Его душа

Глава 1

День заставил девушку устать, понервничать и опустить руки. Всё разом. Планы рушились, надежды утопали в страшной реальности. Казалось, что весь мир ополчился на неё одну, на маленькую хрупкую молодую девочку, что так мечтала о крутых высотах, на деле оказавшихся просто напросто недостижимыми. Она больше не могла бороться. Она устала сражаться с проблемами, которые, словно оползень, с головой накрывали не столько её уставшее тело, сколько саму её душу, с годами терявшую своё золотое блестящее свечение.

Миранда шла по дороге, засыпанной первым лёгким ноябрьским снегом, который, как покрывало, за час накрыл одинокие тёмные улицы. Снег приятно щипал это потерянное и обречённое лицо. Он пытался дать надежду. Последнюю надежду, которая должна была затмить собой ту, что умерла сегодня, в этот первый холодный день. Снег лишь неприятно холодил, покалывал, неприветливо грыз уставшее лицо. И только сон теперь мог спасти Миранду…

Работа не ладилась. Проекты закрывались, финансирование снижалось, а поддержки от ещё недавних партнёров ждать больше не приходилось. Голова кружилась всё чаще, тело болело, Миранду всю знобило на этом трескучем морозе.

— Чёрт, вот бы до дома добраться побыстрее. Эта погода — она так похожа на ту бурю, что накрыла мою душу… Всё ужасно, всё просто ужасно!

Она непроизвольно поднесла свои тонкие белоснежные, словно мягкий пушистый снег, порхающие ручки к лицу и зубами вгрызлась в длинные розовые ноготочки. Её нервы сдавали, а беспокойство грызло, будто стая голодных собак, вцепившихся в сдавшуюся и смирившуюся со своей участью обречённую жертву. Она чувствовала себя именно такой. Она больше не могла воевать. Она больше не могла идти в бой…

Дом был уже близко, но даже настолько положительный момент не мог заставить улыбку расслабить это напряжённое и бледное лицо. Редкие машины, громко бибикая в тихих пустых переулках, проезжали вдоль простой белоснежной дороги. Вихрясь и ярко-ярко искрясь, пушистый ковёр накрывал собой всё больше и больше похолодевших улочек, накрывал их всё быстрее и быстрее, заставив маленькую на фоне этого громадного города хрупкую девушку поёжиться да плотнее зарыться в развевающуюся на ветру толстую курточку.

Миранда была раздавлена, разбита, будто бы ненавидима каждым сантиметром этого жестокого мира. Личная жизнь складывалась как карточный домик, с родителями не выходило ни единого нормального диалога, друзья смеялись над её бесконечными неудачами, а о работе и вспоминать не хотелось. Всё стало серым, скучным, безрадостным, а её пламенную добрую душу сковала толстая корка крепкого трескучего льда. Жизнь словно бы остановилась. Остановилась, чтобы сбросить Миранду со своей шахматной доски.

Дом был прямо перед носом то и дело вздрагивающей да еле бредущей на подкашивающихся ногах красивой девушки. Но она чувствовала только отчуждение и неожиданно нахлынувшие волны раздражения, злости… Миранда почти ненавидела свой родной дом! Для неё он давно стал местом ссор, раздоров, горя и плача в закрытой узкой комнате. Только сестричка, приехавшая на днях, пыталась помочь разваливающимся отношениям, полностью вернуть которые уже было, наверное, невозможно.

Невольно её и без того мелкие шажки замедлились ещё сильнее, ступая по хрустящему белоснежному снегу всё реже и реже. Миранда одновременно мечтала об уюте, сне и поддержке, в ту же секунду прекрасно осознавая недостижимость всего этого в этих сложенных из кирпича адских стенах. Родной дом казался местом ещё более худшим чем офис, в котором она работала и в котором так мучилась уже долгие три года. Дом отталкивал, парень издевался, и только сестричка могла помочь. Только любимая с детства сестра могла вытащить Миранду из заволакивающих в свои недра зелёных болотных вод.

