Эхо города

Глава 1

Лучи раннего солнца пробились сквозь тонкие шторы и осветили мою комнату и меня, уже сидевшего на старой деревянной кровати.

Я проснулся больше часа назад из-за одного сна.

Был ли это просто сон или нечто большее, я понять не мог, но мог понять, что я его увидел неспроста.

Качели.

Вода.

Свет...

Он явно что-то значит.

Но что?

Что может значить сон, где я просто хожу по городу?

Может, мне надо пройтись по всем этим местам, и я пойму? Но что я могу понять?

Я не очень хотел сегодня выходить из дома, но нутром чуял, что неспроста увидел этот сон.

‒ Странно... Но вдруг сработает?

Я встал с кровати и направился умываться, а после, наспех съев бутерброд с маслом и колбасой вприкуску с клубничным вареньем (да, у меня странные вкусы), допил кофе и вышел из дома.

В подъезде пахло смесью лекарств и пирогов. Этот запах въелся в перила, ступени, в деревянный пол — во всё. Такие подъезды, которых в городе сотни, стали единственными местами, где осталась частичка прошлого.

Прошлого...

Далёкого, но тёплого прошлого...

Когда-то здесь ходили, медленно переставляя ноги, бабушки и дедушки, которые всегда радушно меня приветствовали, но сейчас...

Корча нос, я быстро спустился по старым ступеням, которые жутко скрипели при каждом моём шаге. Спрыгнув с последней ступеньки, которая была выше всех остальных, я подбежал к железной двери и легонько её толкнул. Она без сопротивления открылась.

Погасший и давно сломанный домофон мирно висел на наружной стороне двери.

На улице было тихо и свежо. Как и каждый день последние три года.

Прохладный ветерок, дувший с запада, где были видны трубы завода, возвышавшиеся высоко над крышами одиноких домов, покачивал верхушки деревьев, которые, казалось, были не против этого и покорно склонялись ближе к земле. С десяток ранних пташек шумно метались по облачному небу, ловя мошек. Пожухлая трава плотным ковром устилала землю и некогда хорошую дорогу. Поверх травы лежали листья, сотнями падавшие с деревьев.

Летом город бывал похож на огромную оранжерею, где повсюду, куда ни глянь, росли деревья, кусты и большие, очень красивые цветы, золотистая пыльца которых неделями витала в воздухе. В это время я сидел дома и старался никуда не выходить, ведь от этой пыльцы дышать становилось невыносимо. При каждом вдохе возникал приступ кашля. Правда, год назад я нашёл противогаз и парочку хороших респираторов, но в них было крайне неудобно, хотя несколько часов в них я выдерживал. Летом город по-настоящему оживал.

А сейчас хорошо — осень. Нет надоедливой пыльцы, нет непроходимых травяных джунглей, что окружали мой квартал, нет ярко-зелёных красок, что порядком надоели. Покой и умиротворение наступили с приходом осени, но вместе с ними наступили холода.

Котельная сама включалась каждый сентябрь и отключалась каждый апрель. Я несколько раз залезал туда, но никого не обнаружил. Как она работала без людей, я так и не понял.

Всё хорошо, только вот отопительные трубы не пережили прошлую зиму и полопались, поэтому приближающиеся холода меня сильно беспокоили. Можно было использовать электропечи, электричество появлялось с шести вечера и до семи утра.

И так было всегда.

Никогда ни одного сбоя.

Не знаю, откуда электричество, кто обслуживает подстанции и провода, но каждый вечер город озаряется сотнями огней.

Но... вдруг сегодня это закончится?

Я шёл сквозь высохшие джунгли, переступая и пригибаясь под толстыми ветками и стеблями травы, что любила виться вокруг фонарных столбов и залезать с них на чердаки домов, разрушая здания изнутри. Свой дом и прилежащую к нему территорию я регулярно вычищал от этой травы, но всё без толку — она вырастала снова и снова.

