Джой

Глава 1

Я разлюбил слова. С недавних пор они превратились в моих марионеток. Они корчатся, извиваются, подпрыгивают – делают все, что я от них захочу. Слишком легко. Слишком пресно.

Я больше не чувствую того опьянения, которое приходило, стоило мне взять ручку и лист бумаги. Тогда они сопротивлялись. Ускользали. Кололи меня своими крошечными подсмыслами и оттенками, они насмехались надо мной. Да, черт, насмехались!

Я прорывался сквозь них, как сквозь колючий кустарник, иногда они меня побеждали, иногда побеждал я, но каждый раз я выходил из этой схватки растерзанным в клочья. И по-настоящему живым.

А сейчас я подчинил их. Сделал своими рабами. И умер, когда поставил последнюю точку в последней стоящей фразе.

Вот так, доктор. Я – труп. Живой труп. Что вы можете посоветовать с медицинской точки зрения?

- Влюбитесь. Безнадежно и бессмысленно. Всем своим существом.

Ха-ха-ха-ха!

Джой открыл глаза. Если бы это сработало. Если бы сработало. Дурацкий был сон, дурацкий совет, дурацкое все, черт побери, кроме правды.

- Я умер.

- Не согласна.

Эмилия потянулась в кровати. Белое кружево пеньюара скользнуло по бедру вверх. Плечи, шея, губы, зажмуренные глаза, морщинки. Живая, теплая. Ее рука нырнула к нему под простынь.

- Нееет, жив. Весьма.

Сейчас она рассмеется.

Доктор, что мне делать, доктор? Дайте же мне что-нибудь, что разорвет меня на части.

- Я хочу кофе.

- И только?

Смеется. Конечно. Легко предсказать того, кого знаешь большую часть жизни. Даже женщину.

- Нет. Но сперва – кофе.

Она вылезает из-под одеяла, идет босиком на кухню.

Джой не соврал. Не только кофе. Еще – бежать вверх по холму, бежать и орать, пока легкие не выжжет безумным напряжением, пока во рту не появится вкус крови. Кажется, это еще осталось. Во всем затхлом, великолепном, стерильном, прогнившем, выхолощенном и вызолоченном особняке для него осталось только это.

А ведь он так мечтал оказаться здесь. Вместе с Эмилией. Именно в этом доме, точном до трещинки, до ржавчины на петлях ворот. Именно в этом самом месте, чтобы рядом – океан и холм, на который можно было бы взбегать каждое утро, и чувствовать собственную силу в приятной усталости и тяжелом дыхании.

Как он рвался сюда. Подчиняя себе мышцы и слова, пробивая стены, разрывая черновики и самого себя, чтобы снова собрать по кусочкам и то, и другое, и, наконец, войти вот в эту самую дверь, подняться на ту самую вершину.

Зачем?

Он умер здесь. Эй, вы что, не видите? Я хожу, говорю, смеюсь с вами, пью ваш чертов мартини, но я – труп! Читатели? Режиссеры? Поклонники? Ха-ха-ха, некроманты! Жрецы вуду! Вы заставляете мертвеца разлекать вас. Ладно, вы об этом не знаете. Если бы вы только знали…

- Влюбитесь, Джой. Влюбитесь.

Голос из сна. Ответ. Добрый доктор в викторианском кресле, лица нет, только клубы дыма от трубки.

Джой стоит у французского окна с видом на океан, и стеклопластик холодит ему лоб. Глаза закрыты.

Как, доктор, как? После стольких женщин, рядом с Эмилией – это возможно?

- Глупец, кто говорит о женщинах?

Мужчины?

- Будьте философом, Джой. Смотрите глубже.

Запах кофе. Джой открывает глаза. Будет шторм. Океан набухает ветром и волнами, небо беременно дождем.

Вдруг – льдом под кожу.

На берегу, опасно близко к волнам, кто-то сидит.

- Эй! Эй!

Ветер рвет плащ, дождь швыряет в глаза первые капли, налитые, тяжелые. Джой бежит. Ликует сильное, горячее тело.

- Здесь опасно сидеть! Эй! Слышите?

Фигура неподвижна. Джой совсем рядом, вода лижет кроссовки.

- Разве?

Голос молодой, звонкий. Не мужчина, скорее, мальчик.

- Вы не видите? Волны подступают!

- Нет. Я не вижу.

Голова поворачивается к Джою. Вместо глаз – стекла темных очков. Слепой.

- Я потерял моего пса. Или пес потерял меня?

Слепой хохотнул. Джой оглядывается. За дюнами - дождь стеной, черно, тревожно. Собаки нигде нет.

- Я помогу вам, - сказал Джой. - Идемте. Скорее!

Мальчик встает. Он выше Джоя и намного тоньше. Молодое гибкое деревце. Сколько ему, шестнадцать? Джой бережно берет его под руку.

- Какой он? - спрашивает мальчик.

- Океан?

- Да.

Они идут рядом, и дождь бьет плетьми. Им бы побежать.

- Опасный, - говорит Джой.

Там, где они только что стояли, бросается на берег волна.

- Нет, не так! - возражает мальчик. - Опишите по-настоящему. Я слышу его. Я хочу его увидеть.

- Хорошо, - Джой замолкает. Слова выстраиваются в голове. Он смотрит на своих верных марионеток и выталкивает часть обратно во тьму.

- Он огромный и мощный, мрачный и разгневанный. Он кидается на берег с силой обезумевшего кита и рассыпается на миллиарды шипящих капель.

- Как будто хочет сбежать?

- Да. Он – дикий зверь, запертый в своих берегах. Каждый раз, когда на землю рушится дождь и ветер разгоняется, чтобы на лету ловить его осколки, океан рвется из клетки. Его когти скребут по песку, и горе тем, кто окажется под ударом этих лап. Океан подцепит их и бросит в зубастую пасть, изжует и проглотит.

- Он бешеный.

- Да. Он завывает и… - раздается гром. - Вот, это его лай. Его пасть в белой пене, а глаза жгут и жалят, его слюна – холодна и остра. От нее остаются кристаллики соли…

- Теперь я его вижу. Он – чудовище.

- Только сейчас.

- Нет. Он забрал моего отца.

Джой вздрагивает. Лицо мальчика неподвижно, мертво.

- Скорее сюда! Ну что же вы?!

Эмилия. Высунулась под дождь, золотистая голова мгновенно отяжелела в медь, футболка прилипла к плечам. Какие же у нее красивые плечи…

- Откуда ты?

Какао дымиться в чашке, какао с ложкой коньяка, ему ведь можно, совсем чуть-чуть, чтобы согреться, он ведь уже взрослый.

- Мы с матерью сняли бунгало на побережье, недалеко от вашего дома, мэм. Живем там втроем: я, мама и мой пес Море.

- Море? - Эмилия смеется. - Интересное имя для пса.

- Хорошее для пса-поводыря*, - отвечает мальчик.

Эмилия соглашается. Кажется, они сошлись. Это хорошо. Дети – единственное, чего у них нет.

- Мой пес убежал, когда загремело. Он не должен так делать. Но Море очень молод, он никогда еще не слышал грозу.

- Здесь страшно в шторм, - говорит Джой. - Страшно и опасно. Особенно одному.

Мальчик отпивает какао. На плечах у него – теплый клетчатый плед.

- Знаю, - он говорит спокойно и уверенно. - По-другому было нельзя. Мать не дает мне далеко отходить, а я должен был. Поэтому ушел, пока она спала. Я хотел познакомиться с вами, сэр. Мне нужно, чтобы вы со мной погуляли.

- Меня зовут Себастиан, и я умираю. Врачи говорят – в лучшем случае год. Может, больше, если у океана. Я с рождения слепой. Но я хочу видеть. Мать читала мне ваши книги, и я видел. Ваши слова – глаза. Только что вы дали мне посмотреть на бушующий океан. Это уже много. Но я хочу увидеть как можно больше. Я хочу увидеть все, что успею. Вы дадите мне глаза, сэр?