Холодок пробирался под одежду, нежно холодя да щекоча её слабое тело. Фонари бросали на снег свой тёмно-оранжевый свет, метель кружилась в воздухе, одеялом ложась на одиноко стоявшие рядом с домом бесчувственные машины. Миранду вдруг охватил небольшой предательский укол зависти. Вот бы и она была грудой железа — без чувств, эмоций, усталости, желаний… Этот вечер был холодным и никого непрощающим! Этот вечер сковал её сердце крепким жгучим морозом, таким же, каким сейчас сковывались машины, дороги, деревья, проходящие мимо люди! Зима становилась единой с Мирандой, а непогода настигла её именно в самый отчаянный период этой недлинной, но сложной, непредсказуемой и утомляющей жизни.

— Что же происходит то со мной? Работа меня давит, как ненужного жука, друзья отворачиваются, отношения не складываются, а собственный дом становится таким далёким и чужим… Во мне ли дело? Или жизнь меня на прочность проверяет? Если так, то молю о прекращении этого кошмара. Я сломилась много быстрее, чем рассчитывала. И только последние родные с детства люди могут помочь мне… — Миранда смотрела на простой кирпичный высотный дом, сейчас утонувший в метели, потерявшийся в ней, буквально в ней растворившийся. Девушка смотрела на него, дрожа и по-прежнему не решаясь отворить похолодевшую парадную дверь. И только лишь воспоминания о беззаботном хохоте в прошлом миниатюрной и бесконечно любимой сестры заставили Миранду совершить последние шаги к парадной, слушая хруст белого покрывала под своими нерешительными шагами.

Рука потянулась к двери и та отворилась, тут же приглашая Миранду в тёплое просторное помещение. Девушка перешагнула порожек и крепко-крепко закрыла парадную дверь, напоследок успев ещё раз пройтись взглядом по стремительно танцующим в воздухе снежникам.

В подъезде было комфортно и уютно. Тишина ласкала уши, тепло согревало закостеневшие на холоде пальцы, а ноги потащили истощённое тело в квартиру, громко отстукивая мерный ритм тяжёлыми чёрными высокими ботинками.

Мягкий оранжевый свет падал на её мокрые одежды, скользил по шероховатым стенам, отражался в холодных окнах, густо залепленных белым пушистым снегом. Мягкий оранжевый свет заполнял собой подъезд, порою настойчиво моргая, как в страшных-страшных фильмах. Однако Миранда, черноволосая, убитая проблемами да переживаниями красавица, не обратила на дорогу до квартиры ни малейшего внимания.

Скучающе и апатично вставив ключ в замочную скважину, провернув его пару раз до щелчка, девушка повременила входить в собственную квартиру. Волнение охватило её сердце, враз заставив забыть все тяготы ужасного дня. Волнение непонятное, обычно ей чуждое, но сейчас яростно вспыхнувшее в её сердце, разбивающее любой лёд, превращая недавний снег, накрывший её душу, в холодную кристальную воду. Её руки невольно задрожали, а голову неприятно закололо, однако Миранда никогда ничего не боялась. Она распахнула дверь и вошла внутрь, позволив голодному проёму квартиры с аппетитом и чавканьем проглотить красивую женщину.

Дома плавала густая тьма и гробовая тишина, и только где-то вдали светился тусклый мигающий свет. Никто Миранду не встречал — ни парень, ни сестра, на помощь которой девица рассчитывала больше всего. С сестрой они могли бы вместе присесть на краюшек дивана, поделиться друг с другом самыми тяжёлыми проблемами, крепко-крепко обняться, создав единое целое, а потом в дело бы пошли сериалы, музыка, игра в карты, которые они так любили раскладывать в детстве. И их улыбки лечили бы раны друг друга, заставляли бы их затягиваться, вместо боли оставляя только лёгкое пощипывание.

— Кто-нибудь дома? Анжелина? Ты меня слышишь? — голос Миранды в клочья разорвал воцарившуюся в доме тишину. Девушка надеялась поскорее обнять свою сестрицу и, как маленький сопливый ребёнок, аккуратно поплакать ей на дружеское родное плечо. Миранда чувствовала грызящее одиночество. Мир продолжал испытывать слабенькую девушку на прочность… — Адам? Ты где? — переставая что-либо понимать, истерично крикнула Миранда. — Неужели дома никого… Не может быть… — почти шептала про себя черноволосая красавица, медленно начиная ступать на паркетный пол, поразительно скрипящий в этакой тишине.