Я шёл по Советской в сторону проспекта Ленина, где я сверну к площади первооткрывателей — такой начальный маршрут был во сне. Десятки магазинов, расположенных на первых этажах зданий, тихо, почти устрашающе приглашали меня войти к ним внутрь, в темноту, в убежища собак и кошек, кому посчастливилось оказаться на улице в момент...

За три года я прочесал практически весь город и все магазины. Неизведанными частями остались окраины и частные дома в Юрматах. Туда я намеревался сходить в скором времени до зимы, ведь, думаю, там есть чем поживиться. Но сейчас я шёл в противоположную сторону, туда, где я бродил во сне.

Слева находился парк. Теперь это сплошные травяные джунгли, которые не пройти даже осенью и уж тем более летом. Но раньше... Раньше он жил. По узким дорожкам, пронизывающим весь парк вдоль и поперёк, ходили люди, ездили на велосипедах. С горок, радостно визжа, скатывались дети и бежали на качели, чтобы первыми их занять. Подростки сидели на скамейках, играли с мячом, громко и не всегда культурно общались, но жили.

Я остановился, открыл было рот, чтобы спросить, куда все подевались, но тишина не ответит. Я закрыл рот.

Не знаю, куда всё подевалось, я даже не помню, когда это случилось, хотя память у меня всегда была идеальная. Да и сейчас я могу с точностью сказать, где находится нужный магазин или квартал. Детство, юношество, отрочество отпечаталось в голове яркими и детальными вспышками, а потом провал... И снова краски, только последних трёх лет, проведённых в одиночестве.

Почему я? ‒ не знаю.

‒ Но знаю, что меня зовут Миша и я должен идти. ‒ Голос эхом раздался по всей улице, вторя мне.

Машины, брошенные где попало, покрылись толстым слоем вьюна и лоз, став холмами, которые приходилось обходить или забираться на них, что замедляло мой темп.

Так я однажды переоценил себя: ушёл далеко на север и не успел вернуться домой; пришлось ночевать в одном из зданий, где в скором времени сделал перевалочный пункт и небольшой схрон. Спросите меня, почему я просто не пошёл ночью, ведь есть фонари? Да, ночью всё освещено фонарями, но вот странные ощущения... не дают мне нормально путешествовать ночью.

С заходом солнца в груди появляется необъяснимая тревога, и я всем телом начинаю чувствовать опасность, хоть и никого, кроме бродячих собак, кошек и других животных из леса, нет.

Краснокирпичное здание напротив парка частично разрушилось под яростным напором растений, прорастающих прямо в стенах дома. На первом этаже некогда были парочка продуктовых ‒ их я вычистил в первую очередь. Теперь там пустые полки, темнота и трава, много, очень много травы.

Вскоре я поравнялся с церковью, золотые купола которой ярко блестели в лучах солнца, изредка выходившего из-за облаков. Растения странным образом никогда не захватывали купола, хоть сама церковь была полностью ими покрыта.

Бом!!

Моментально я выхватил из ножен длинный нож и спрятался за машиной. Звон колокола гулко разносился по городу, а в ушах продолжало звенеть. Бом! Бом! Бом!

Моё сердце колотилось быстрее, чем когда я встретил лося, разведывая окрестности. В висках пульсировало, а ноги сами собой задрожали. Я никак не ожидал, кто зазвонит в колокол! Никак! Что происходит? Кто звонил? Кто?

Зачем-то всё это время, пока сидел за машиной, я направлял остриё ножа куда-то вперёд, явно ожидая незнакомцев.

Но никого не было.

Ни через минуту.

Ни через пять.

Пришла только давняя подружка-тишина.

А с ней и спокойствие.

‒ О Господи! ‒ Я скинул рюкзак со спины и достал из него бутылку воды, сделал пару глотков и убрал бутылку обратно. Переведя дух, сказал сам себе: ‒ Что сидеть, пора в путь.

Я прошёл дальше, но в голове поселился навязчивый страх, что я не один. Рука раз шесть сама тянулась к ножу, однако я постоянно её отдёргивал.

Страх.

Во сне был страх...