Эмилия всхлипывает и закрывает рот ладошкой. Джой не знает, что сказать.

Да нет. Конечно же, знает.

- Есть дороги, как змеи, пока едешь по ним, они шипят и извиваются, и так и норовят сбросить тебя или завести не туда, куда тебе нужно. На таких не знаешь, что встретишь за поворотом. Есть дороги, как собаки – гладкие, откормленные ретриверы с добрыми глазами, мы им полностью доверяем и не ждем от них подвоха, и они изо всех сил стараются быть нам полезными. На них, как правило, ничего не случается, поэтому нам туда не нужно. У нас третий тип дороги. Угадаешь?

Себастиан сидит на переднем сидении и смотрит сквозь лобовое стекло незрячим взглядом.

- Тигр? - говорит он, и Джой делает зарубку – в будущем найти такую дорогу.

- Почти, - он усмехается. - Утконос.

- Почему?

- Потому что хрен знает что.

Себастиан смеется. Это хорошо. Жарко, а мальчишка укутан в пальто и шарф. От этого слишком очевидно, что он болен, и Джою не по себе. Он рядом с ним слишком загорелый, слишком широкоплечий, слишком здоровый. И тем не менее из них двоих мертвее Джой. Нелепо. Куда уж тут уконосам.

- Я знаю, какие они, - говорит Себастиан. - Утконосы. Когда мне было девять, я еще ходил в школу. Для слепых. И однажды наша учительница, мисс Саливан, принесла фигурки зверей. Она сказала, что среди них есть выдуманные, а есть настоящие. И предложила нам выбрать выдуманных. Фигурки были классные, их было приятно трогать и держать в руках. Но я не угадал.

- Ты выбрал утконоса?

- Ага.

Джой коротко смеется.

- Кого-нибудь еще?

- Жирафа. Я еще долго не мог поверить, что они на самом деле есть. Думал, меня обманывают. Мать с отцом отвели меня в зоопарк и как-то договорились, чтобы мне дали потрогать настоящего жирафа. И я успокоился.

Джой смотрит на дорогу. Он широко улыбается. Дорога уходит вверх и ныряет в облака. Всего лишь резкий подъем, но Джою нравится думать по-другому. Видеть по-другому.

Где-то там, за облаком, будет поворот. Не пропустить бы. Не улететь бы в небо.

- Там были драконы, - вдруг говорит Себастиан. - Среди фигурок. Я знал, что это такое, но все равно положил их к тем, что существуют на самом деле.

Вот и небо. Резкий подъем и за ним – резкий спуск, снова в зелень, снова в реальность.

- Я бы тоже так сделал, - говорит Джой.

Он вкругляется в поворот. Машина проходит по краю, задевает луговые цветы. Над цветами рекламный щит.

Цирк. Ярмарка.

Приехали.

Ярмарка звенит, сверкает, шумит. Забирается под кожу и щекочет изнутри, электризует предвкушением чуда. Цирковые шатры – красный пунктир по равнине, колышутся, как дышат.

Себастиан стоит при входе и слушает. Пес Море жмется к коленям, облизывается, ждет команды.

- Идем, - говорит Джой.

И они ныряют в толпу.

- Ауч!

Джой инстинктивно отдергивает голову и тут же извиняется. Полная темнокожая женщина приклеивает пластырь ему над бровью. Губы у нее темно-красные, волосы подвязаны алым платком, под халатом – трико с блестками. Ее зовут Чудесная Надин.

- Но сейчас я ваш доктор Ватсон, так что терпите и не дергайтесь.

Джой подчиняется. Ее пальцы уверенно скользят по его лицу, ватный тампон смывает кровь и грязь.

- Здесь все. Снимайте штаны, - приказывает Надин.

- Ээээ, да там ничего страшного…

- Уж в этом я уверена! - Надин закатывает глаза. - Послушайте, мистер. Я бывший военный врач и видела голых мужиков чаще, чем вы себя видите в зеркале. Мне ничего не стоит отпустить вас хромать домой. Но я чертовски рекомендую вам не выпендриваться и показать мне вашу задницу, вместе с коленями, которым, как я вижу, откровенно хреново.

Джой раздевается и отбрасывает разорванные джинсы на стул. Дремлющий под стулом Море вздрагивает и коротко тявкает. Полотнище шатра раздвигается, в шатер заглядывает врач скорой.

- Мальчик в порядке, ни царапины. Я сделал ему укол, он спит в трейлере у фокусников. Его лучше не будить.

Джой выдыхает.

- Спасибо.

Врач молча кивает и исчезает. Десять минут назад они спорили почти до кулаков, но сейчас оба спокойны и вежливы.

- Вот и все, - говорит Чудесная Надин и протягивает ему джинсы. - Пойдемте, покажу вам, где фокусники. Только теперь уж смотрите, куда идете.

- Да уж…

Джой чувствует, что должен оправдаться. Сказать хоть что-то.

- Это была глупая выходка, - говорит Джой.

Надин молча пожимает плечами, и Джой благодарен ей за молчание. Он идет следом за ней по ярмарке и теперь смотрит, куда. Теперь видит.

Потому что чуть раньше…

- Вы когда-нибудь чувствовали себя беззащитным? Настолько уязвимым, что вас может уничтожить что угодно, и вы не сможете этому помешать?

Джой смотрит на Себастиана, но его лицо по-прежнему бесстрастно. Они уже успели пострелять из лука, обжечься чересчур горячими каштанами, проехать круг верхом на лошади и посмотреть на текучую и сверкающую женщину-змею. До основного представления еще оставалось время, и Джой предложил пойти в машину и немного передохнуть, а заодно перекусить. Но Себастиан произнес вот это.

- Пожалуй, что нет, - говорит Джой.

- А зависеть от кого-то полностью, безоговорочно доверять, потому что все равно нет выбора, приходилось?

- Разве что врачам в больнице, когда вырезали апендицит.

- Страшно.

Джой задумывается. Конечно, он знал, что все будет хорошо, это была отличная больница, первоклассный хирург, но все-таки, все-таки…

- Да.

- Я хочу вам кое-что показать, - говорит слепой.

Он разматывает с шеи шарф и протягивает его Джою.

- Завяжите глаза.

- Думаешь, это хорошая идея? В том смысле, что я не умею быть слепым.

- Доверяйте. Как я доверяю вам и Морю.

Джой завязывает глаза. Мир резко прибавляет громкость. Звуки кружат вокруг Джоя, затягивают его в свой хоровод, из тьмы выскакивают смеющиеся лица, кричащие дети, лопаются воздушные шары, щелкает пневматика.

- Как вы себя чувствуете?

- Я заблудился.

- Держитесь за мое плечо. И слушайте. Что вы слышите?

Джой нащупывает плечо мальчика. Какой же он худой!

- Кажется, все на свете и одновременно.

- Музыка, которая все время повторяется. Это карусель. Она слева от нас. Рядом с ней продают горячую кукурузу, я слышу, как стучит крышка кастрюли, когда продавец берет очередной початок. Впереди лопаются воздушные шары – это тир, мы там стреляли. Значит, справа от нас и немного впереди должна быть палатка силача, и я слышу, как там смеются женщины и что-то падает на землю. Теперь вы. Слушайте. Скажите мне, где стоят лошади?

Джой напрягает слух. Слишком много звуков, а это почти то же, что оглохнуть. Он слушает изо всех сил, но ни ржания, ни цокота копыт не прорывается через плотную звуковую массу.

- Я не знаю.

- Они позади нас. За шатром гадалки.

- Как ты это услышал?

Себастиан смеется.

- А я и не слышал. Я чувствую их запах.

Джой принюхивается.