Дом молчал, пытаясь казаться пустым, навсегда покинутым и одиноким, словно бы погибшим под плотной белой пушистой шубой. Однако, Миранда чувствовала, что всё совершенно не так. У Адама и у тем более приехавшей погостить с другого города Анжелины никаких дел в городе не было и сейчас быть просто не могло. Весь сегодняшний день за считанные минуты с головой потонул во внезапно нахлынувших переживаниях и ужасе…

— Дома кто-нибудь есть? Ответьте же, хоть кто-нибудь, ответьте мне! Адам, любимый, ты где? Ты в комнате? — так и не раздевшись кричала Миранда, то и дело прислушиваясь к гнетущей тишине да не шевелясь, чувствуя тревогу и неожиданно заболевший от страха живот. Что-то было не так, что-то происходило в этой таинственной злой тишине…

Миранда расстегнула свою куртку, одним осторожным движением стянула её и повесила на крючок, через минуту так же осторожно снимая высокие, чёрные, блестящие и мокроватые от стремительно тающего льда ботинки, тихо ставя их в пыльный угол потонувшего во мраке коридора. На цыпочках девушка начала двигаться по собственной квартире, которая стала казаться такой дикой, неизведанной, незнакомой, далёкой и будто бы ни родной, совершенно ни тёплой…

— Анжелина? Сестрица, ты в уборной? Отзовись! — изредка кричала девушка, медленно продвигаясь по тёмным лабиринтам. — Может, она спит, а может отошла вместе с Адамом куда-нибудь прогуляться… Да, наверняка гуляют, встречают первый снег…

Версии звучали одна хуже другой. Сами по себе вполне обычные, на деле же они оказывались такими странными, чужеродными, невозможными. Живот болел всё сильнее, спазм усиливался, виски заныли, горло предательски пересохло, а глаза судорожно пугались каждой длинной тени, протянувшейся от одной стены к другой.

— Нет-нет-нет! Всё не то! Всё не правдоподобно! Я не верю. Они должны быть здесь, в этих четырёх стенах… Должны быть, должны… Адам! — продолжила свои попытки Миранда, сейчас даже надеясь побыть в обществе своего парня. Хоть узнать что с ними всё нормально. Хоть наконец раскрутить этот болящий жирный замотанный клубок, плотно умещающийся в животе. — Сестра! Отзовись! Анжелина!

Тишина всё ещё витала по этому спёртому воздуху. Тишина всё ещё оставалась наедине с Мирандой. Тишина, на фоне которой внезапный шорох прозвучал как гром среди ясного неба. Потом лёгкий стук по свежему дереву эхом прокатился под деревянным потолком, словно подзывая, маня к себе, приглашая в главную комнату. В доме было нечто, дом был далеко не пуст, Миранда не была в нём одинока. В комнате что-то творилось, что-то находилось, что-то такое, что упорно молчало и словно бы звало к себе, в свои ловко расставленные сети. И девушка шла. Широко распахнув глаза, не контролируя дыхания, дрожа всем телом, и одновременно уверяя себя в том, что всё хорошо, всё будет хорошо, ничего страшного за дверью не было и быть не могло. И её ждали, а она всё равно боялась. Боялась встретить совершенно не те знакомые добрые родные лица…

Дверь была прямо перед её носом. За ней явственно слышались шорохи, постукивания, а порой казалось, словно кто-то перешёптывался. Ужас внезапно начинал спадать, перерастая в кипящий да сносящий всё на своём пути первородный гнев. Шорохи, скрипы, а может… Да-да, Миранда совершенно точно слышала стоны. Блаженные, страстные. Их тела наверняка прикасались друг к другу, их языки наверняка сейчас сплетались… И они наверняка слышали приход враз покрасневшей Миранды, но не остановились. Ни на секунду, ни на миг.

— Изменники! Я же доверяла им, любила, мне была нужна их помощь и поддержка, но даже они предпочли отвернуться от меня и злостно предать! Я не прощу их, не прощу… — её руки тряслись, девушка хотела ударить, разбить, повредить, покричать… Вся жизнь рушилась как карточный домик, теперь уже окончательно и бесповоротно. То был конец её жизни. Её душа распадалась, гнила, страх и ужас давно покинули её, и теперь оставалась только ненависть да отчаяние. Её рука, потянувшаяся к круглой дверной ручке, словно тянулась к надежде, к последнему свету в этой жизни, к последней хорошей мысли, на которой всё ещё держалась её потрескавшаяся, холодная, занесённая тяжёлым холодным снегом душа. — Изменники, твари, предатели! Я же верила вам, верила всегда, вы были последним моим маяком, моим светом… Я вас никогда не прощу, знайте это!