Проспект Ленина был поделён на две дороги, между которыми пролегала длинная аллея, на которой росли некогда небольшие деревья. Но сейчас эти деревья стали высотой с трёхэтажку, и их ветки образовывали над дорогой две арки. Не спорю, летом тут красиво. А вот сейчас — не очень.

На дорогах было очень много машин, поэтому пришлось идти по аллее, где хоть и в огромном количестве сухих коряг и веток, но там всяко быстрее, чем лазить по машинами.

Где-то спереди залаяла собака. Я вновь полез за ножом, но лай прекратился так же резко, как и начался. За три года я привык к бродячим животным, но от любого шума отвык.

Почти полтора часа я пробирался сквозь растения по аллее, но вот, наконец, добрался до цели.

Первая важная точка моего сна.

Нож лёг в руку ‒ это на всякий случай, вдруг что произойдёт.

Площадь была условно разделена на две части: небольшой парк с дорожками и сама ровная площадь, где травы было не так много — всё же хорошо её когда-то давно сделали.

Невысокий навес, скрывающий ступени от дождя, покрылся, как и всё в этом городе, толстым слоем лоз, которые спускались до земли, перекручиваясь и создавая живую перегородку. Парк по периметру ограждали растения. Своими стеблями они создали большой купол, диаметром примерно в сто метров.

Я включил фонарик, который висел на груди, и, пригибаясь, прошёл сквозь завесу лоз внутрь купола. Спросите меня, почему я просто не обошёл парк? А я отвечу, что во сне я шёл именно сквозь парк.

Внутри было темно. Пахло сыростью, по земле бегали мокрицы и двухвостки. Фонарь слабо освещал пространство, но для меня хватало. Я осторожно пошёл вперёд, всё ещё держа в одной руке нож. Что-то мне подсказывало — здесь опасно. Справа от меня стояли различные лазилки, верёвки которых рассохлись и порвались за три года. Вместо них были натянуты лозы.

На секунду я закрыл глаза и увидел, как тут играют счастливые дети, как лазают по верёвкам, прыгают с невысоких прорезиненных холмиков, и, кажется, так будет всегда, но свет...

Слева от меня стояли качели — ржавые, сломанные качели, которые заскрипели...

Я повернулся в сторону, откуда донёсся скрип. В свете фонаря медленно покачивались качели, скрипя цепями. На сидушке кто-то сидел... Девочка лет семи в розовом свитере в горошек. Она посмотрела прямо мне в глаза и радостно улыбнулась.

Моргнул.

Нет.

Никого нет.

Показалось.

Да, точно показалось.

Качели не двигались.

Стояла гробовая тишина.

Я выругался себе под нос и продолжил путь. Пока шёл, в памяти всплыл образ той девочки. Я видел её, точно видел. Ещё до того. «Я просто устал», — успокоил себя, хотя сам был уверен, что со мной что-то не так. Ну нельзя видеть и слышать того, чего нет. Нельзя!

Деревянные ступени, пропитанные влагой, прогибались под моим весом. Осторожно ступая на каждую ступеньку, я наконец-то выбрался из купола и оказался на самой площади.

Солнце висело в зените.

‒ Как? Я ведь вышел всего часа три назад! Как я мог идти так долго? ‒ Мой голос сотряс воздух. Но ответа не последовало, лишь многократно повторённый мой голос.

‒ Как? ‒ недоумевал я и оглядывался по сторонам.

Я сидел на качелях-скамейке, куда помещалось человека два, и смотрел на пустынную площадь, лишь немного покрытую сухой травой. Ветер слабо дул в спину, унося жёлтые листья берёз в сторону некогда здания администрации.

Тревожа заржавевшие цепи, на которых висели качели, я медленно качался взад-вперёд. Рядом со мной лежал мой рюкзак, в котором помещалось много вещей, все свои пожитки я старался таскать с собой, за исключением тех случаев, когда отправлялся за разграблением магазинов. Я никогда не знал, что может понадобиться в путешествии по городу, поэтому таскал всё.

А когда-то мне хватало взять лишь телефон, банковскую карточку и ключи, чтобы погулять. Когда-то...