- Ах ты ж! - и тоже смеется.

- Используйте все, что у вас есть. Уши, нос, руки. Даже подошвы ботинок. А теперь – идем.

- Что? Нет, я не готов…

Плечо двигается вперед, и Джой шагает следом. Земля – ненадежная, непонятная, земля-змея. В любой момент подведет. Ей нельзя верить. Можно верить худому плечу, а плечо может верить только псу-поводырю. Вот так и идем, ведомые сквозь тьму Морем.

- Куда мы?

- К машине. Мне нужно отдохнуть.

Голос звучит с присвистом. Плечо вдруг ныряет вниз, Джой теряет опору…

- Себастиан! Себастиан!

Он пытается вслепую подхватить мальчика, врезается в столб, спотыкается о чей-то лоток и летит щекой в землю-змею.

- Себастиан!

Он срывает шарф с глаз. Вокруг уже собрались.

- Врача! Мальчику плохо!

Джой, окровавленный, находит Себастиана, хватает его на руки и крепко сжимает. Глаза мальчика закрыты.

- Не надо… в больницу… - выдыхает он и вырубается.

Ярмарочные врачи проталкиваются сквозь толпу. Себастиана кладут на носилки…

- Простите меня, сэр.

Голос раздается неожиданно, и Джой вздрагивает. А потом стискивает зубы. Это он должен извиняться. Он здесь взрослый.

- Я не сказал про приступы. Я боялся, что вы откажетесь.

Себастиан лежит на койке в трейлере и незряче смотрит в потолок. Джой сидит рядом.

Джою хочется кричать. Вместо этого он говорит:

- Я должен был об этом спросить. Я должен был расспросить тебя обо всем, что касается твоего здоровья и твоей выносливости. Я должен был взять с собой запас лекарств или даже медсестру. А я просто потащил тебя на ярмарку. Это ты прости меня, Себастиан. Я осел.

- Так вы не откажетесь от меня, сэр?

Джой стискивает кулак. Ногти впиваются в ладонь.

- Расскажи мне все, что мне нужно о тебе знать. И, пожалуйста… друзья зовут меня Джой.

Себастиан улыбается. Из его глаз выскальзывают две слезинки и мгновенно впитываются в подушку.

Они вернулись позже, чем собирались. Себастиан уговорил Джоя остаться на представление, и Чудесная Надин внезапно встала на сторону мальчика. Она отрядила своих принести шезлонг из ее шатра, поставила его в первом ряду и уложила на него Себастиана. Джой устроился рядом на стуле. Все представление он шептал на ухо мальчику, описывая происходящее, а когда все разошлись, Себастиану дали погладить Отелло, старого циркового тигра.

- Этот котик с нами уже пятнадцать лет, - говорил силач, он же – дрессировщик. - Вообще-то, я его украл. У одного премерзкого реднека, который его не кормил. Никому не говори, лады?

В машину Себастиана отнесли так же, на шезлонге, тот самый силач и его ассистент. Мальчик почти сразу заснул и проспал всю дорогу. Когда Джой привез его домой, исцарапанный, в порванных джинсах, мать Себастиана оглядела его взглядом кобры. Пришлось объясняться. Он ничего не рассказал про приступ, а Себастиан изо всех сил старался бодриться, но это не помогло. Мать заметила у него на руке след от укола и тут же отправила его в постель. И вышла к Джою.

- Мой сын не игрушка для вас.

Джой смотрит на нее. Губы поджаты, у глаз – морщины, седина в волосах, как морская пена на гребнях волн. Она вся – сила, боль и укор.

- Вы богаты, знамениты, влиятельны. У вас все есть. Себастиан считает вас чуть ли не богом. Вы – тот, кем ему хотелось бы когда-нибудь стать. Может быть, вам кажется, что сейчас вы творите добро. Но на самом деле вам просто скучно. Вы пресытились жизнью и тем изобилием, что сопровождает вас на каждом шагу. И мой умирающий сын для вас – просто развлечение. Вы играете в него и этим разгоняете свою апатию. Но он не игрушка. Я не позволю вам ему навредить.

Ее взгляд обжигает. Джой не выдерживает, отворачивается. За окном – темнота, и где-то там, в темноте, ворочается океан.

- Вы правы, - говорит Джой, и сомкнутые губы приоткрываются в удивлении. - Вы поставили мне самый точный диагноз. Я действительно пресыщенный богач, впавший в апатию. И в этом плане Себастиан для меня действительно волшебная таблетка.

Теперь Джой смотрит прямо на нее.

- Но это еще не все. Скажите, сколько вам лет?

- Я… Что? Какая разница?

- Сколько вам лет? Насколько богаты вы? Сколько за это время вы успели накопить воспоминаний, сколько всего вы видели, чувствовали, узнавали? Сколько у вас было глупых и смешных выходок, о которых вам стыдно рассказывать, но приятно вспоминать? Сколько было пьянок с подружками, когда вы учились в колледже? Сколько раз вы целовались, дурели от музыки, танцевали с кем-то, курили травку, срывались куда-то среди ночи, сколько раз вы рыдали, думая, что ваша жизнь сломана и ее не починить, а потом вставали и жили дальше? Как часто вы были абсолютно счастливы?

- При чем здесь?..

- Кажется, вам около сорока, но я могу ошибаться. При нынешней продолжительности жизни у вас есть еще примерно столько же, может, больше. Сорок лет, чтобы сделать все, что вы хотите, о чем мечтаете, чего боитесь и чего жаждете. Сорок лет, чтобы наполнить их всем, на что решится ваша душа. Пусть сейчас в вас нет ничего, кроме скорби, обиды и боли, у вас есть несметное богатство – время вашей жизни. И вы, только вы будете ей распоряжаться. Потому что вы – свой собственный бог. Конечно, у вас есть ограничения, они у всех есть. Деньги, налоги, законы, мораль. Но в рамках этих ограничений вы можете действовать, и даже придумывать способы их обходить.

Теперь Себастиан. Ему шестнадцать. Но насколько он богат? Что есть у него, во что он погружается, о чем вспоминает в темноте за глазами, когда никто его не видит? Сегодня он показал мне кое-что. Кое-что, что я понял только сейчас. Он никогда не был собственным богом. Ему всегда приходилось безоговорочно полагаться на кого-то еще. Сначала – потому что он был слепым ребенком, и ему нужно было учиться с этим жить, а потом – потому что он заболел. И теперь он просто не доживет до того момента, когда, несмотря на слепоту, сможет строить свою жизнь сам. Вы окружили его заботой. Вы делаете все, чтобы он прожил как можно дольше и мучился как можно меньше, но вы хоть раз спросили себя, на что он потратит это драгоценное время? Этот мальчик ушел в грозу к океану, ослушавшись вас, он пошел против вас, чтобы хоть недолго побыть в иллюзии, что у него есть своя жизнь. В этот момент – в момент решения – он был своим богом. Он пришел ко мне, он нашел меня, он оказал мне огромную честь, и я не посмел его ослушаться. Да, я скучающий богач в депрессии, которому нужна встряска. Но Себастиан – не моя игрушка. Все в точности наоборот. Но я готов быть его игрушкой, его глазами, пока он сам не откажется от меня. Или пока нам не придется прощаться по другой причине. Потому что у него, в отличие от нас, совсем мало времени, чтобы побыть по-настоящему живым.

Джой замолкает. Женщина стоит, не двигаясь. Темнота за окнами поглощает весь мир, и в нем остается только маленькое бунгало, залитое приглушенным электрическим светом, бунгало, где все застыло и боится дышать.

Женщина наливает виски из хрустального графина.

- Мне сорок восемь, - говорит она и протягивает стакан Джою.

Джой кивает.

- Мне сорок два.

Они поднимают стаканы и делают по глотку.

Где-то там, в темноте, океан шумно выдыхает.