Дверь приоткрылась, проливая тонкую полоску света на покрытый густой тьмой скрипящий пол. Комната светилась, словно яркий маяк, озаряющий холодную беспощадную ночь. Комната светилась, приглашая Миранду наконец войти внутрь и встретиться лицом к лицу с вероятным концом её хорошей жизни.

Она окончательно отворила дверь одним уверенным движением. Она не хотела смотреть на это, но была обязана узнать всё здесь и сейчас. И неважно что произойдёт дальше — пути назад больше нет и не будет. Только — правда, только — окончательное разочарование. Этот день растоптал все её надежды, мечты, желания, стремления. И всё было уже позади. Разочарования двигались тенью за её спиной. Тенью неотступной, непонятно откуда появившейся, зловещей и желающей поглотить всю душу Миранды. Всю добрую, светлую и наивную душу этой девушки…

Её глаза, круглые и навыкате, широко распахнутые от ужаса, быстро оглядели комнату. Тело впало в анабиоз и только тяжёлое дыхание вырывалось из её приоткрытого рта. Ужасы стали реальностью. Кошмары воплотились в жизнь. Но всё было не совсем так, как она думала изначально, всё оказалось по-другому.

— Адам! Т-т-ты… — руки Миранды прикрыли рот, из уголков глаз ручейками покатились горькие слёзы. Она мечтала проснуться, либо стереть этот день из своей жизни. Её душа держалась, но трещины всё ещё змеями ползли по ней, норовя окончательно разделить её на части, уничтожить

То что она видела было картиной будто бы из другой реальности. Всего этого просто не могло быть, просто не могло! Это наверняка плоды её сознания, наверняка последняя картина её умирающей души. Лучше бы измена, лучше бы они лежали на мягкой просторной кровати, чем всё это… Чем лужа крови и стеклянные безжизненные глаза Анжелины, для которой этот день стал последним. И ведь не только для Миранды сегодня наступали тяжёлые времена. Сколько таких историй во всём мире произошло в последние часы?

Он улыбался. Улыбался как полоумный маньяк. И Миранда никогда бы и во сне не представила это безумное лицо и этот тупой, но окровавленный нож, с которого капали тяжёлые кровавые капли — всё это точно было сном, картиной из несуществующей реальности, обманом и придуманным образом, сгенерированным мозгом Миранды. И не стоял любимый парень около холодного трупа её сестры. И не рушилась жизнь Миранды за один день, не оставляя даже проблеска надежды…

Свет был так ярок, после темени тихого коридора. Несчастное обмякшее тело Анжелины, что приехала просто погостить к своей сестре и встретила здесь лезвие ножа, грустно покоилась в кровавой луже. Её руки лежали вдоль тела, её довольно миленькая упругая грудь больше не двигалась. А душа — душа остановилась вместе с сердцем, умерев от сверкающего ножа казавшегося умным, светлым, добрым и совершенно простым человеком — Адамом.

— Любимый… Что ты наделал? Боже, зачем же… Моя сестричка, хорошенькая… — ужасалась Миранда, боясь сделать даже мимолётное лишнее движение. Она и впрямь смотрела на труп. На труп родного с самого детства человека. И она рыдала. И она тряслась. И она вдруг поняла, что её день был уж не таким плохим. Миранда всё ещё была жива, могла двигаться, дышать, она могла жить и ничего хуже смерти в мире больше не существовало…

Адам бросил нож в сторону и тот со звоном чиркнул по стене. Улыбка, белые зубы, глаза, в центре которых пылал огонь — огонь убийцы.

— Ты убил человека. Моего… Моего родного любимого человечка… Я была с ней с самого детства, я делилась с ней проблемами, желаниями, мечтами… Зачем? Адам, скажи мне… Ты убийца? — она вдруг захотела отвернуться и бежать, бежать, бежать. Хоть он и бросил нож на паркетный пол, хоть он и не собирался убивать Миранду, девушку всё равно обуяли ранее невиданные страх, ужас и омерзение. Она отчаялась, она возненавидела Адама за этот страшный миг. Миг, когда её душа издавала последний предсмертный стон. А после ничего не было. Была лишь одна только боль.

