она играет не последнюю роль.

Сено оказалось колючим, жёстким, оно лезло за шиворот и забивалось под рукава пиджака. Но, наконец, закопавшись поглубже, Кирилл свернулся калачиком и замер, согреваемый сухим травяным теплом.

Вокруг воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Он закрыл глаза и невольно вспомнил классическое институтское упражнение по актерскому мастерству — «Слушание тишины». Его суть заключалась в том, чтобы отключить зрение и вычленить из окружающего пространства как можно больше звуков.

Звуков оказалось немного. Среди ближних Кирилл различил лишь собственное неглубокое дыхание, едва уловимый стук отцовских часов, шуршание соломы от возни невидимой мыши да монотонный стук дождя. Из дальних в сознание прорывался только затихающий на стыках рельсов перестук колёс поезда.

От усталости и пережитого напряжения веки постепенно наливались тяжестью. Уже засыпая, Кирсанов вдруг поймал себя на мысли, что принесет ему завтрашний день. И впервые в жизни его это совершенно не пугало.

Глава 10

Проснулся он от резкого, пронизывающего холода. На рассвете озноб пробрал до самых костей. Каждое движение отзывалось болью. Руки и ноги затекли от долгого лежания в позе эмбриона.

Кирилл кое‑как выполз из своей импровизированной берлоги и принялся усиленно разминать суставы. Вокруг плотной стеной стоял утренний туман, воздух казался сырым и холодным.

Кирсанов осмотрел себя и решил для начала вернуть себе человеческий вид. Снял ветровку, тщательно вытряхнул из складок ткани въедливое сено, перешнуровал кроссовки и только после этого пошёл к дороге.

Выйдя на дорогу, он понял, что вчерашняя прибитая дождем пыль за ночь превратилась в жирную жижу. Пришлось пробираться вдоль кромки поля, балансируя на скользкой, мокрой стерне.

Его удивило, что, несмотря на трехчасовой сон в стогу, он чувствовал себя бодрым и готовым к любым испытаниям. Пройдя около двухсот метров, он уперся в тёмную полосу дубовой рощи. Мощные вековые дубы выглядели как декорации к старой сказке. Кирилл подумал, что посёлок наверняка окрестили Дубравой из‑за этих исполинов. А загадочный Пётр, давший имя станции, скорее всего, был легендарным лесничим.

Вскоре он вышел на тропу, ведущую в жилой сектор. Миновав ветхий горбатый мостик через речушку, Кирсанов очутился на первой деревенской улице. По обе стороны тянулись аккуратные, крепкие избы.

Поселок просыпался. На крыльцах начали появляться первые жители. К удивлению Кирилла, некоторые из них не просто провожали его, городского незнакомца с сумкой через плечо, но и приветливо, по‑свойски кивали, здоровались.

Улица плавно вывела его на площадь с двухэтажным зданием из красного кирпича. По строгому фасаду и доске почёта со стеклянными окошками Кирилл распознал местную администрацию.

На невысоком крыльце, греясь в первых косых лучах солнца, сидел щуплый мужичок. Он неторопливо курил самокрутку, с прищуром изучая приближающегося незнакомца. Когда Кирилл поравнялся с крыльцом, мужик поинтересовался:

— Ищете кого, уважаемый?

Кирсанов, перехватив поудобнее лямку сумки, сказал:

— Да нет, не ищу. Подскажите лучше, где у вас тут можно перекусить с дороги.

Мужик глубоко затянулся, с наслаждением выпустил две струйки дыма через нос и с усмешкой покачал головой:

— Дык рань‑то какая, земляк. Всё на замке ещё. А так‑то столовая у нас знатная имеется, аккурат за школой. Ступайте прямо. Сначала школу увидите, а сразу за её забором — общепит. Одно плохо: девчата там, дай бог, часа через два‑три только плиты растопят.

Кирилл перевёл взгляд в указанном направлении. Массивную двухэтажную школу он разглядел без труда, а за ней угадывались контуры другого строения. Чуть дальше тянулся глухой зелёный забор, из‑за которого торчала прямоугольная кирпичная постройка. Над всей этой панорамой высилась закопченная труба, из которой тонкой ниточкой поднимался белый дымок.

— А это что за комбинат? — Кирилл кивнул на дымящую трубу.

Мужичок на крыльце заметно оживился. Утренняя скука явно тяготила его, и появление городского было для него подарком. Он поправил кепку и пустился в разъяснения:

— О‑о, это наш знаменитый на всю область цех безалкогольных напитков, во как!

Слово «безалкогольных» он выделил многозначительной интонацией, словно за этим термином скрывался подпольный спиртзавод.

— Газировку варят, «Грушевый дюшес», на натуральном сиропе! Ну и квас, само собой. Машины с самого рассвета цистернами этот нектар в город гонят.

— В какой город? — полюбопытствовал Кирилл.

— В Отрадное, куда ж ещё. — Мужик прищурился еще сильнее, сканируя взглядом пиджак Кирсанова. — Да вы, я гляжу, никак не из наших краёв будете?

— Не из ваших, — согласился Кирилл и, сам не зная зачем, выдал первое, что пришло на ум: — Я музыкант. Езжу вот по глубинке, по деревням… Собираю старинные напевы, обрядовые песни. Фольклор, в общем.

— Чего собираете? — Мужик смешно наморщил лоб. — Последнее слово не разобрал. Фульклёр?

— Фольклор. Ну, устное народное творчество. Сказки, песни старых людей.

— А‑а… Вон оно что, — протянул собеседник с заметным уважением. — Ну, этого добра у нас тут пруд пруди. Бабки в три голоса так завернут, никакой магнитофон не выдержит.

На мгновение повисла пауза.

— Значит, по музыке… А сами‑то откуда путь держите?

Вдаваться в дебри своей запутанной биографии Кирилл не хотел. Его магнитом тянуло к белому дымку, струящемуся из кирпичной трубы. Попрощавшись с гостеприимным курильщиком, Кирсанов зашагал в сторону фабричной трубы.

Глава 11

Старая двухэтажная школа, мимо которой лежал его путь, производила гнетущее впечатление заброшенного театрального задника. На уровне второго этажа кусками обвалилась штукатурка, обнажив сизую кирпичную кладку. В межоконном пространстве сиротливо висел ржавый кондиционер. Покосившееся бетонное крыльцо и заросшая лопухами аллея красноречиво свидетельствовали о том, что до планового ремонта у местной власти руки так и не дошли. Из окон второго этажа уныло свисали разномастные шторы, создавая дизайнерскую пестроту. Завершал эту картину глухой забор ядовито‑купоросного цвета.

Кирилл ускорил шаг, направляясь к манящему промышленному объекту.

Вскоре он остановился перед массивными железными воротами. Над ними на металлической дуге красовалась строгая вывеска: «Цех безалкогольных напитков». На обочине, уткнувшись бамперами в лебеду, стояли два советских ЗИЛ‑130 с характерными голубыми кабинами. Сразу за створками ворот угадывался типовой кубик проходной. Ошибиться было невозможно: за свою жизнь Кирсанов навидался подобных режимных объектов. Сквозь запыленное стекло будки виднелась склоненная голова охранника, увлеченно разгадывающего кроссворд.