Той же ночью Джой садится за ноутбук. Пальцы бегут по клавишам, слова вырываются на экран, кривые, искалеченные опечатками, кровоточащие. Такими он их любит. Они несутся вскачь, едва поспевая за ним, а он летит, летит, не разбирая дороги, предчувствуя впереди не то стену, не то обрыв. Когда все закончится, когда слова снова станут бледными и слишком послушными, когда терзающий его огонь погаснет и он останется один на один с недоразвитым текстом, писательским выкидышем… Нет, дай же мне еще чуть-чуть, не уходи, не исчезай!

Джой летит, а обрыва все нет, и ему кажется, что он сможет добежать. На этот раз сможет.

Джой пишет в темноте, он забыл про свет. Синеватый отблеск экрана стирает с его лица загар, сейчас он бледен, почти как Себастиан.

Где-то в глубине дома играет джаз – Эмилия поставила пластинку и наверняка танцует одна, с бокалом вина в тонких, красивых пальцах. Та крошечная часть Джоя, что осталась в реальности, вдруг яростно желает ей пролить вино на белый ковер. Запятнать глянцевую картинку. Пусть сюда ворвется ярмарочный хаос, запах попкорна, старый желтозубый тигр и блестки с платья танцовщицы, пусть все они сольются и воплотятся в пятнах красного вина на белом ковре, пусть будет хотя бы так.

Полет замедляется. Неужели снова? Джой пытается разбежаться, взмывает ввысь, предчувствуя падение, и застывает в воздухе.

Вот так. Не обрыв. Слова не поблекли, они просто ушли. А значит, возможно, еще вернутся.

Джой выравнивает дыхание – и правда, будто бежал – оставляет ноутбук и медленно спускается вниз.

Эмилия не танцует. Она лежит на диване с бокалом и размышляет. Видит его, чуть вздрагивает. Интересно, о чем таком она думала?

- У тебя получилось, - то ли спрашивает, то ли утверждает.

- Почти.

Он улыбается, тоже наливает себе вина. Два бокала тянуться друг к другу боками – тихий звон под джаз.

- Он разобьет тебе сердце, - говорит Эмилия. - Этот мальчик.

Вот она о чем.

- Возможно, - отвечает Джой. - Но, может быть, мне и нужно, чтобы его разбили?

- Ох, Джой… - она касается его волос. - Ты просто не можешь не швырять себя на шипы, да? Без этого твоя песня не будет достаточно прекрасной? Ты хоть на секунду задумался, а насколько сильно ты можешь позволить себе разбить свое сердце? Я ведь знаю тебя. Не все раны можно вылечить, выплеснув их на бумагу. Ты готов к такой ране, Джой?

Он наклоняется и целует ее, крепко, как в первый раз, как каждый день.

- Не волнуйся за меня. Я не та птица. На самом деле, я феникс. Я должен сгореть, чтобы родиться заново. Это больно, знаю. Я уже сгорал. Но ничего, я справлюсь, и в конце концов, у меня есть ты.

Эмилия усмехается и целует его в ответ. Долго.

Они забывают про бокалы, и красное вино выливается на белый ковер.

Но им наплевать.

- О, она великолепна. Смотреть на нее – все равно, что водить рукой по теплому бархату и чувствовать во рту вкус шоколада. Но тут она поворачивается и смотрит на тебя, и в бархате появляется булавка, а в шоколаде – начинка из красного перца. Именно такой у нее взгляд. Именно такие глаза.

Это была идея Себастиана. Они с Джоем сидят на скамейке, а вокруг грохочет скейт-парк. Кто-то падает, кто-то разгоняется, кто-то снова и снова повторяет один и тот же трюк, и скейт жахает по асфальту. Резкий запах краски – парни у стены обновляют выцветшее граффити. И среди всего этого – сочный голос девушки.

- Еще разок. Согни колени. А теперь чуть-чуть покачайся. Вот, чувствуешь? Теперь пошел!

Вжжжжих!

- Она кого-то учит? - спрашивает Себастиан.

- Вообще да, но сейчас просто дает советы.

- А сама катается?

- Угу, она поедет прямо… сейчас!

Вжжжих! Бум-бум-бум, вжжжжих! Топ-топ-топ.

- Это трюк?

- Ага. Но у нее фигово получилось. Она разочарована.

- Caray! - с чувством произносит голос.

Себастиан и Джой синхронно усмехаются.

- Хочешь с ней познакомиться? - спрашивает Джой.

- Нет! - резко отвечает Себастиан. На обычно бесстрастном лице – паника.

- Все равно придется.

Джой поднимается и машет рукой:

- Эй!

Себастиан слышит приближающиеся шаги. Ему становится жарко.

- Привет, дядя Бен, - говорит глубокий голос совсем рядом.

- Привет, родная. Себастиан, это Эва. Моя племянница.

Конечно же, он оказывается на скейте. За этим и пришел. Эва надергала с ребят экипировку, и теперь он стоит, упакованный в разномастную защиту, этакий шатающийся монстр Франкенштейна. Ему страшно, но не упасть, а упасть перед Эвой.

- Выходит, ты ни разу не слыхал про Дэна Манчину или Марсело Лусарди? Оба слепые и отлично катаются. Дадут фору любому зрячему. Они берут с собой трость на рампу. Едут, ощупывая путь. У тебя нет трости?

- Есть, но я предпочитаю пса.

- Еще бы! Такой красавчик!

Эва чмокает собаке, и Море лает в ответ. Подхалим. Себастиан ступает на скейт, и Эва помогает ему встать правильно. Ладони у нее маленькие и жесткие. От ее прикосновений Себастиан заливается краской. Пусть она спишет это на напряжение…

- Не торопись. Постой, просто почувствуй равновесие. Можешь немного покачаться.

Он чувствует себя неловким, глупым, но Эва говорит “молодец”, и Себастиан улыбается.

- Теперь сойди со скейта, сначала та нога, что позади. И попробуй встать сам. Ага…

С третьего раза получается. Эва хвалит его и хлопает по спине, крепко, не осторожничая. Неожиданно. Себастиан на миг теряет равновесие и хватается за ее плечо.

- Ой, прости. Я забыла, что ты не видишь. Не хотела тебя пугать.

- Нет-нет, все в порядке! Я… - “очень рад что ты об этом забыла, пожалуйста, не вспоминай” – Что теперь делать?

Эва смотрит на Джоя. Тот пожимает плечами.

- Попробуй проехать. Толкнись один раз, только не сильно. Я рядом.

Он отталкивается и сразу чувствует - перебор. Слишком быстро. Страшно! Себастиан отклоняется в сторону, начинает падать и вдруг врезается в человека. Тот хватает его в охапку, так, что становится больно, но удерживает на ногах. Все занимает несколько секунд.

- Уве! - голос Эвы звенит. - Ты что, слепой?! Куда прешь?

- Извини, затупил, - гудит над ухом Себастиана.

Руки разжимаются. Себастиан осторожно сходит с доски.

- Затупил, - Эва ворчит. - Хорошо, что он еле ехал… Себастиан, ты как?

- Норм.

Он старается, чтобы голос звучал твердо. Еле ехал. Что же тогда настоящая скорость? И сможет ли он…

- Это Уве, - говорит Эва. - Он тренирует младших, когда не перебегает дорогу перед скейтом. А это Себастиан.

Себастиан протягивает руку в пустоту и чувствует крепкое пожатие.

- Твой новый ученик? - уточняет Уве.

Эва не торопится отвечать. Она оглядывается на Джоя.

- Да, - твердо говорит Себастиан.

Черт. И как рассказать об этом его матери?

Она гуляет по берегу. С тех пор, как Себастиан заболел, ей редко доводилось просто гулять, и она почти забыла, как это делается.

Ветер в лицо. Волосы щекочут щеки. Океан целует солеными брызгами. Сейчас – почти ручной, ласковый.