— Прости меня, Мирандочка. Моя любовь, моя светлая девчуля. Я должен был так сделать, я был обязан…

— Убийца! Убийца! Жалкий подонок! — девушка нащупала телефон и ловким движением достала его, уже готовая связаться с полицией. И главное, чтоб её парень вновь не посмел бы взяться за буро-красный нож, такой же холодный, как неподвижное тело родного человека, красивой девушки, сестры, что всегда стремилась поддержать, помочь и спасти Миранду. — Она тебе что-то сделала? За что ты прикончил её? Скажи мне, не молчи… И не думай что я прощу тебя! Никогда! Ты ответишь за предательство! Я отомщу за Анжелину, непременно отомщу. Я не дам её светлой душе мучаться, я не позволю!

— Я не хотел совершить зло. Я просто задался вопросом — какова твоя душа? Сможешь ли ты сесть за это убийство ради спасения меня? Пожертвовать собой, пожалеть меня, раскрыть мне себя настоящую. Только после этого я пойму кто ты такая, Миранда! — восклицал восторженно-радостный Адам, которого сейчас не узнал бы ни один его даже самый близкий друг.

— Я и не замечала какой ты безумный, больной и чёрный изнутри! — почти прорычала девушка, наконец набрав в телефоне заветные цифры. — Ты убил её ради этого? Уничтожил эту светлую душу, прервал дыхание моей сестрички ради какой-то безумной глупости?

Она начинала выходить из комнаты под неотступным взглядом башенных, как у собаки, но одновременно довольных глаз Адама.

— Ну же, сядь в тюрьму за меня, раскрой мне свою душу, покажи свою любовь и свой свет! Я прошу тебя! Твоя сестра умерла ради нашей с тобой любви! Она умерла ради правды, ради твоей души! — этот черноволосый, крепкий мужчина был невменяем и лепетал какой-то несвязный бред. Миранда же, по желанию Адама, должна была доказать, признать что убила свою сестру сама, сдаться в руки правосудию. И ведь только тогда их с парнем узы стали бы в разы сильнее. Именно на это безумец и надеялся, он верил в эту странную и безумную идею своего больного мозга. — Что ты делаешь? Ты не любишь меня? Шмара, ты врала мне? — Адам перешёл на крик, начиная впадать в отчаяние. Она не могла пожертвовать, она не могла показать яркую заснеженную белизну собственной души.

И Миранда всё пятилась, покуда не отошла к середине залитого густым мраком коридора. Она нажала на вызов, лёгким покашливанием проверяя свой дрожащий испуганный голос. В трубке раздались гудки…

***

— Человек может выглядеть как угодно. Он может быть красивым, может быть уродом с рождения, может иметь совершенно другой цвет кожи. И всё это не будет столь важным. Главное — его душа, что теплится внутри и бьётся в такт сердцу. Только её свет может спасти человека, только её сила позволит ему найти настоящих друзей, — приговаривала женщина, поглаживая спокойного, умиротворённого, короткостриженного мальчика, запуская свою нежную ладонь в его чёрные волосы. Мальчик слушал свою любимую мамочку. Он слушал и порой даже улыбался, запоминая мелодичный женский голос самого близкого человека в его жизни.

Годы шли. Месяцы сменяли друг друга. Брат и сестра, уже подросшие, такие смешные да ещё и оба чёрненькие, бегали по разукрашенной гирляндами комнате. Отовсюду слышалась задорная новогодняя музыка, телевизор трещал от зажигательных передач, а дети хохотали, кружась вокруг высокой разноцветной ёлки.

— Я быстрее! — крикнул маленький Адам, резко разворачиваясь и стремясь удрать подальше от своей сестры. Та, уже замаявшись и теряя часть новогоднего настроения, начинала останавливаться, жалобно признавая:

— Всё… Всё… Братик, ты победил! Я сдаюсь!