Слева от ворот, на добротном, свежевыкрашенном заборе, разительно отличавшемся от школьного, белел лист ватмана. Крупным каллиграфическим почерком было выведено:

«Срочно требуются рабочие по ремонту деревянной стеклотары. Оплата сдельная. Обращаться в администрацию».

Из‑за забора доносился плотный, утробный гул живого производства: хрустальный перестук тысяч бутылок на ленте, шипение гидравлики и глухое урчание электродвигателей. Несмотря на ранний час, жизнь в «шарашке» била ключом.

В этот момент у проходной с визгом остановился старенький «ГАЗик». Пассажирская дверца распахнулась, и из кабины, пятясь задом, аккуратно выбрался сухопарый старичок в белом халате. Его лысый, яйцеобразный череп блестел в утренних лучах. Бросив короткое приказание водителю, старик подхватил со сиденья пухлую папку с завязками и засеменил к вертушке.

Заметив Кирилла, застывшего у доски объявлений, он направился прямо к нему. Длинная, как у цапли, шея с выдающимся кадыком и вытянутое, гладкое лицо без единого намека на растительность делали его похожим на аптекаря из старых детективов.

— Доброе утро, молодой человек, — голос старика оказался скрипучим. — Я могу быть вам чем‑то полезен?

Кирилл растерялся от изысканного обращения в деревенской глуши.

— Да нет, спасибо. Просто интересуюсь местными достопримечательностями.

— Похвальное занятие. Извините за навязчивость, вы к нам надолго?

— Пока не определился. Как карта ляжет.

— В таком случае не возникнет ли у вас желания совместить ваши наблюдения с лёгкой работой? Нам нужны рабочие руки.

— Что, ощущается дефицит рабочей силы? — улыбнулся Кирилл.

Старик вздохнул, и его кадык прыгнул вверх:

— Рабочей силы у нас в избытке, молодой человек. У нас жесточайший дефицит силы трезвой.

Кирсанов не выдержал и искренне рассмеялся. Этот персонаж нравился ему всё больше.

— Работа, уверяю вас, не требует высшего образования, график свободный, — продолжал завлекать «аптекарь».

— И каков заработок в денежных знаках? — деловито поинтересовался Кирилл.

— Сто пятьдесят рублей за один отремонтированный ящик. Специфика простая: замена дефектных досок, набивка планок, укрепление каркаса.

Кирилл в уме прикинул. Деньги смехотворные по столичным меркам, но в его нынешнем статусе беглого преподавателя выбирать не приходилось. На хлеб хватит.

— Простите, а почему деревянные ящики? — спросил он. — Насколько мне известно, пищевая промышленность перешла на полимеры. Пластиковая тара и дешевле, и практичнее.

Старик посмотрел на него с интересом.

— О, вы знакомы с нюансами нашего производства?

— Приходилось в студенческие годы подрабатывать на похожем комбинате, — соврал Кирилл. — Давно это было.

— Понимаю, понимаю, — закивал старичок. — В зимний период мы действительно используем пластик. Он экономичен и практичен. Но летом, когда спрос на наш «Дюшес» взлетает до небес, цех работает круглосуточно в три смены. Пластик не успевает возвращаться из оборота. Тогда‑то деревянный резерв и спасает. Ну так что вы скажете?

Кирилл замялся. Четкого плана у него не было. Пересидеть здесь неделю‑другую, пока улягутся мысли, казалось неплохой идеей. Его взгляд скользнул к окнам соседней столовой.

— А этот общепит когда открывается?

— Летом они подстраиваются под наш график. В семь утра девчата уже на посту. У нас договор: они обеспечивают горячим питанием персонал.

Старик по‑театральному наклонил голову:

— Простите, я до сих пор не представился. Гуда Христофор Иванович, директор предприятия. С кем имею честь?

Эта старомодная, почти чеховская учтивость окончательно растопила лёд.

— Кирилл Николаевич Кирсанов.

— Чудесно, вот мы и познакомились.

— Значит, доски, планки, каркас… Сто пятьдесят рублей за штуку? — уточнил Кирилл.

— Именно так.

— А если сойтись на двухстах?

Христофор Иванович вдруг по‑детски, заливисто захихикал, обнажив два крупных кроличьих зуба.

— Прежде чем отвечу, позвольте задать один деликатный вопрос. — Он выразительно щелкнул себя пальцем пониже кадыка. — Как вы относитесь к этой… национальной слабости?

Кирилл задумался. Странное дело: за всё утро он ни разу не вспомнил о водке. Проклятая тяга, терзающая его в общежитии, здесь не мучила.

— Исключительно по большим праздникам и дням рождения, — соврал он, глядя директору прямо в глаза.

— В таком случае вы нам подходите!

Директор удовлетворенно хлопнул в ладоши:

— Учитывая ваш опыт, я согласен на ставку в двести рублей. По рукам, Кирилл Николаевич?

Он протянул сухую, узловатую ладонь. Кирилл крепко пожал её. Впервые за последние дни он почувствовал под ногами почву.

— Тогда не будем откладывать. Бумаги при себе? Паспорт?

Кирилл кивнул и похлопал по сумке.

— Вот и славно. Прошу за мной в канцелярию.

Глава 12

Отдел кадров занимал крошечную каморку сразу за турникетом. Все ее убранство состояло из письменного стола и тяжёлых канцелярских шкафов, до отказа забитых папками.

— Доброе утро, Виктория Гармаевна, — улыбнулся директор заспанной женщине за столом. — Оформите, голубушка, товарища на ремонт деревянной тары. По срочному договору.

Заведующая кадрами с нескрываемым любопытством уставилась на Кирсанова, словно перед ней инопланетянин.

— Документы давайте, — сухо бросила она.

Кирилл порылся в сумке, извлёк паспорт и передал женщине. Та открыла первую страницу, скользнула взглядом по столичной прописке и выразительно переглянулась с директором. Христофор Иванович заговорщицки подмигнул ей.

— Пока Виктория Гармаевна совершает свои бюрократические таинства, я устрою вам небольшую экскурсию и покажу рабочее место, — предложил Гуда, увлекая Кирилла обратно во двор.

Они вышли на залитую солнцем территорию и сразу попали в лабиринт бесконечных штабелей ящиков. От сотен тысяч бутылок с готовым «Дюшесом» исходил густой грушевый аромат. Над горлышками с сухим жужжанием кружились тучи ос.

Слева раскинулась огромная асфальтированная площадка, заставленная жёлтыми квасными цистернами. Их крышки были откинуты настежь: то ли ёмкости проветривались после санобработки, то ли ждали свежего налива.

Директор остановился возле приоткрытой железной двери, откуда доносилось ровное гудение и веяло банным теплом.

— Наше сердце — котельная, — с интонацией гида провозгласил Христофор Иванович.

В проеме показалась полноватая женщина в засаленном переднике.

— Мариванна, душенька, познакомьтесь: это наш новый сотрудник, Кирсанов…

Не дав директору закончить фразу, женщина басовито вставила:

— Очень приятно, трудитесь на здоровье!

Они миновали очередную цистерну и приблизились к огромным раздвижным воротам главного цеха. Оттуда, перекрывая гул конвейера, доносился звон стекла и заливистый женский хохот.

— Постоянный штат — от пятидесяти до восьмидесяти душ, в зависимости от сезона, — сказал директор. — Наш квас и лимонад держат первенство во всём районе. А секрет прост. Вода! Прямо здесь, под нашими подошвами, — он топнул стоптанным туфлем по асфальту, — раскинулось реликтовое подземное озеро. Наши технологи добурились до уникального артезианского горизонта. На этой живой воде мы и строим бизнес.