Не грусти, Эбби.

Да вот только куда деть все эти мысли, все это солнце, весь этот океан? Как уместить в одной голове, в одном сердце все, что происходит с ней?

Они так хотели быть здесь, когда-то. Маленькое бунгало у океана, что еще нужно для счастья молодой семье? Потом, когда родился Себастиан и стало ясно, что у мальчика особые потребности, мечту пришлось отложить. А когда Себастиан заболел…

- Я больше не могу, Эбби, - сказал тогда Ральф. - Прости. Но еще немного, и я пущу себе пулю в лоб.

Абигайль отпустила его. Это было больно, но она справилась. И даже почти не винила его. Никогда не знаешь, что сломает человека.

Ральф снял им этот дом и исчез. Он исправно переводил деньги, но никогда не звонил и не пытался узнать, как у них дела.

Себастиану Эбби сказала, что отец погиб в океане. Не самый лучший вариант, но все же лучше, чем правда.

Она идет по песку, и песок забивается в кроссовки. Ну и пусть. Над водой кричат чайки.

Остался год, если им повезет. А дальше что? Что делать со всем этим временем, которое свалится на нее через год? Со всем этим богатством – сорок лет, или больше? Эбби не знает. Она просто идет вперед, и солнце светит ей в лицо. Она щурится.

Впереди мелькает белый силуэт. Высокая светловолосая женщина. Эбби замедляет шаг, она не хочет ни с кем встречаться. Но женщина замечает ее и машет рукой.

- Вы Абигайль, - не то спрашивает, не то утверждает. - Себастиан рассказывал о вас. Я Эмилия.

Эбби вежливо улыбается:

- И о вас он рассказывал.

- Хорошее?

- Хорошее.

Эмилия смеется. Она протягивает Эбби термос.

- Хотите кофе? Черный, сахар и корица.

Океан шуршит, повинуясь ветру. Над водой кричат чайки. Эбби наливает немного кофе в крышку термоса и делает глоток.

Ну что ж, что бы ни готовило ей будущее, здесь и сейчас кофе действительно хорош.

На обратном пути Себастиан засыпает. Вырубается сразу же, стоит ему сесть в машину. Джой качает головой – он старался следить за парнем, и все-таки недоглядел, Себастиан явно переутомился. Надо бы сделать паузу, несколько дней никуда не ездить. Пусть побудет дома, с матерью.

С заднего сидения раздается свистящий храп. Джой усмехается – Море тоже спит. Оказавшись не у дел, дурашливый пес прибился к Уве и его детишкам и носился за ними по площадке. Дети были в восторге, хоть тренировка и пошла наперекосяк. В конце концов, тренеру пришлось объявить перерыв на погладить собачку, и шесть пар ручонок тут же закопались в золотистую шерсть ретривера. Море, обалдевший от такого внимания, лизал всех, кто не успевал увернуться. Сейчас его лапы подергивались во сне – наверно, он все еще бегал за досками.

А что снится Себастиану и снится ли хоть что-нибудь? Джой им восхищается. Сколько упрямства в этом мальчике! Сколько силы! Каким ярким он мог бы стать, если бы ему было позволено повзрослеть…

Здесь Джой обрывает себя. Он нажимает на газ, и машина взлетает на холм. Внизу искрится океан. А ведь ты просто огромная соленая лужа, думает Джой. Мы восхищаемся тобой, боимся тебя, вдохновляемся твоей силой и мощью, а тебе на это плевать. Ты просто существуешь. Ты будешь здесь вечно. Черт бы тебя побрал.

Утром Себастиану становится хуже, и Эбби вызывает врача. Она ничего не говорит Джою, но он знает: ухудшение – его вина. Джой привозит мальчику ярмарочной кукурузы и открытки от циркачей (сегодня последний день) и исчезает.

Себастиан лежит под капельницей. Дурман разливается по венам, забирая боль и вместе с ней – кусочек его самого. Чувства притупляются, звуки становятся далекими, руки, ноги и голова – тяжелыми и чужими. Просто оболочкой.

Он взлетает над телом. Больше нет разницы между ним и комнатой, между ним и небом, между ним и океаном. Больше не нужно волноваться и строить планы. Не нужно ничего хотеть. Достаточно просто быть, парить вот так и продолжаться во все стороны разом. Спокойствие. Вечность.

Нет!

Еще рано!

Усилием воли Себастиан собирается в самого себя. Дайте мне еще немного. Быть, говорить, слушать. Оставьте мне хоть что-нибудь! Не тело, но хотя бы голос. Пусть больше ничего не будет, только это, но хотя бы это пусть будет моим.

Возвращается тяжесть и немного, тупо – боль. Игла в руке и капельница. Вот что не дает мне улететь и раствориться. Я – воздушный шарик на веревочке, привязанный к стойке. Но я все еще здесь.

- Мама!

- Да?

Эбби сидит тут же, с книгой. Она подходит и прикасается, осторожно. Себастиан сжимает ее руку. Вот и еще что-то настоящее.

- Почитай мне еще. Открытки.

Эбби послушно берет с тумбочки пестрые куски картона с блестками и стразиками. Дурные, безвкусные, самые дешевые и очень важные.

- “Эй, парень! - читает Эбби – Было здорово с тобой познакомиться. Ты герой, знаешь? Мы летим дальше, но будем тебя помнить. Крепко обнимаю, и Отелло тоже шлет привет”…

Себастиан улыбается. Он вспоминает, кто он такой.

- Мы будем работать, только если ты будешь меня слушаться, - говорит Эва.

Себастиан снова в скейт-парке. С того первого раза прошла неделя, и все надеялись, что обойдется, забудется, окажется блажью. Но нет. Едва ему стало лучше, мальчик попросился сюда.

- Не бойтесь, - сказал тогда Джой. - Эва – медсестра.

- Я поеду с вами, - сказала Эбби.

И теперь она стоит чуть в стороне, смотрит на Себастиана. Обещала самой себе, что не будет мешать.

- Ты будешь ехать, когда я скажу, отдыхать, когда я скажу. - говорит Эва. - Если я запрещу тебе вставать на скейт, ты сделаешь, как я скажу. Это ясно?

- Ясно.

Себастиан серьезен, но улыбается внутри себя. Если бы она только знала, как это прекрасно, слушать ее голос, плыть по этому перченому шоколаду. Как прекрасно слушаться его, беспрекословно, без колебаний. Она бы тогда – что? Смутилась? Испугалась? Посмеялась бы над ним?

Себастиан не хочет знать. Он идет рядом с ней и ведет впереди себя тростью.

- Это – твой путь. Пока что просто прямая. Но ты должен знать, где она кончается. Ты можешь оценить расстояние?

- Примерно, - отвечает Себастиан. Голос чуть хриплый. - Только в шагах. Мне нужно проехать, чтобы понять.

- Хорошо. Сейчас поедешь. Я буду рядом.

Толчок, другой, третий. У него почти получается. Он ловит равновесие. Эва ловит его. Кажется, она выше ростом, чем Себастиан, и намного сильнее. Но только кажется. Он спросил об этом Джоя.

- Метр с кепкой, - ответил он с усмешкой. - Тебе по плечо.

Но сейчас она снова подхватывает его и помогает встать на ноги. Сейчас он легкий.

- Все, перерыв.

Как, уже? Но ведь… Себастиан глотает возражения. Он обещал. Эва сажает его на скамейку.

- Возьми, выпей.

Это мать. Она оказывается рядом и вкладывает ему в руки бутылку.

- Не хочешь попробовать? - спрашивает Себастиан. - Это прикольно.

- Страшно, - отвечает Эбби.

- Как и все на свете, - говорит Джой. - Попробуйте. Когда еще доведется?