Адам ещё какое-то время носился, потом всё же тормозил и надменно осматривал упавшую на пол сестричку:

— Ты просто сдалась. Я думал мы сможем играть ещё приличное время, — расстроенно заявил брат, медленно садясь рядом и беря девчулю за её миниатюрную ручку, такую же нежную, ласковую, родную и добрую, как у матери. Она вообще была так на неё похожа… Адам любил сестру. Любил как маму. Любил эту смешную улыбчивую девочку. Любил эти сверкающие волосы, цвета вороньего крыла. — Давай обнимемся! — с улыбкой предложил Адам и девчушка, особо долго не размышляя, крепко-крепко обняла своего брата. Родного, любимого, единственного. Они обнялись, понимая что надёжнее и лучше друг друга они не найдут уже никогда.

Праздник в этом году был ярким, запоминающимся и относительно счастливым. Гирлянды, повсеместно сверкающие разноцветными огнями, высокая ёлка и любящая мать, хлопочущая над длинным пока ещё довольно пустым столом. Братик и сестричка сидели рядом друг с дружкой, обычно неугомонные и бешеные, а сейчас вполне себе примерные и счастливые. Они держались за ручки и чувствовали между друг другом связь, что была теснее и крепче любой другой связи. Дети были единым целом. Единым целом не только между собой, но и с их матерью, душевной милой женщиной, которая всегда пахла так вкусно и по-домашнему уютно… Перед праздником она нарядилась так ярко и роскошно, что радостные дети заулыбались ещё шире. Их лица начали сверкать ещё пуще, чем блёстки на платье матери. Женщина присела рядом с ними, обняла, вдохнула аромат шампуня, которым они помыли свои пышные волосы:

— Я так счастлива, так счастлива только потому что вы у меня есть, дети! Спасибо… Простое спасибо, любимые! — так они и сидели, чувствуя взбудораженные души внутри друг друга. И только праздник витал в этой огромной комнате. И только праздник позволял вспомнить о тёплых невидимых связях, которые соединяли каждого из них.

Их души сплелись — души родные, светлые, добрые. Их души сплелись, чтобы Адам своей проворной рукой, тихонечко нащупывая, внезапно стал пытаться потрогать, найти, увидеть их. Он внезапно захотел посмотреть на душу, оценить её и улыбнуться. Ведь душа должна была быть прекрасна, мама говорила это и мама говорила так даже чересчур часто…

Время шло, менялись и сказки на ночь. Золотые рыбки, говорящие мухи да коты на деревьях — заботливая мать старалась рассказывать истории всё более разнообразные и не менее захватывающие. Она умела рассказывать, чего уж там:

— Он же хороший был, да? — удивлялся сын, забавно положив голову на её тёплые ноги.

— Конечно, хороший. Очень добрый, мужественный… С красивой душой, как у богатыря, — улыбалась мать, поглаживая Адама.

— Красивой душой? Очень красивой?

— Самой-самой красивой. Потому то он и пожертвовал собой. Раскрыл свою душу, показал себя, спас всех этих людей, — приговаривала мать, понижая голос, дабы сынок наконец смог бы уснуть и отправиться в чудесный мир сновидений.

А Адам засыпал. Засыпал, пытаясь представить наяву всё сказанное мамой. Пытался представить и искренне улыбался получавшейся чудесной сказке…

Тот день наконец наступил. Тяжёлая работа была позади, впереди был самый обычный медленно текущий вечер: крики детей, готовка, уборка, а потом и сказка на ночь. Женщина всегда старалась привить детям с самого раннего детства всё самое светлое, что только могла. Она мечтала увидеть в будущем образованных, вежливых, учтивых, понимающих и мудрых людей. Она мечтала воспитывать их души, формировать из них нечто прекрасное и чудесное. Она хотела, чтобы те ярко светились внутри них. Она мечтала о многом, об ещё очень многом…

В тот вечер она разулась гораздо медленнее, пытаясь услышать хоть малейший шорох из комнаты самых близких ей людей. Однако квартира молчала, молчали и стены, и несчастная женщина внезапно запаниковала, нехотя хватаясь за волосы и постоянно пощипывая свою кожу, словно бы желая в поту проснуться на кровати, резко понимая, что всё происходящее лишь сон.

Всё же было хорошо. Всё должно было быть в порядке. Адам же умница, он же повзрослел и начал становиться в этом доме хозяином. Она знала это, знала, но её сердце всё же начало свой стремительный разбег, а виски заболели будто после удара тяжёлым молотом.