Кирилл с интересом разглядывал увлеченного своим делом старика.

— Желаете продегустировать промежуточный продукт? — подмигнул Гуда.

— Не откажусь, — улыбнулся Кирилл.

Директор увёл его в прохладную глубь цеха. Женский говор мгновенно смолк. Десятки глаз с любопытством уставились на городского мужчину. Христофор Иванович подошёл к огромному нержавеющему чану, вооружился алюминиевым ковшом, крутанул кран и протянул Кириллу пенящийся квас.

Кирсанов сделал глоток и зажмурился. Такого ядреного, с хлебной сластиной кваса он не пробовал никогда.

Они проследовали дальше, лавируя между ящиками, обогнули кирпичный угол корпуса и вышли на задний двор, к мастерским. Здесь, вдоль забора купоросного цвета, высились горы сломанной, перекошенной деревянной тары.

Рабочее место представляло собой небольшой дощатый навес. Возле массивного верстака лежал тяжёлый молоток, в коробках поблескивали гвозди, рядом — рулон металлической ленты и гирлянда уголков. Чуть поодаль связки сосновых реек.

Кирилл на секунду замер. Перед глазами вспыхнуло помещение кафедры, прямоугольный стол, табличка с именами преподавателей. Ещё пару месяцев назад он принимал экзамены у абитуриентов. Теперь его мизансцена изменилась кардинально: ему предстояло ремонтировать деревянную тару. И, что удивительно, это не вызывало в нём ни капли сожаления.

— Ну вот, Кирилл, ваша мастерская, — директор прервал его раздумья. — Да, чуть не забыл. У вас есть, где остановиться? Жильем обзавелись?

— Пока нет, — признался Кирилл. — Планировал после оформления пройтись по посёлку, прицениться. Кстати… а у вас тут картой расплатиться можно? Или только нал?

Христофор Иванович снова захихикал:

— Картой? Нет. Частный сектор признаёт только наличные. Берут за постой по‑божески, но условия могут шокировать городского жителя. Впрочем… есть у меня один адресок, на любителя старины. Неблизко, на самом отшибе, зато — чистый Левитан. Думаю, вашему артистическому духу понравится. Местные зовут это гнездо «Соломенная сторожка». Там наши патриархи обитают, старожилы…

Директор вдруг осёкся, взгляд его вильнул в сторону, словно он сболтнул лишнее.

— В общем, сами всё увидите. Давайте вернёмся к Виктории Гармаевне, я черкну вам координаты. А завтра, Кирилл, милости прошу к верстаку.

У самых ворот проходной директор на секунду замялся. Потер ладонью лысый череп и негромко произнес:

— Только учтите, Кирилл… Народ у нас в Дубраве душевный, золотой. Но к пришлым поначалу относится с крестьянским недоверием. Будьте осмотрительны.

Получив заветный клочок бумаги и распрощавшись с директором и кадровичкой, Кирилл вышел за ворота. Он остановился, задумчиво разглядывая листок. Всё складывалось гладко. За последние годы в институте он отвык от людей, которые делали что‑то просто так, из симпатии. В его прежнем мире за любой доброжелательностью следовал скрытый расчёт: просьба, услуга или ловушка.

Его размышления прервало оживление у школы. Из дверей проходной стали выходить люди в белых халатах — ночная смена цеха дружно подтянулась на завтрак.

В этот момент ядреный местный квас издал предательское урчание. Организм намекнул, что завтрак необходим. Поправив сумку, Кирсанов направился к крыльцу столовой.

Глава 13

Внутри столовая оказалась просторной, со столами, накрытыми клеёнчатыми скатертями. Сквозь огромные окна лилось яркое утреннее солнце.

Ночная смена шумно рассаживалась по своим местам.

Пахло подгоревшей манной кашей. Кирилл не мог ошибиться: в молодости он сам не раз забывал кастрюлю на плите и хорошо помнил этот запах.

«Звеньевые», так мысленно окрестил он рабочих, выстраивались в очередь за завтраком для своих столиков.

Кирилл пристроился в хвост очереди. Некоторые женщины в белых халатах оборачивались и с нескрываемым любопытством разглядывали новенького. Такая городская птица к ним, похоже, ещё не залетала. Кирсанов приветливо улыбался в ответ.

Полная румяная раздатчица с красным лицом, тоже в халате, но уже не такой свежей белизны, щедро плеснула ему дымящийся суп. Тем же половником бухнула в тарелку манную кашу с котлетой и голосом гренадера гаркнула:

— Следующий!

Расплатившись за завтрак своей последней сторублёвкой, Кирилл направился к свободному столику у окна.

Ел он с таким аппетитом, какого не испытывал уже очень давно. Вся его прежняя жизнь, кафедральные интриги, внутренние надломы, бессонные ночи — словно отступила куда‑то далеко.

Настоящая реальность была здесь: в деревенской столовой, в обжигающе вкусном супе, в слегка подгоревшей каше с котлетой и сладком чае из общего бачка. Всё это неожиданно напомнило счастливые беззаботные дни в пионерлагере.

За окном виднелась дубовая роща.

В голове впервые за долгое время царила ясность. Он точно знал, что должен сделать в ближайшие часы: найти ночлег, а завтра выйти на простую, понятную работу, по которой, как оказалось, давно скучал.

Кирилл вышел на крыльцо, щурясь от приветливого июльского солнца. Достал из кармана аккуратно сложенный листок Христофора Ивановича, развернул и прочитал каллиграфический текст:

«Идти по главной улице до конца. Повернуть направо к дубовой роще, пройти вдоль ручья и выйти на проселочную дорогу. Прямо до Соломенной сторожки со шлагбаумом. За ней будет дом Петра Петровича Землякова. Скажите, что вы от меня».

Кирилл закинул сумку на плечо и двинулся в путь.

Когда закончилась главная улица, он свернул вправо и вышел на заросшую травой проселочную дорогу. Под ногами шуршала трава, где‑то рядом кузнечики выводили свой бесконечный летний концерт.

Вскоре показался небольшой домик, почерневший от времени, с крышей, покрытой соломой, и аккуратно выкрашенным полосатым шлагбаумом.

За ним дорога раздваивалась. Одна, хорошо наезженная, уходила в глубь дубравы. Другая, узкая, вела к старому срубу с массивными бревнами и резными узорами на фасаде.

Привычного забора не было.

Дом утопал в зарослях малины и фруктовых деревьев. Справа раскинулась залитая солнцем поляна, на краю которой стояла банька. Чуть дальше поблескивала гладь пруда.

Всё это казалось иллюстрацией из старинной книги: бревенчатый дом, соломенная сторожка, фруктовый сад, луг и пруд. Эту сказочную тишину охраняли вековые дубы.

У Кирилла неожиданно всплыли в памяти слова старой песни:

Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля…

В этот момент на дорогу с громким лаем выскочили два пса. Тот, что побольше, мчался впереди. Второй, поменьше, семенил следом и лаял уже без особого энтузиазма, видно, спросонья еще не понял, из‑за чего тревога.

Не добежав нескольких метров до Кирсанова, оба резко остановились и продолжили лаять, время от времени оглядываясь на дом.