Он смотрит ей в глаза. Синие против карих, океан и земля. Себастиан не видит, но чувствует, как между ними что-то сдвигается, что-то огромное и холодное, как айсберг.

- Хорошо. - говорит Эбби, - Только не быстро.

Эва отводит ее в сторону, застегивает на ней шлем. Эбби смущается. Господи, как это глупо! Ну куда она? Зачем? Нужно вернуться, просто сесть на скамейку возле сына…

Себастиан прислушивается к знакомым командам и улыбается. Мама что-то отвечает Эве. Мама смеется, но ее смех маленький, сжатый, будто упакованный в коробку.

- Теперь толкайтесь, и вперед!

Шорох скейта.

Эбби едет. Ей страшно и одновременно щекотно. Да ведь я, наверно, самая старая на площадке!

А если и так – ну и что?

Скейт замедляется, и она толкает его вперед, на этот раз – быстрее. И быстрее.

- Вот это да! - говорит Эва.

Эбби чуть отклоняется. Скейт поворачивает. Еще толчок. Как же это хорошо! Движение, скорость, страх, все вместе. Как же называется эта щекотка в груди, это чувство, рвущееся в улыбку?

- Что там? Что? - Себастиан вертится на скамье.

- Твоя мама только что сделала поворот!

- Да ладно? Мама?

Эбби поднимает голову и встречает их взгляды. Ну, все. Хватит. Пора назад.

Скейт тормозит возле самой скамьи. Эбби хочет изящно спрыгнуть, но запутывается в ногах. Эва подхватывает ее под локоть.

- Оп!

- Вы точно раньше не катались? - спрашивает Джой.

Эбби смеется. На щеках – румянец, в глазах – все еще трасса, скорость и восторг. Вот как это называется.

- Я когда-то занималась серфингом, - говорит она. - Принцип похож.

- Мам! - Себастиан вскидывается - Ты никогда не рассказывала!

- А это давно было. Еще до тебя. Мы с твоим отцом познакомились в серф-клубе, - Эбби поджимает губы. Возврат в реальность. Искорки в ее глазах медленно гаснут.

- Ну да, скейт и придумали серферы, - подтверждает Эва – Кстати, у Уве есть серфскейт, на нем почти как на волне. Он им давно не пользуется. Если захотите покататься, только скажите.

Эбби кивает в ответ. Ей тепло. И в конце концов, а почему бы и нет? Может, не так это и глупо. Ей ведь можно чуть-чуть порадоваться?

- Так, Себастиан, отдохнул? Вперед!

Эва хлопает его по спине, и он встает. Все складывается хорошо. А если мама тоже решит тренироваться? Вот будет странно! Но и классно тоже. Серфинг, ничего ж себе. Интересно, а что еще они с отцом делали до его рождения? Ну, кроме очевидного. Себастиан усмехается. Мама всегда казалась такой… не смей думать “трусливой”, просто не смей! Осторожной? Да, так лучше. Неужели все это только из-за него? Она никогда не рисковала. Просчитывала все заранее, будь то поход в клинику или отпуск. Себастиана это бесило. Она просто не позволяла случаться ничему внезапному. Те мелочи, которые все-таки прорывались через стену ее предусмотрительности, были такими бытовыми, такими скучными. Себастиану казалось, что он задыхается. И сейчас, стоя на доске, он впервые подумал – а ведь, может, задыхался не только он.

- Эй-эй, не спи! Сосредоточься! Ты на доске или дома, в кроватке?

- Извини.

Себастиан отталкивается и едет в темноте, полной звуков.

- Мам?

- Я здесь.

- Что еще ты делала до меня?

Абигайль замирает над алмазной мозаикой. Они устроились в гостиной, Себастиан – на диване, она рядом, заканчивает “Звездную ночь”.

- Да ничего особенного. Училась, работала. Занималась серфингом. А зачем тебе?

- Просто интересно. А что ты делала, когда тебе было шестнадцать?

Ох. И что должна ответить хорошая мать?

- Ну… Красила глаза. Покупала короткие юбки. Часами болтала по телефону с подружками. Что еще могут делать девчонки?

- Я не знаю. Что?

Эбби смотрит на сына. Такой тонкий, такой хрупкий. Ладно. Пусть улыбнется.

- Как-то мы с подружкой удрали на вечеринку к ребятам постарше, - говорит Эбби - И я напилась.

- Серьезно?

- Ага. Просто в хлам. Парень, у которого мы собрались, считал себя художником, восходящей звездой. И вот он предложил нам с Клэр и еще одной девушке побыть живыми картинами. Я-то думала, мы сейчас будем изображать какой-нибудь мировой шедевр, а он сбегал за красками и стал рисовать прямо по нам. По лицу, по одежде… Мы так хохотали. Потом мне стало плохо, и пришлось звонить родителям. Ох, и устроили мне тогда! Отец ругался страшно. А я возьми и ляпни “Пап, не ругайся, я же шедевр!”

Себастиан запрокидывает голову и хохочет, и Эбби хохочет вместе с ним.

Ночь колышется за окнами, моргает звездами. Крошечный домик плывет из сегодня в завтра в темноте, полной звуков.

Второй этаж особняка, тонкая ясеневая дверь кабинета чуть приоткрыта. За дверью щелкают клавиши – Джой пишет. Рядом с ним на столе – чашка кофе, давно остывшего, и надкушенный круассан. Джой не здесь. Он очень, очень далеко, и уже довольно долго.

Этажом ниже Эмилия режет яблочный пирог. Ее эксперимент, такого она еще ни разу не пекла, да и, если честно, печет-то Эмилия не слишком часто. Но для ее гостьи это не важно.

- Кисло? - спрашивает Эмилия.

- Немного, - отвечает Эбби. - Но я такое люблю.

Она берет тарелку и садится напротив. Эбби кажется ей больше и ярче, чем в их первую встречу на берегу океана. Возможно, дело в спорте – теперь они с Себастианом ездят в скейт-парк вместе, только Эбби занимается на другом его конце. Джой рассказывал, как они садятся в машину после занятий и тараторят всю дорогу, будто им обоим по шестнадцать. Рядом с ними он чувствовал себя ужасно старым.

- Знаете, Эмилия, ваш муж – удивительный человек, - вдруг говорит Эбби. - Он вернул нам радость.

Эмилия вопросительно поднимает брови. Эбби немного смущается и становится похожа на себя прежнюю. Но ей нужно выговориться, поэтому она продолжает:

- Я всегда боялась за Себастиана. Сперва потому, что он родился слепым. Я боялась, что мой ребенок не сможет жить полноценно, не получит всего, что мог бы получить. Поэтому с самого начала постоянно возила его с собой, чтобы он набирался впечатлений. Концерты, парки, кафе, все, что угодно. Когда он подрос, я записала его на несколько студий, специализированных и смешанных. Себастиан все время был чем-то занят. Вокруг него всегда были люди, кипела жизнь. Ральф, мой муж, говорил, что я его перегружаю, и это плохо закончится. Я не очень-то прислушивалась, Ральф всегда был более домашним, чем я. Любил тишину. А потом Себастиан заболел.

Эбби замолкает и смотрит в пол. Над ее чашкой клубится уютный пар, рядом тарелка с яблочным пирогом. Но Эбби видит не это.

Эмилия ждет. Сейчас весь ее дом, выбранный и обжитый с такой любовью, становится угловатым и неудобным. Слишком мягкое кресло, слишком горячее донышко у чашки, которую она держит в руках. Но вот Эбби поднимает взгляд и улыбается, едва-едва. Злые чары спадают.

- Я слишком долго считала оставшиеся дни, вместо того, чтобы их проживать. Если бы не вы и ваш муж, все бы так и осталось.

- Не хвалите меня слишком сильно, я от этого становлюсь ужасным занудой.

Джой входит, и в гостиной становится одновременно и светлее, и теснее. Он сияет.