Женщина, любящая мать уже подходила к двери, по-прежнему полная надежд на лучшее. Спят, молчат, заняты своими делами — все эти положительные мысли роились в её голове как пчёлы, но сердце не принимало во внимание чудные образы мозга. Сердце нельзя было обмануть. Тревогу нельзя было снять лживыми надеждами.

Её рука дотронулась до ручки, не в силах распахнуть деревянную родную дверь. Женщина боялась, дрожала и просто молилась, пытаясь прислушаться к любому звуку и найти в привычном шуме голоса собственных детей. Любимых детей, самых счастливых, беззаботных и радостных в мире.

Мать перевела дух и с моральным усилием заставила себя отворить дверь. Та тихонько скрипнула, позволяя глазам женщины окинуть всю картину, всю полностью, без каких-либо пятен и слепых зон. Любящая мать увидела сразу всё и кадры эти буквально впились в её несчастное сознание как острые ржавые гвозди.

— Что у вас случилось? Адам… Адам, ответь мне. Не опускай голову! — дрожащим голосом приговаривала женщина, хватаясь за высокий комод, цепляясь за него как за последнюю надежду. — Что с ней?… Почему, мальчик мой?

Адам не плакал. Его лицо было сухо, руки не дрожали, даже голос был твёрд. Мальчик только грустно пожал плечами:

— Я не хотел чтобы всё так получилось. Правда, мамочка, ты простишь меня за это? — мёртвым голосом извинялся парень, так и не проронив ни единой слезинки. — Я мечтал, мечтал об этом. Я хотел увидеть душу любимого мне человека. Рассмотреть её, прикоснуться… Я же не хотел убивать, я не убийца! — Адам всё же волновался. Волновался, ибо так и не нашёл внутри своей сестры той самой светлой ангельской души. Он нашёл лишь кости, кровь, лёгкие, сердце. Он нашёл лишь омерзительное мерзкое человеческое нутро, противные органы и больше ни капельки святого…

Она спокойно себе лежала на окровавленной кровати. Обездвиженные руки свисали с самого краюшка, грудь была разворошена: рёбра торчали в обе стороны, поднятые над истерзанными внутренними органами, среди которых Адам надеялся найти, увидеть и потрогать добрую душу, которую так сильно любил. Вскрытая черепная коробка и ручейком текущая кровь — мама больше не могла смотреть на погибшую девочку. Она зажмурилась и заплакала горькими слезами, больше не смотря на этот чудовищный мир и где-то внутри ненавидя мелкого убийцу. Этого больного потрошителя, что только казался ребёнком, а сам стоял сейчас спокойный, будто бы лишённый частички хоть чего-то человеческого. Адам был не такой. Этот парнишка был совершенно другим человеком и будто бы непохожим на самого себя.

— Ну мам, ну прости. Я же просто хотел посмотреть, взглянуть… Ну ты же мне сама рассказывала, ну мама…

— Да, рассказывала, — ревела женщина, падая на колени и закрывая лицо своими нежными руками. — Я же добру учила, сынок. Учила добру, пониманию, учила любви. Но ты же… Зачем? Она же была твоей дорогой сестрёнкой. Близким человеком… Неужели ты не любил её?

— Любил, потому я так сильно хотел увидеть её душу. Но в итоге… Мама, почему она так ужасна? Внутри она же чудовище, ужасный и мерзкий монстр… Но ты же говорила о прекрасной душе, мама…

— Моя дочь была светлой. Она была светлой! О какой мерзости ты говоришь? И у неё была душа, была!

— Но я её так и не нашёл. Увидел только эту мерзость, своими руками копался в крови, органах, перебирал кости… А я любил её, любил искренне. Поверь, мама!

Женщина лежала на полу, горько плача и дрожа как осиновый лист. Телефон покоился в её дрожащей руке. Женщина уже слушала долгие гудки, заплаканными, грустными и потерянными глазами смотря на всё ещё любимого сынка:

— Я сделаю это ради тебя. Именно это будет доказательством существования яркой и доброй души… Ты меня слышишь, Адам? Я сделаю это лишь для тебя! Я докажу тебе, что душа у человека есть! Я исполню твою мечту, сынок, — плакала женщина, слушая голос по ту сторону трубки, а потом заплаканным голосом отвечая. — Полиция, я убила свою дочку.