На крыльцо вышел старик.

Увидев незнакомца, он цыкнул на собак. Те мгновенно замолчали и трусцой вернулись назад.

Кирсанов подошёл ближе.

— Здравствуйте. Меня зовут Кирилл Николаевич. Я от Христофора Ивановича. Он сказал, у вас можно остановиться на постой.

Старик прищурился, внимательно оглядел его с ног до головы и мягко улыбнулся. Лицо сразу покрылось сетью мелких морщинок.

— Христофор, значит, сосватал…

Дверь дома со скрипом открылась, и на пороге появилась сухонькая старушка в чистом ситцевом платье и фартуке в горошек. Её маленькие живые глазки‑буравчики тут же впились в Кирсанова.

— Что ж ты гостя на пороге держишь, Пётр Петрович? — укоризненно сказала она.

Потом повернулась к Кириллу:

— Входи. Меня Степанидой зовут. Сейчас прикинем, куда тебя определить.

Кирилл переступил порог и оказался внутри старинной избы.

Просторное помещение удивило его голыми бревенчатыми стенами и идеально чистыми полами, будто их драили каждый день.

Он вдруг ощутил себя в декорациях исторического спектакля, где Пётр Петрович, Степанида и он сам — актёры.

Вот‑вот откроется занавес и начнется действие.

Кирилл понял: его новая, тихая жизнь на краю Дубравы действительно началась.

И эта мысль почему‑то приносила ему радость.

Глава 14

Приветливые старики явно соскучились по гостям: видно, сюда редко кто заезжал.

Степанида сразу засуетилась, начала накрывать на стол.

Усадив Кирсанова на крепкий дубовый стул у окна, она скрылась на кухне. Кириллу показалось, что сидит он не в избе, а прямо в саду. Ветка яблони со спелыми плодами мягко постукивала по стеклу, словно просила:

«Открой окно. Возьми яблочко».

Пока он любовался садом, стол постепенно заполнялся.

На цветастой клеёнке появились соленые рыжики и грузди, карась в сметане, моченые яблоки. Затем подошла очередь выпечки: пирожки, сырники, баранки.

Каждое блюдо Степанида сопровождала подробным рассказом, где собраны грибы, как правильно их солить, что добавлять в рассол и чем хороши пирожки с салом.

Её словно прорвало.

Пётр Петрович только посматривал на жену и едва заметно улыбался. Такой оживленной он её давно не видел.

Было очевидно: она очень скучала по сыну, который навещал родителей редко. Всю накопившуюся заботу и нежность она теперь выплескивала на гостя.

Кириллу всё это неожиданно напомнило гоголевских старосветских помещиков.

Когда стол был окончательно накрыт, на нём появилась бутылка сливянки, домашней настойки по особому рецепту хозяина.

Такого тёплого, почти забытого русского гостеприимства Кирсанов не испытывал уже много лет.

После нескольких лафитничков сливянки разговор заметно оживился.

Начал Пётр Петрович:

— Христофор, значит, тебя к нам определил? Старый лис… Сам‑то ты из каких будешь? Руки, гляжу, не к топору привычные.

Кирилл заранее приготовил легенду.

— Из городских я. Музыкант. Приехал собирать фольклор. Поиздержался. Картой тут не расплатишься, только наличкой. Вот и решил немного подзаработать. На вашем предприятии подрядился ящики чинить. Христофор Иванович обещал по двести рублей за штуку.

Старик переглянулся со Степанидой.

— Двести, говоришь? — хмыкнул он. — Ценит, значит, трезвую силу… Ну ладно, дело твоё.

Он поднялся.

— Пойдём, жильё покажу. У нас половина дома пустует — аккурат для гостей.

Они вошли в небольшую угловую комнату.

Обстановка была простой, но уютной: железная кровать с панцирной сеткой и горой взбитых подушек, самодельная полка с газетами и бумагами, круглый стол у окна, накрытый вязаной скатертью, и два тяжёлых стула.

Главным достоинством комнаты было огромное окно, выходившее прямо на луг, баньку и пруд.

— Окно на восток, солнце рано будить будет. Удобства, извини, во дворе. Баня по субботам. Но если после работы грязный придёшь — воду согрею.

Старик внимательно посмотрел на Кирилла.

— Ты говорил, на недельку?

— Да. Может, и меньше. Посмотрю, как дела пойдут.

— Понятно. За постой много не возьмем, сойдёмся.

Заметив взгляд Кирилла, остановившийся на полке с бумагами, Пётр Петрович сказал:

— Это мой архив. Если интересно, потом покажу. Ну, располагайся, отдыхай. К обеду выходи, заодно и потолкуем.

Когда дверь закрылась, Кирилл опустил сумку на пол и рухнул на кровать.

Панцирная сетка жалобно прогнулась.

Сначала он смотрел в безупречно побеленный потолок, потом перевёл взгляд на «архив» лесника.

Всё происходящее казалось странной исторической постановкой, в которой он внезапно получил роль, даже не успев выучить текст.

Бывший преподаватель, проработавший в институте больше десяти лет, теперь лежал в деревне под названием Петра Дубрава, собираясь завтра чинить деревянную тару для бутылок «Дюшеса».

Уже закрывая глаза, Кирилл подумал:

«А ведь что самое удивительное — мне совсем не хочется обратно».

Это была последняя мысль, после которой он уснул.

Глава 15

Услышав стук в дверь, Кирилл проснулся. Так Пётр Петрович приглашал его на ужин. После сытного обеда есть совсем не хотелось, но ему было приятно общество гостеприимных стариков.

На круглом дубовом столе уже стоял пузатый чугунок со щами, от которого шёл густой аппетитный пар. Тарелка с крупно нарезанным розовым салом и пучок свежего зеленого лука дополняли картину деревенского ужина.

Степанида ловко разлила щи по глубоким глиняным тарелкам. Дед Пётр машинально перекрестился на икону в углу. Степанида тоже перекрестилась, что‑то тихо прошептала и лишь потом посмотрела на мужа. Кирилл стоял молча, наблюдая за их привычным ритуалом.

Пётр Петрович взял деревянную ложку.

— Садись, Кирилл. В ногах правды нет.

В отличие от обеда, ужин прошёл молча. Кирсанова подмывало расспросить хозяев о жизни и об истории «Соломенной сторожки», но он понимал: со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Поэтому помалкивал.

Щи оказались наваристыми, с приятной кислинкой. Когда Степанида предложила добавку, он не отказался.

После ужина хозяйка выставила на стол старый закопченный чайник и кружки.

— Попробуй нашего лечебного чайку.

Она пододвинула к нему вазу с любимыми конфетами Кирилла подушечками. Такие он обожал в детстве, но потом они будто исчезли.

После чая они вышли в сад и устроились в уютных креслах‑качалках, сделанных руками хозяина.

Пётр Петрович достал махорку собственного производства, аккуратно скрутил самокрутку и закурил.

— Ты куришь, Кирилл?

— Студентом курил. Потом бросил. С тех пор не притрагивался.

Это было правдой.

— Молодцом, — одобрил лесник. — А мой сын дымит, как паровоз. По две пачки в день. Понимает, что вредно, а бросить не может. Сейчас в городе живёт.