очень давно...

Я снова закрыл глаза на пару секунд, наслаждаясь свежим воздухом.

Мир ожил.

По площади пробежала собачка, виляя хвостом. За ней бежал её хозяин, пытаясь поймать конец поводка. Этим хозяином был я. Вокруг бродили люди. Подростки сидели на качелях. Дети катались на велосипедах, самокатах, роликах, уезжая от родителей, но вскоре снова к ним возвращаясь. Несколько молодых пар сидели на скамейках, рассказывая друг другу разные истории. Некоторым из них суждено обрести любовь с другим человеком, некоторые останутся вместе до конца своих дней, некоторые останутся одни.

Но где в этой истории я?

Куда бежал мой пёс и куда он меня привёл?

К любви всей моей жизни или к краху?

Я открыл глаза от того, что мою ладонь кто-то лизал. Машинально отдёрнув руку, я напугал собачку, шерсть которой во многих местах скомкалась, а в других вообще отсутствовала. Она, поджав хвост, убежала за столб, но буквально через полминуты медленно приблизилась ко мне и села, явно чего-то ожидая от меня.

Что-то в ней мне напоминало моего пса ‒ такая же маленькая, такая же пушистая и вислоухая, те же большие глаза, спрятанные за шерстью.

‒ Тузька!

Пёс радостно тявкнул и запрыгнул на меня.

‒ Тузька! Тузька, ты выжил. Ах ты моя псина. Нашёл хозяина. Радость моя! ‒ Он облизал всего меня, я ему не противостоял, чесал его за ухом и крепко обнимал. «Наконец-то! Хоть кто-то! Хоть кто-то из прошлого! Я не одинок, я не один! Ура! Наконец-то, наконец!» — радовался я, но внутри себя уже чувствовал, что что-то не так.

Лоз и травы не было...

Я проснулся. Солнце уже успело пройти три четверти неба и клонилось к закату. «Сколько я проспал?!» Оттянув рукав, увидел, что стрелки часов остановились на 13:33.

‒ Чёрт. ‒ Я постукал по циферблату. Механизм зажужжал, и стрелки пошли...

но в обратную сторону.

Страх пробудился во мне, но я смог его сдержать, хоть и не подавить до конца. В висках снова застучала кровь.

«Надо идти! Скорее!»

Закинув рюкзак на плечи, я чуть ли не бегом направился в сторону набережной — следующему важному месту. Она находилась в конце проспекта Ленина, с той стороны, откуда я пришёл.

Обойдя купол, я вновь оказался на аллее. До темноты, в лучшем случае, часа четыре, но, что хорошо, скоро должны включиться фонари. Не теряя ни секунды, я побежал.

Я бежал прямо по аллее, перепрыгивая через сухие лозы и корни деревьев, высившихся надо мной. Слева от меня печально и одиноко стоял огромный продуктовый магазин, продукты в котором испортились уже давно, а что не испортилось — я вытащил. Так что внутри него пусто, если не считать вездесущих растений.

До набережной около двух километров, что раньше мне бы не доставляло проблем пройти за двадцать минут, но сейчас... Сейчас мне надо управиться хотя бы за полтора часа.

Вскоре я пробежал перекрёсток с Советской, откуда шёл к площади.

Ещё через время пробежал Стахановскую.

На пустующее здание ДДТ, которое осталось по левую руку, я даже не обратил внимания. Чуть поодаль от ДДТ, на другой стороне дороги, расположилось здание Дома культуры, перед которым была ещё одна площадь, ныне так же, как и всё, захваченная растениями.

Статую Ленина на площади полностью обвил плющ, но очертания её хорошо просматривались. Плющ, на удивление, оказался зелёным — не высохшим.

Однако я бежал дальше, хоть изрядно выдохся.

Зажглись фонари, озаряя сумрак. Растения странным образом не закрывали сами плафоны и лампы на фонарях, лишь крутились вокруг столбов. Это я заметил ещё давно, но особого значения не придал — старался не гулять по вечерам, — а сейчас это оказалось очень кстати.