- О, это точно! - говорит Эмилия.

Джой целует ее в щеку, и серьезные разговоры разлетаются в осколки. С тигриной грацией он скользит к бару.

- Виски к чаю не хотите? Эмилия? Эбби?

Эбби смеется и подставляет кружку. Эмилия только качает головой.

- О, я нашел единомышленника! Смотри, Эмилия, а ты считала это извращением. Может, вы и кетчуп в пиццу добавляете?

Эбби давится чаем. Джой широко хохочет.

- А жаль! А где же Себастиан?

- У него сегодня гости, - говорит Эбби.

- Ммм?

Эбби улыбается:

- Эва. И кто-то из ребят с площадки. Кажется, Алекс, или как-то так.

- Здорово, - отвечает Джой. Он все еще стоит с бутылкой в одной руке и бокалом в другой. - Надо бы намекнуть Эве, чтобы не засиживались. Я нашел отличное местечко, завтра мы туда съездим.

Эбби качает головой:

- Завтра не получится. Они с Эвой едут покупать ему скейт.

- О. Снова с Эвой, а? - ухмыляется Джой.

- Ага, - Эбби медленно и многозначительно кивает.

И Джой, конечно, говорит, что это прекрасно, и даже верит тому, что это прекрасно. Ведь влюбиться в шестнадцать лет в такую, как Эва – это настоящее везение, даже если нет никакой надежды на взаимность. А кто знает, может, она и есть? Но ведь Эва старше, сильно страше. Да ну и что? У них светлые улыбки людей, которые кое-что помнят. Но за всем этим в голове у Джоя жужжит – вот все и кончилось. Так быстро. Он уже не так ему нужен.

- Почему бы тебе не свозить в это отличное местечко меня? - шепчет Эмилия.

- Конечно, - отвечает Джой и, наконец, наливает себе виски.

- Это дурацкая идея, - говорит Эва.

В доме почти темно, горит только настольная лампа. Себастиану свет не нужен, а Эве нравится вот такой, из-под зеленого абажура.

- Это потому, что я слепой, или потому, что я болен?

- Господи, конечно, не из-за этого! Просто это такое себе место. Там и зрячим-то ни хрена не видно, все в сигаретном дыму.

Себастиан усмехается.

- Тогда мы будем на равных.

Они вдвоем. Собирался еще Андерс, но в последний момент почему-то не смог. Шоколадно-перченый голос звучит только для него, и это и прекрасно, и страшно, и почти невыносимо.

- Да-а. Но я знаю это место, а ты – нет. И концерты такие знаю. Там будет куча пьяного и не очень осторожного народа, они будут слемиться, падать друг на друга, Клемс устроит драку, и кто-нибудь опять что-нибудь сломает.

Эва вздохнула.

- Слушай. Я бы и сама туда не пошла, это и музыкой-то не назовешь, сплошная стена звука. Но басист – мой родной брат. Дуться будет еще пару месяцев.

- Тем более, тебе пригодится хорошая компания.

Эва смотрит на него почти с нежностью. Совсем мальчишка. Такой милый. Она приводит последний аргумент.

- Тебя туда даже не пустят. Это бар, а тебе всего шестнадцать.

Себастиан сжимает челюсти. Все против него. Болезнь, слепота, возраст. Эва никогда не воспримет его всерьез.

- Но ведь на басу твой родной брат, - возражает он.

Эва смеется. Ох, вот ведь упорство!

- Ладно, я с ним поговорю. Но ничего не обещаю!

- Хорошо.

И они просто сидят рядом и разговаривают. Ведь всегда найдется о чем поговорить.

Слепым сложно иметь секреты. Как только теряешь зрение, оказываешься полностью на виду у тех, кто делит с тобой дом, и они знают о тебе все. Помогают набрать сообщения в мессенджере, заполнить бумаги, найти на полке дезодорант или правильно застегнуть рубашку. Следят, чтобы носки у тебя на ногах были одного цвета, на лице не осталось зубной пасты, а волосы не стояли дыбом. Они всегда рядом. Чертовски сложно что-то от них спрятать, особенно если тебе шестнадцать. Но все-таки можно.

- Себастиан! Сюда!

Джой умудряется кричать шепотом. Неужели он думает, что его голос громче шума мотора? Ох уж эти зрячие…

На улице ночь, холодно, но ему это не важно. Важно, что мать уже спит. Он садится в машину рядом с Джоем и по привычке прислушивается, устроился ли Море. Но пса сегодня нет. Туда, куда они едут, собак не пускают.

- Эва обалдеет, - говорит Джой.

- Мать тоже, если мы не успеем обратно, - отвечает Себастиан.

Внутри у него взрываются феерверки. Как же это страшно и круто! И как же круто, что Джой на это согласился!

- А что Эмилия?

- Спит. У нее был корпоратив, ее теперь ничем не разбудишь. Гуляем!

Себастиан нервно хихикает. Он нащупывает кнопки и включает радио. Они выезжают на шоссе под Sound and Vision.

- Ты псих! Дядя Бен! Так нельзя!

Эве стоит вплотную, но ей приходится кричать. Джой только ухмыляется. Себастиан сидит за столиком чуть позади них, высокий, тонкий, в длинном пальто в царстве кожаных курток.

- Брось, все под контролем! Он просто немного посидит, почувствует себя крутым, и мы поедем домой. Парень получит впечатления.

- Надеюсь, что не по лицу. Не выпускай его из-за столика!

Джой прикладывает ладонь к воображаемому козырьку:

- Да, мэм!

Эва швыряет в него раскаленный взгляд. Джой ослепительно улыбается. Оба возвращаются к Себастиану.

- Ну как, наслаждаешься? - спрашивает Эва.

- Божественно! - в тон ей отвечает Себастиан, и она фыркает, хотя собиралась быть строгой и сдержанной.

Джой смывается в бар за пивом, и Эва описывает Себастиану все, что происходит, не особенно стесняясь в выражениях. Парочка за соседним столиком сквозь музыку орет друг другу непристойные нежности, и Себастиан старается не слушать их и слушать Эву, но у него не получается, и он заливается густым румянцем. При особенно цветистом обороте Эва теряет нить, и они оба хохочут. Джой приносит три огромные кружки. Себастиан прикладывается к своей. Пиво ему не нравится, но он все равно пьет, потому, что пьют Эва и Джой. Ему душно, он уже пропах сигаретами и перестал что-либо слышать. Мир превратился в сплошную стену звука, такую плотную, что о нее можно разбить голову. Джой и Эва о чем-то спорят, но Себастиан не понимает, о чем. Он пытается уловить хоть то-то, когда Эва кладет ладонь ему на предплечье и говорит, что ненадолго отойдет к ребятам. Пиво в кружке заканчивается, и Джой решает повторить. Себастиан остается за столиком один. Ему нужно в туалет, но он не решался сказать об этом при Эве, а теперь и Джой застрял в баре. Ну где же он?

Музыка перестает играть, и стена звука превращается в такую же стену тишины. Перегруженные барабанные перепонки не справляются с задачей. Себастиан решается встать. Он разворачивает складную трость и осторожно идет вперед, пока трость не упирается в чей-то ботинок.

- А? Ого, - голос явно мужской.

Себастиан решается.

- Извините. Где тут уборная?

- Воон там, за… А, черт, ты ж не видишь. Пошли, покажу.

Лапища хватает его чуть выше локтя, и Себастиана охватывает паника.

- Давай, осторожненько, - говорит мужчина и аккуратно тянет его за собой. - Ты же вроде Эвы приятель?

- Ага.

- Забавно. Я-то решил, что тебе лет семнадцать!

Себастиан не успевает ответить – музыка возвращается. И вместе с ней – волна людей. Себастиана толкают в спину.