Старик прищурился и неожиданно спросил:

— Ты ведь не просто так сюда приехал? Музыкантом прикинулся, фольклор, мол, собираешь. Меня не проведёшь. Профессия лесничего, она вроде следователя. Не таких раскалывал. В Дубраве сроду никто песен не собирал. Да и певунов у нас раз‑два и обчелся.

Он затянулся и добавил:

— Ты от людей бежишь. Набедокурил в своём городе?

Проницательность старика поразила Кирсанова. Лгать человеку, смотрящему на него такими ясными и цепкими глазами, почему‑то не хотелось.

— Вы правы, Пётр Петрович. Никакой я не музыкант. Хотя профессия моя в чём‑то рядом. Я преподаватель театрального института.

Он помолчал.

— Ещё вчера ехал в Москву к бывшей сокурснице. Она пригласила меня помочь ей. Но так вышло, что… я оказался не в ладах с собой. Решил всё бросить и сойти на ближайшей станции.

— И ей оказалась станция «Петра Дубрава», — тихо вставил дед.

— Да. Ночью вышел из поезда и побрел куда глаза глядят. Переночевал в стогу. Утром оказался здесь. А дальше вы знаете. На работу меня взяли. Где найти пристанище, подсказал Христофор Иванович.

Они помолчали.

— Смелый ты человек, Кирилл, — наконец сказал старик. — Бросить всё и начать с чистого листа не каждому дано. Я не советчик. Но таких уважаю.

Кирилл посмотрел на него.

— Пётр Петрович… откровенность за откровенность. Раз уж судьба привела меня сюда, хочется узнать об истории этих мест. О названии вашего селения. О вашей жизни.

Старик усмехнулся.

— Почему бы и не поговорить? Время ещё детское.

Он покосился на открытую дверь в горницу, украдкой достал табак и стал сворачивать папироску.

— Бабка ругает за курение, — пояснил он шёпотом. — Говорит, лёгкие беречь надо. И ведь права.

Закурил, выпустил дым и посмотрел на Кирилла.

— Готов? Тогда слушай.

Глава 16

— Ну, давай начну с самого корня. Я ж тебе говорил про старые бумажки? Вот от них и плясать будем.

Дед Пётр поудобнее устроился на лавке.

— Деревню основали в 1910 году переселенцы из Смышляевки. Недалече отсюда, теперь это посёлок городского типа.

Лесник сделал последнюю затяжку, толстыми пальцами затушил окурок, поискал глазами, куда бы его деть, и, не найдя ничего подходящего, сунул в карман холщовой рубахи.

— Далее. В сорок втором сюда из Ленинграда эвакуировали завод. Дай бог памяти… кому… кому… «Коммунар». Завод снаряды выпускал. Для рабочих бараки построили, для детей — садик и школу.

Он сделал паузу.

— Теперь об отце.

Старик посмотрел на Кирилла и неожиданно спросил:

— Может, кваску хлебнем? Что‑то в горле пересохло.

В дверях появилась сухонькая Степанида. Сурово посмотрев на мужа, сказала:

— Сиди уж. Сейчас принесу, болтун Гриша.

Когда её шарканье стихло, лесник усмехнулся.

— Это она меня так в шутку зовет. Жил у нас тут один чудик, болтал без умолку. Ну и теперь, как я разговорюсь, она сразу про того Гришу вспоминает.

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— Ладно, на чём я остановился?

— Хотели про свою родословную рассказать.

— Правильно. Сейчас кваску хлебнем и продолжу.

Степанида вскоре вернулась с трёхлитровой банкой тёмного хлебного кваса.

— Я вам мешать не буду, — сказала она, передавая банку старику. — Пойду полежу немного, пока тесто подходит.

На столе стояли глиняные кружки, на которые Кирсанов раньше не обратил внимания. Здесь всё дышало стариной: дом, горница, посуда, одежда стариков. Всё это напомнило Кириллу что‑то почти домостроевское.

Квас оказался ядреным, с привкусом трав.

Промочив горло, дед Пётр продолжил:

— Отец мой, Пётр Иванович Земляков, крестьянином не был. Числился объездчиком. Следил за государственными угодьями. Охранял дубраву от вырубки и пожаров. Сам понимаешь — должность опасная. Во, глянь.

Он приподнял рубаху, оголив дряблое старческое тело. Кирилл заметил несколько шрамов. Один походил на пулевое ранение.

— Так вот, — опуская рубаху, продолжил дед Пётр. — Сперва отец жил у самой дубравы, вот на этом месте. Государство выделило ему лес, материал и мастеровых. Они и срубили избу.

Старик снова замолчал, будто перебирая в памяти прожитые годы.

— Я родился уже после войны, в сорок седьмом. Отец был мужик крутой. Строго следил, чтобы новосёлы вековые деревья не губили ради стройки. Разрешал брать лес только на специально отведенных участках.

Он помолчал и продолжил:

— Меня сызмальства с собой таскал. Всему учил. После его смерти я это дело продолжил. Теперь вот на заслуженном отдыхе. Хотя, если просят помочь, не отказываю.

— А как получилось, что селение назвали именем вашего отца? — спросил Кирилл.

— Хлебнёшь еще кваску?

Кирсанов молча подставил кружку.

Осушив свою одним махом, дед Пётр крякнул, вытер седые усы, разгладил бороду и продолжил:

— Поскольку у нового хутора из нескольких изб долго названия не было, соседи между собой говорили просто: «У Петра, в дубраве». Потом так и прижилось — Петрова Дубрава.

Он слегка оживился.

— Отец башковитый был и рукастый. Даже герб селения придумал. Немного рисовал. Герб, правда, смешной получился — почти детский рисунок. Венок из дубовых ветвей, а на каждой по три желудя. Он у меня в спальне висит, как память.

— И что, герб до сих пор существует? — спросил Кирсанов.

— Нет‑нет. Ты что! Начальство сразу завернуло. Сказали, что не по уму рисунок.

Из горницы потянуло запахом свежей выпечки.

Лесник поежился.

— Что‑то похолодало. Из дубравы к вечеру всегда прохладой тянет. Пора и нам в дом перебираться. Посмотрим, что там моя стряпуха смастерила.

Они поднялись и вошли в горницу, прикрыв за собой дверь.

Глава 17

На столе, словно на натюрморте, стояли деревянная тарелка с пирожками, вазочка с вареньем и уже знакомый Кириллу чайник.

— Садись, Кирилл, сюды, — указала на почётный стул Степанида. — Почаёвничаем. Чем бог послал. Попробуй моей стряпни: пирожки с черной смородиной и крыжовником.

Кирсанов вдруг вспомнил, как на вступительных экзаменах в институт читал отрывок из рассказа Чехова «Крыжовник». Не сдержавшись, он неожиданно для самого себя начал вслух произносить по памяти:

— «Брат Николай, сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке, сидеть за воротами на лавочке и глядеть на поле и лес… И рисовались у него в голове дорожки в саду, цветы, фрукты и караси в пруду. Эти воображаемые картины были различны, но почему‑то в каждой из них непременно был крыжовник».

Старики опешили и уставились на Кирилла, не понимая, с кем он только что разговаривал. Потом догадались: он произносил чужие слова.

После неловкой паузы Кирсанов виновато улыбнулся:

— Ради бога, простите, если напугал. Не смог удержаться. Как только услышал про пирожки с крыжовником, сразу вспомнил Чехова.