Адам распахнул глаза. То было единственное проявление эмоции за весь этот долгий ужасный вечер. Он впервые что-то почувствовал, его загрызли горечь и отчаяние:

— Мамочка, что ты делаешь? Зачем, я не хочу терять Вас…

— Да, вам не послышалось. Я убила собственного ребёнка! Забирайте меня! Я напишу чистосердечное, с таким грузом жить я больше не смогу!

Она тогда ему показалось такой светлой, ясной и доброй. Словно душа её широко распахнула крылья, превратилась в ангела, по-настоящему раскрылась, воспарила над полом этой небольшой комнаты… Мама столько сделала ради него. Положила на кон свою жизнь, почти сразу простила жестокое убийство и лишения, которые принёс ей Адам. И мальчик помнил жертву своей мамы. И мальчику действительно показалось, словно тогда он увидел истинную форму и цвет человеческой души…

***

Она крепко-крепко сжимала телефон в своей руке. Полиция уже была в пути. Полиция уже на всех порах летела по трескучему морозу, по чудовищной метели, намереваясь задержать страшного убийцу, что прервал жизнь другого человека без всяких на то внятных адекватных причин.

А сам убийца зверем смотрел на пятившуюся Миранду, на любимую женщину, на красавицу, на самого близкого человека, с которым он мечтал воспитывать детей и жить, не зная ни горя, ни печали:

— Предала… Ты меня предала… Мерзкая дрянь! — кричал разозлённый Адам, не смея шелохнуться и как статуя возвышаясь над холодным трупом несчастного, убитого совершенно не за что, жизнерадостного и хорошего человека. — Я думал ты как моя мать — добрая, светлая! Я думал ты — ангел во плоти! Я думал, что твоя душа чудесна, неповторима, я думал, что ты любишь меня, как меня любила моя дорогая мама!… Какая же ты оказалась мерзкая. Просто чудовище… Тварь…

Миранда уже пятилась ко входной двери, а в глазах у неё было только тело сестры. Эта девушка оставила все свои дела, приехала к Миранде, старалась поддерживать, обнимать, заботливо ухаживать за ней и помогать, слушала её мечты и желания, говорила и о своих мечтах. Всё это оказалось несбыточным, всё это оказалось прелюдией к её смерти… Адам был чудовищем. Нет, даже чудовищем он быть не мог. Он был пуст. Пуст изнутри.

— Мерзкая, да? Что тебе сделала моя сестра? Ты хотел проверить меня, сяду ли я за тебя в тюрьму, разрушу ли добровольно собственную жизнь… Нет, Адам. Ради такого как ты я никогда ничем не пожертвую! Своими действиями ты давно всё сказал о себе красноречивее любых слов… Ты же убийца, Адамчик! Ты же человека убил!

Миранда затряслась как осиновый лист, вытирая своё опухшее заплаканное лицо.

— Я не хотел причинять боль, — пытался оправдать себя заметавшийся убийца. — Я просто хотел увидеть твою душу, познать её, полюбить ещё сильнее…

— О душе? Ты говоришь о душе? У тебя она разве есть?… Ты же не плохой, но ты и не хороший. Ты как будто… как будто бесчеловечен. Ты не имеешь никакого цвета, ты пуст… — она смотрела своему парню прямо в глаза. Прямо в его безразличные глаза, которые только старались быть эмоциональными, которые только старались быть человечными.

— Причём тут моя душа? Ты не любила меня! Твоя душа ужасна, а сама ты — обычная обманщица! Теперь я увидел тебя настоящую. Я увидел тебя всю — тёмную, страшную и ужасную, как будто ты и есть моя костлявая смерть с косой. Ты чудовище, Миранда!

Девушка всё пятилась к двери, больше не желая искать проблески души в глазах некогда любимого и самого ценного человека. Его души не было. Даже сказки и воспитание не смогли сделать из полого кувшина чудесную, наполненную цветами часть красивого светлого натюрморта. Адам был ничем и никем! Его словно бы и не было. Он не обладал цветом, не обладал и формой, он был пустым неосмысленным пятном на теле мира. Ни злом, ни добром, его словно бы и вообще не существовало.

А громкая сирена уже неслась по улице, чтобы наказать настоящего убийцу, который не понимал ценность человеческой жизни и убивал, в попытке увидеть свет чужой души. Адама ждала только решётка. После любого преступления неизменно следовало заслуженное наказание.