Пробежав первую гимназию, я перешёл на шаг — силы закончились. Пройдя как можно быстрее последний квартал, я оказался в сквере Трудовой Доблести — красивом месте, но для меня — только зимой, когда всё завалено снегом и ничего не отвлекает от созерцания неба и горизонта. Я посмотрел на часы, забыв, что они сломались, и увидел время: 10:05.

‒ Твою мать, больше трёх часов!

С одной скамейки, на которой, ещё когда были люди, я любил сидеть зимними вечерами и мечтать, смотря вдаль, открывался прекраснейший вид на завод соседнего города. Завод работал и сейчас — он, казалось, работал всегда. Дым от завода высоко поднимался в небо, а ветерок уносил его в сторону. У меня появлялась идея сходить в соседний город, вдруг там есть люди, но до туда я бы шёл очень долго, и одного светового дня явно не хватило, а ночь, как уже говорил, мне не по душе.

Через десять минут я уже стоял на ступеньках лестницы, что вела вниз, на набережную. Ноги повели меня по ней.

Я спускался и вспоминал, как раньше так же спускался, наслаждаясь горизонтом, по дорожкам ходили немногочисленные люди, подростки сидели на скамейках в тёмных частях набережной и разговаривали, а река неспешно несла свои воды туда, где я никогда не был, туда, где уже не окажусь...

Вскоре я уже сидел на полуразрушенном деревянном пандусе прямо рядом с водой. Ночь наступит с минуты на минуту, в груди рождался страх, но в этот раз он не был таким сильным, как в остальные разы, поэтому я не обращал на него внимания и просто смотрел в воду, где видел себя и её...

Мы сидели, обнявшись, и смотрели на реку. Нам было плевать на всех, мы были вместе.

‒ А я тебя люблю сильнее, ‒ сказала она, поддразнивая меня.

‒ Нет, я.

‒ А я говорю, что я. ‒ Она рассмеялась, а потом резко стала серьёзной. ‒ Ты будешь меня любить, если я умру или со мной что-то случится?

‒ Всегда, ‒ сказал я тогда.

А сейчас добавил шёпотом:

— И навеки. — Слеза упала в воду, издав тихий плеск.

Теперь часть меня — часть реки.

Сзади послышался шорох — кто-то шёл, вероятно, какая-то зверушка. Кто-то мягко обнял меня. Я дёрнулся и резко обернулся — никого не было.

Я сидел, обхватив руками колени.

‒ Неужели я должен был вспомнить её? Нет, точно нет. Ещё не всё. Во сне ещё оставалась аллея на Стахановской. Да...

Совершенно не боясь ничего, я спокойно брёл по городу в сторону следующей точки. По каким улицам иду, я не замечал — просто шёл. Я устал, просто устал — ноги болели, голова болела, всё замёрзло, душа болела, и от этой боли не мог никуда убежать.

Часы показывали 3:41, но всё ещё шли назад. По ощущениям, сейчас было около полуночи.

А страха нет.

Странно...

Будто...

В этот раз я шёл по другую сторону центрального парка. С этой стороны оказалось всё ещё хуже — лозы и вьюны свили из себя высокую и плотную стену, сквозь которую ничего не было видно. Но блеск куполов церкви на соседней улице я заметил легко.

И как в прошлый раз, они зазвонили, но два раза. Бом! Бом!

Я не прятался, я будто был уже готов к этому, поэтому, даже не останавливаясь, пошёл дальше.

А по мертвенно-тихому городу разносились громкие удары колоколов.

Бом!

Бом!

В голове в такт ударам пульсировала кровь. Но я ни о чём не думал — чем больше думал, тем тяжелее становилось, и силы быстрее покидали меня...

Часы пропищали 00:00.

Я стоял на заросшей аллее. Белый свет фонаря мягко освещал меня. Со стороны могло бы показаться, будто светится моё тело, но на самом деле это был фонарь.

Я смотрел на свет, а он — на меня...

Вдали зазвенел колокол...