Первым заговорил дед Пётр:

— Чехов? Хороший писатель. Я только «Каштанку» читал, когда пацаном был.

Он помолчал и вдруг оживился:

— А ведь будто про нас написал. И про твои щи, Степанида, и про поле, и про лес, и про крыжовник… Да даже про пруд с карасями.

Он усмехнулся:

— Слышь, Кирилл, я ж тебе ещё не рассказывал про наш старый пруд. Там и купальня есть. После смерти отца пруд совсем завшивел. Я вовремя спохватился и почистил, карасей запустил. Мы с бабкой часто рыбкой балуемся: то ушицы сварим, то пожарим. Ты случаем не рыбак?

— В детстве рыбачил.

— Так, может, вспомнишь детство? Удочки у меня есть.

Степанида, долго терпевшая болтовню мужа, не выдержала:

— Да ешьте вы пирожки, пока не остыли. А ты замолкни, болтун Гриша. Ешь давай.

Дед с Кириллом рассмеялись и набросились на стряпню хозяйки.

Пирожки были выше всяких похвал.

— Ах, как вкусно! — восхищённо сказал Кирилл, берясь за очередной пирожок с крыжовником.

— А ты вареньица земляничного зачерпни вприкуску, — посоветовала Степанида. — Такого в городе днём с огнём не сыщешь. И чайком, на ключевой водице заваренным, запивай.

Ей было приятно, что гость оценил её стряпню.

Немного помедлив, Кирилл спросил:

— А правда, что под землёй, там, где цех по производству напитков и кваса, находится реликтовое подземное озеро?

По морщинистому лицу лесника Кирилл сразу понял: вопрос оказался болезненным.

Дед Пётр заерзал на стуле и промолчал.

Когда тарелка опустела, он стряхнул крошки со штанов на ладонь, закинул их в рот и тихо спросил:

— Это тебе Гуда сказал?

Кирсанов заметно оживился:

— Я подумал, что директор приврал, и хотел узнать, правда ли это. Он ещё говорил про технологов, бурение до артезианского горизонта…

Степанида тяжело вздохнула и молча начала собирать посуду.

Кирилл понял, что затронул больную тему. Он уже хотел перевести разговор, но не знал как.

Допив чай, он вдруг спросил:

— Степанида Кузьминична, вы воду для чая из родника берёте?

Старушка застыла, будто решая, как ответить.

— И из родника тоже… И из колодца. Там пока чистая водица.

— Пока чистая, — неожиданно резко вставил дед Пётр.

Он поднял голову:

— Раньше родник бил фонтаном. Теперь еле пробивается. И всё благодаря бурильщикам… и тем, кто их сюда притащил.

Голос его крепчал:

— Еще год‑два — и вода закончится. Шарашка закроется. А вот природа… природа захиреет.

— А ваша местная власть… администрация знает об этом?

— Не только знает. Работает с ними заодно. Рука руку моет.

Он горько усмехнулся:

— Я два года ходил, пороги обивал. В район ездил, в центр. Судился. А потом понял: плетью обуха не перешибёшь. Да и здоровье уже не то.

Он раздраженно махнул рукой:

— Ты, Кирилл, с Гудой поосторожнее. Смотри, не сболтни, что я тебе рассказал. Бед не оберешься.

Кирсанов не понимал, зачем Христофор Иванович отправил его квартировать именно к леснику, если знал, какого мнения Пётр Петрович о заводе и его хозяевах.

В «Соломенной сторожке» явно скрывалась какая‑то тайна, о которой старик говорить не хотел.

Стало темнеть.

Из спальни вышла Степанида:

— Я там постелила тебе, Кирилл. Можешь идти отдыхать. Мы тут рано ложимся, рано встаем. Сейчас помолимся и на боковую.

— И то правда. Пора на отдых, — подытожил уже успокоившийся дед Пётр.

Он встал и зажег свет.

Старый, видавший виды абажур придал горнице почти сказочный вид. Вся изба излучала мягкую оранжевую теплоту.

Пётр Петрович достал из покосившегося комода книгу в старом переплете и старинные очки‑велосипеды, доставшиеся ему еще от отца. Сел за стол и, шевеля губами, стал читать.

Кирилл обратил внимание на церковнославянский текст. Похожая Библия была когда‑то у его деда.

— Спокойной ночи, — сказал он и направился в свою комнату.

Проходя мимо спальни стариков, Кирилл увидел, как Степанида, стоя на коленях перед иконой, медленно отвешивает земные поклоны.

Глава 18

На шестой день работы в цеху Кирилл получил расчёт.

Он попрощался с Христофором Ивановичем, бухгалтершей и всей командой разливочного цеха. Выйдя за проходную, Кирсанов глубоко вдохнул деревенский воздух, потянулся и бодрым шагом направился к «Соломенной сторожке».

Он решил больше здесь не задерживаться и уже сегодня отправиться дальше в Отрадный, город нефтяников.

Кирилл чувствовал приятное возбуждение перед новой дорогой и новыми испытаниями. Роль первооткрывателя ему нравилась.

За несколько дней работы в шарашке у него сложились неплохие отношения с коллективом. Во всяком случае, ему хотелось в это верить.

Почему‑то вспомнилась одна молоденькая работница с конвейера — прыщавая, но с точёной фигуркой.

Во время перерывов она приходила в его мастерскую, садилась в сторонке, демонстративно оголяла ноги, которым могла бы позавидовать любая голливудская кинозвезда, и молча наблюдала за его работой.

Женщины с конвейера посмеивались, с интересом следя, чем всё закончится.

Кирилл с честью выдержал соблазнение молодухи, чем вызвал неподдельное удивление женского коллектива. Для местных он был редким экземпляром: городской, симпатичный, не курит, от грушевой гамырки отказывается, да еще и холостой.

Одним словом — инопланетянин.

Сумма полученного заработка приятно удивила. Это была полноценная зарплата начинающего преподавателя института.

Кирилл понял, что тут не обошлось без премии за его стахановский труд.

Небольшую сумму он отложил на дорогу. Остальные деньги решил оставить старикам за проживание в «Соломенной сторожке».

Когда до дома лесника оставалось метров двести, он услышал знакомое урчание трактора.

Техника была старая. Кирилл даже узнал марку — МТЗ‑80. На таком он когда‑то ездил со студентами в колхозе на уборке картофеля.

Из прогнившего глушителя валил густой чёрный дым.

Трактор обогнал Кирилла и, проехав несколько метров, заглох.

Из кабины вылез пьяный парень с перекошенным от злости лицом.

— Драпаешь, козлина? Засрал девчонке мозги и в кусты.

Кирилл сперва не понял, о ком речь. Потом догадался.

Это был ухажёр той самой прыщавой работницы. Его трактор часто стоял у цехового забора, но Кирилл не придавал этому значения.

Теперь всё встало на свои места.

Понимая, что разговор с пьяным ревнивцем бесполезен, Кирсанов молча обошёл его и пошёл дальше.

Это взбесило тракториста ещё сильнее.

Засучив рукава комбинезона, он схватил валявшуюся у дороги корягу, покрутил в руках, но отбросил.

— Я тебя голыми руками отметелю, падла! Никакая санчасть не соберёт.

Кирилл продолжал идти.

До шлагбаума оставалось метров двадцать.

Он понимал: столкновения не избежать.

В начале преподавательской карьеры судьба свела его с известным народным артистом, который когда‑то дал ему несколько уроков сценического боя.

«Похоже, пришло время вспомнить уроки», — подумал Кирилл.

Он развернулся лицом к трактористу.

Парень, размахивая огромными кулачищами, ринулся вперед, как бык.

Кирилл уклонился от первых двух ударов.

Третий пришелся в плечо.

Кирсанов встал в стойку.

— Ну ты, блин, прямо Ван Дамм! Я тебя и без чёрного пояса уделаю.

Он снова бросился вперед.

Кирилл отскочил в сторону.

Парень споткнулся и со всего маху рухнул лицом в дорожную пыль.

Поднявшись, он размазал грязь по лицу и зарычал:

— Сейчас я тебя, козлина городская…

Он резко развернулся и побежал к трактору.

Порывшись в ящике с инструментами, вытащил длинную железную цепь.

Кирилл мгновенно вспомнил армию: как однажды в самоволке они с земляком отбивались от местных солдатскими ремнями.

Он быстро снял ремень с брюк, намотал на руку, оставив свободный конец с пряжкой.

Тракторист слегка притормозил.

Ремень в руках городского заметно остудил его пыл. Но отступать он не собирался.

Размахнувшись цепью, он бросился вперед.

Кирилл резко хлестнул ремнём.

Пряжка больно ударила по рукам. Парень отскочил и выругался. Потер ушибленные кисти.

— Всё. Теперь молись. Ты меня разозлил.

Он заорал во всё горло и, раскручивая цепь над головой, пошёл на Кирилла.

На его крик яростно залаяли собаки.

Дружок и Крепыш выскочили из кустов и молнией понеслись к сторожке. Промчавшись мимо Кирилла, они с рычанием бросились на тракториста.

Тот отшатнулся и попятился к трактору. Он размахивал цепью, пытаясь достать собак, но те ловко уворачивались.

В этот момент на крыльцо выбежал Пётр Петрович с ружьём. Подняв ствол вверх, он выстрелил. Грохот раскатился по округе.

Тракторист, увидев лесника, рванул к трактору. У самой кабины Крепыш вцепился ему в ногу. Парень заорал от боли, швырнул цепь в собаку, кое‑как забрался в кабину, завел трактор и под яростный лай умчался прочь.

Кирилл неспешно направился к дому. Собаки догнали его и, гордо виляя хвостами, проводили до крыльца.

— Что стряслось‑то? — встревоженно спросил лесник.

— Приревновал меня к одной девчонке. Приехал разбираться.

— Это к Лидке, что ли? Фигуристая такая?

— Да.

На крыльцо вышла испуганная Степанида.

— Господи… Да что ж это делается среди бела дня? Кто это был‑то?

— Да Степка, Васькин сын. Как из армии вернулся, так пьёт и куролесит без просыху. Неймётся дураку.

Лесник покачал головой:

— Вот приревновал Кирилла к Лидке.

— Это к которой? — с любопытством спросила Степанида.

— Да не знаешь ты её.

Дед махнул рукой:

— Ладно. Чего раскудахтались на крыльце? Айда в дом.

Глава 19

В избе было прохладно. На столе уже стояла банка с квасом.

— Хлебни, Кирилл, остынь. Небось струхнул? В городе такого не увидишь… или как.

— Или как, — ответил Кирсанов и залпом осушил кружку.

Он вытер губы и усмехнулся:

— В городе тоже всякое случается. Хотя, если честно, последние годы я и видел‑то только институт да комнату в общежитии.

Степанида сидела молча и поглядывала на беседующих мужчин. Несколько раз, бросив взгляд на икону в углу, перекрестилась.

— А чего ты сегодня так рано закончил? — спросил дед Пётр.

— Всё. Работа выполнена досрочно.

— Подчистую, значит.

Старик одобрительно кивнул:

— Выходит, ты не только языком работать умеешь, но и руками.

— Спасибо отцу. Он самоучкой был, серванты мастерил из бросового материала. Кое‑чему и меня научил. Так что навыки остались.

— Ну ты, паря, молодец. Везучий.

Он кивнул в сторону жены:

— И Степаниде спасибо. Она первая заметила вашу возню на дороге.

Помолчав, спросил:

— Чем теперь занимаешься?

— Пойду дальше. Пока погода хорошая, да и силы есть.

Дед Пётр тяжело вздохнул:

— Слышь, Кузьминична… мы с тобой опять осиротели.

У Кирилла что‑то кольнуло внутри. Он вспомнил, что давно собирался рассчитаться со стариками.

Достав конверт, положил его на стол:

— Это вам. За постой… и за гостеприимство.

Степанида взяла конверт дрожащими руками. Глаза ее заблестели. Отказываться старики не стали.

— Когда собираешься? — тихо спросил дед.

— Да вот… прямо сейчас и пойду. Далеко до города?

— Далече.

Старик покачал головой:

— Ох, Кирилл, не дело это. Все ноги стопчешь. Может, останешься? Утречком и пойдёшь.

— Оставайся, Кирилл, — сразу подхватила Степанида. — Я сейчас стряпню налажу. Покушаешь, отдохнешь, а завтра с утра и в дорогу.

Она смотрела на него почти с мольбой.

Кирилл почувствовал, как эта простая материнская забота неожиданно тронула его.

— Нет… спасибо вам.

Он помолчал.

— Я тоже привязался к вам за эти дни. Правда. Но идти надо сегодня.

Старики переглянулись.

Дед Пётр хлопнул ладонью по колену:

— Раз такое дело, помогу.

Он оживился:

— Сейчас приготовлю своего железного коня. Подброшу тебя до бетонки. Там трасса начинается. КамАЗы по ней кирпич в город возят. Кто‑нибудь да подкинет. Глядишь, к вечеру, а может, и раньше, уже в Отрадном будешь.

Так и порешили.

Кирилл не стал спорить. Он понимал: забота стариков — это не формальность и не вежливость. Это было что‑то большее. И вдруг он ясно понял вещь, о которой давно не задумывался: с людьми надо жить по‑людски. И если можешь, то помогай. За последние годы он почти забыл эту простую истину.

После небольшого перекуса решили выезжать.

Глава 20

Мотоцикл с люлькой стоял в бывшей конюшне, накрытый старым брезентом.

— Раньше тут лошадка стояла, — сказал дед Пётр, стягивая покрывало. — Отец и я объезжали на ней свои угодья. А потом пришёл железный конь.

Он усмехнулся:

— С одной стороны — удобно. Бензином заправил и айда в дубраву. Но и минус был, да ещё какой. Эта тарахтелка всё живое распугивала. В лесу её за версту слышно.

Старик провел ладонью по баку:

— Приходилось хитрить. Мой теперешний ученик подсказал. Заводили мотоцикл подальше, где брать уже нечего было, а сами пешком шли в самые лакомые места для браконьеров. И знаешь — работало. Правда, недолго. Раскусили нас.

Брезент упал на землю.

Перед Кириллом стоял зелёный ИЖ «Планета‑5» с люлькой. Старый, но ухоженный.

— Машина надёжная, неприхотливая, — с гордостью сказал дед. — На низах тянет отлично. Для бездорожья самое то. Лет тридцать пять у меня, а может, и больше.

— На ходу? — спросил Кирилл, больше для поддержания разговора.

Старик фыркнул:

— Обижаешь. С полпинка заводится. Подсоби‑ка выкатить.

Они вытолкали мотоцикл из конюшни.

Пётр Петрович сел, повернул ключ зажигания и резко нажал ногой. Мотор сразу ожил. Железная лошадка бодро заурчала. Старик довольно ухмыльнулся:

— А? С одного пинка!

Он ещё немного погазовал, потом заглушил двигатель:

— Сейчас принесу сбрую. Куртки от пыли, очки и шлемы. Взнуздаемся — и в путь.

Поехали по знакомым леснику дорогам. Обходили дубраву по опушкам, ныряли в овраги, выбирались из низин. Кирилл воочию почувствовал, какой это тяжёлый труд — охранять лесные угодья.

Мотоцикл уверенно шёл по бездорожью, словно и сам помнил все эти тропы. Где‑то через час изнурительной езды они выехали на широкую дорогу. По обе стороны тянулись картофельные поля. Вдалеке пылили два картофелеуборочных комбайна, а следом за ними двигались грузовики.

— Перекур, — хрипло сказал дед Пётр, остановив мотоцикл.

Он снял очки:

— А ну‑ка, достань котомку с харчами. Степанида сунула тебе в ноги.

Кирилл только теперь понял, что пока он надевал «сбрую», Степанида незаметно уложила в люльку еду.

Домашняя снедь и две холодные армейские фляжки с квасом пришлись как нельзя кстати. После короткой трапезы путники заметно приободрились.

Дальше дорога стала ровнее. Скоро они выехали на бетонку. Теперь Кирилл понял, почему лесник называл её именно так: вся трасса до города была сложена из бетонных плит.

Пришло время прощаться. Кирилл вылез из люльки, медленно размял ноги и спину. Он не торопился. Намеренно тянул время. Ему не хотелось просто сказать «пока» и уйти. За эти дни старики стали ему почти родными.

Он подошёл к Петру Петровичу и крепко обнял его.

Кирилл уважал этого крепкого, не по годам живучего старика и чувствовал к нему почти сыновнюю привязанность.

— Огромное человеческое спасибо за всё, Пётр Петрович. Может… ещё свидимся.

Старик тоже обнял его. Крепко. По‑мужски. Потом тихо сказал:

— И тебе спасибо… сынок.

Он посмотрел Кириллу прямо в глаза:

— Иди вперёд. Не сворачивай. Первый круг ты прошёл. Самое главное еще впереди.

Помолчал:

— Прощай.

Они поцеловались.

Старик тяжело, по‑стариковски, забрался в седло, завёл мотоцикл и медленно поехал назад.

Кирилл Николаевич долго смотрел ему вслед, пока мотоцикл не растворился в сизой дымке над картофельными полями.

Глава 21

Машины, груженные блоками серого кирпича, шли с небольшим интервалом. Первые две не остановились. Третья затормозила, обдав Кирилла волной тепла и терпким запахом кирпичной пыли.

Кирилл открыл дверь. Из кабины доносился хрипловатый голос Юрия Шевчука. Водитель убавил звук.

— В город? — крикнул он.

— Да!

— Залезай!

В кабине было прохладно, работал кондиционер. По стенам висели фотографии эстрадных певиц.

Мускулистый шофер в тельняшке уверенно крутил руль.

— Турист? — спросил он с улыбкой.

— Вроде того. У родных недельку погостил.

— Хорошее дело. У меня отпуск только в октябре.

Кирилл обратил внимание на руки водителя. До локтей они были покрыты розовыми рваными пятнами.

— На флоте служил? — спросил Кирилл.

— Ага. На подлодке. Аккумуляторщиком. По тельняшке догадался?

Кирилл кивнул.

— Сам‑то служил?

— В ПВО. Под Кировом.

Через некоторое время водитель сказал:

— Слушай, я в город не заезжаю. Разгружаюсь на стройке и сразу обратно. Сейчас будет развилка — там тебя высажу. Оттуда сам доберешься.

— Спасибо. И за это выручили.

Кирилл полез в карман, чтобы расплатиться. Водитель махнул рукой:

— Не обижай, брат. Со своих не берём. Удачи тебе.

Поблагодарив, Кирсанов направился в сторону частного сектора, за которым уже виднелись высотки нового района.

Подойдя к автобусной остановке, переполненной молодёжью, он с удивлением отметил, что почти все стояли, уткнувшись в телефоны. Кирилл вспомнил о своём телефоне в сумке. Он давно разрядился. Зарядку он оставил в общежитии.

Прошла неделя. Нужно было позвонить в институт, сообщить об увольнении и выяснить, как оформить всё без возвращения. И ещё… нужно было позвонить Вике. Извиниться.

Он подошёл к ближайшему парню:

— Где тут можно купить зарядку для телефона?

— Идите прямо, не сворачивая. Выйдете на площадь. Упритесь во Дворец нефтяников. Напротив будет универмаг.

Площадь поразила Кирилла своими размерами. В центре возвышался монумент трудовому подвигу нефтяников города Отрадного.

Обойдя памятник по кругу, Кирилл увидел двухэтажный универмаг. Сразу было понятно: нефтяники строили всё с размахом. У входа толпился народ. Какой‑то клоун крутил фигурки из шариков. Очередь к нему была длиннее, чем к продавщице мороженого. Фасад пестрел рекламой.

Одна вывеска показалась Кириллу до боли знакомой. Он подошел ближе, поднял голову и прочитал:

«Время крутых подарков! Стань счастливым покупателем! Каждый тысячный покупатель сегодня получит топовые смарт‑часы в подарок!»

Кирилл замер. На плакате сияла всё та же акция. Текст был другим. Но почерк… почерк был прежний.

— Эй, земляк. Огоньку не найдётся?

За спиной прозвучал знакомый картавый баритон. Тот самый.

Кирилл медленно обернулся.

Перед ним стоял создатель умных часов — М. Х.

Маленький круглый живот, знакомая ухмылка, прищур. Было ощущение, будто он ждал его здесь. И в глазах его не было ни капли удивления.

— Вижу, ты оценил мой камбэк, — усмехнулся он.

Потом развёл руками:

— Знаю‑знаю, что скажешь. Прошлый товар не оправдал ожиданий. Но сейчас предлагаю новый, исправленный.

Он кивнул в сторону универмага:

— Этот город ещё не пуганый. Здесь я найду нужного кандидата.

Кирилл сузил глаза:

— Думаю, ты его уже нашёл. Просто лукавишь. Сам искал или сына подключил?

М. Х. ухмыльнулся ещё шире:

— На этот раз сам.

И, выдержав короткую паузу, сказал:

— А вот, кстати, и он.

Кирилл резко повернулся. И замер.

Перед ним стояла она.

У Кирсанова перехватило дыхание.

Из‑под модной шляпки на него смотрели огромные, до боли знакомые глаза. Те самые глаза, которые он безуспешно пытался забыть последние два года, заливая тоску водкой в холостяцкой квартире. Она почти не изменилась. Та же тонкая линия губ. Тот же прямой нос. Та же светлая прядь волос, выбившаяся из‑под шляпки.

— Кирилл?..

Её голос прозвучал тихо. Почти шёпотом.

Кирсанов медленно опустил сумку на асфальт. В голове мелькнула только одна мысль:

«Навигация умных часов всё-таки сработала».

Эксперимент завершился.

Начиналась настоящая жизнь.