- Клемс, дубина! Не видишь? Парень же…

Кто-то рычит. Звук удара. Себастиана снова толкают, на этот раз – в бок, он на кого-то налетает, этот кто-то, дико подпрыгивая и раскачиваясь, толкает Себастиана дальше, и вот он уже в толпе...

- Стойте! Эва! Джой!

Он летит вперед, на что-то огромное и жесткое, и валится на пол, прижимая к груди правую руку с тростью.

Темнота становится болью.

Не получилось. Должно было получится, но не получилось.

Джой бежит по берегу, футболка на груди промокла от пота, легкие горят. Рядом океан танцует под хэви-метал. Погромче в наушниках, чтобы заглушить мысли.

И все равно пробивается на репите – не получилось. Должно было получиться. Ты облажался, Джой.

Эва с ним не разговаривает. Не берет трубку, не отвечает на смс. Когда Себастиана вытащили из толпы на сцену, стонущего, в мокрых брюках, она забрала его в гримерку и захлопнула перед Джоем дверь. Через семь минут приехала скорая. Через двадцать четыре – Абигайль. На Джоя она даже не взглянула.

Парня погрузили в машину и увезли, а Джой все стоял перед клубом и пялился ей вслед. Из клуба летела музыка.

Черт, насколько было бы легче, если бы Эва на него наорала. Если бы Абигайль дала ему по морде. Если бы Эмилия сказала хоть что-нибудь.

Должно было получиться. Не получилось.

Себастиан сломал руку в двух местах. Это не считая синяков, страха и унижения. Захочет ли он теперь видеть Джоя? Захочет ли он вообще выйти из дома? Выпустит ли его Эбби?

Но ведь все это было ради Себастиана.

Все это было ради книги.

Все это было ради тебя самого. Только тебя самого. Как и всегда.

Ты так хорошо играл роль доброго мудрого дядюшки, что тебе поверили. Поверил Себастиан, поверила Эва, даже Абигайль поверила тебе. Ты заигрался настолько, что и сам себе поверил. Такое острое чувство – менять чью-то жизнь. Такой кайф – смотреть, как человек пробуждается от твоих слов, как начинает пробовать мир на вкус. Влиять на кого-то настолько сильно – как же это горячо, как по-настоящему!

И какая это огромная ответственность. Вот об этом ты забыл, приятель.

Это не только твое приключение. Люди рядом с тобой – живые, чувствующие, реальные. А ты проехался по ним катком. Ты даже сделал так, чтобы они с радостью легли под этот каток. Скажи, теперь ты доволен, Джой?

Но ведь это не правда. Даже несмотря на то, что это правда.

Это не все.

Потому что я действительно, по-настоящему, к ним привязался.

Джой бежит вдоль берега, и океан слизывает его следы, как будто его здесь и не было.

И что теперь делать? Что делать?

Абигайль выходит из дома, тихонько прикрыв за собой дверь. Себастиан спит. Море лежит возле его кровати, положив голову на лапы. Она хотела взять пса с собой, но он отказался отходить от мальчика. И теперь она выгуливает саму себя.

Хорошо бы уехать отсюда. Ужасно будет уехать.

Она должна забрать его, спрятать от мира, окружить заботой, чтобы это не повторилось никогда. Пусть все будет как раньше. Только они вдвоем, врачи и звонки от школьных приятелей.

Никаких клубов. Никаких тренировок. Никакого Джоя, черт бы его побрал.

Черт бы его побрал…

Но ведь на самом деле он не виноват, так ведь? Это ты сама раззадорила Себастиана рассказами о побегах на вечеринки. Ты сама дала добро на эту авантюру.

“У нас будет столик в самом углу, пиво будет безалкогольным, я ни на секунду не спущу с него глаз”.

Ты поверила. Джою трудно не поверить, если он хочет кого-то убедить. Эта его широкая улыбка, громкий смех, исходящая от него сила… Интересно, он сам знает, как влияет на людей? Наверняка знает.

Поэтому нужно уехать. Ты же мать, ты должна уберечь Себастиана.

Но… никаких тренировок. Никаких посиделок с Эмилией. Никакого Джоя.

Ты плохая мать, если думаешь об этом. Себастиан прежде всего. А Эва? Ох… Не потеряет ли она сына до того, как потеряет его окончательно?

Что же делать? Что делать?

Эбби поднимает голову и вздрагивает.

По берегу ей навстречу бежит Джой.

Скрыться с головой. Притвориться спящим. Вжаться в кровать, раствориться в ней, никогда больше не существовать.

Рука ныла, но это была ерунда. Другая боль жгла сильнее. Себастиан стиснул зубы.

Как же стыдно.

Он старается запихнуть это подальше, перескочить, но оно возвращается снова и снова.

Падение. Боль. Паника. Кто-то хватает его за одежду и тащит вверх. Он кричит, но музыка грохочет, и ничего не слышно. Пытается встать – но не ясно, где пол, где потолок. Его куда-то несут.

- Себастиан! Слышишь меня, Себастиан? - голос Эвы.

Он пытается собраться. Эва здесь, Эва смотрит.

- Да, - говорит он, и почти себя не слышит. - Не волнуйся, я в порядке.

И тут он чувствует мокрое пятно на брюках и мерзкий, позорный запах.

Себастиан зарывается глубже в подушку. Что она теперь о нем думает?

Уехать и никогда ее больше не видеть. Никого из них. Сбежать туда, где его никто не знает. И забыть, забыть, забыть.

Звук мотора пробивается сквозь горячую тишину. Неужели Джой? Подгадал, пока матери нет дома…

- Миссис Стилуотер? Себастиан?

Шоколадный голос врывается в дом. Нет, нет, нет, спрятаться, притаиться… Но Море уже сорвался с места и теперь пляшет у самой двери, повизгивая от счастья. Эва входит в дом.

- Дураш, уронишь меня! Хороший мальчик. А где твой хозяин?

Море издает низкий звук и цокает прямо в комнату. Эва, чуть замешкавшись, идет за ним.

- Себастиан? Ты спишь?

Море подскакивает и лижет его в лицо.

- Отстань, Море! Сидеть!

Эва смеется.

- О, не спишь. Хорошо. Как рука?

В ее голосе звучит забота. Внутри у Себастиана все сжимается. Он чувствует, как предательски загораются уши.

- Нормально, - отвечает он. - Я бы предложил расписаться на гипсе, но мои фанатки уже заняли все место.

- Так и знала, - усмехается Эва.

Она подтаскивает к кровати кресло.

Неужели можно вот так сидеть и просто болтать, как будто ничего не случилось? А может быть, действительно ничего? Эва ни разу не упоминает происшествие в клубе. Она рассказывает новости из парка, передает приветы от ребят, Анна и Марк обещали заскочить, а Уве не сможет, у него сын родился.

- Назвали Мэлвином. Уве отличный парень, я его очень уважаю, но как можно назвать сына Мэлвином?

Себастиан смеется. Действительно, как? Сейчас ему спокойно и хорошо. То ли от лекарств, то ли от присутствия Эвы у него слегка кружится голова. Внезапно он спрашивает:

- Эва, как я выгляжу?

- Прямо сейчас? Ну, у тебя синяк на щеке, но в целом неплохо.

- Нет, как я выгляжу вообще?

Как галчонок, думает Эва.

- О. Ты не знаешь?

Себастиан пожимает плечами:

- Я спрашивал у матери, но ты же знаешь, что обычно говорят матери.

- Ну… У тебя большие глаза цвета крыжовника, длинный нос, высокие скулы и темно-русые волосы.

- М-м.

- Но ведь тебе это ничего не говорит, да? Ты не знаешь цвета.

- Не-а.

Эва смотрит на него и вдруг улыбается.

- Ты симпатичный.

Себастиан смеется, но чувствует, как щеки снова загораются огнем. Он становится лихим и легким. А что, если?..

- И ты могла бы меня поцеловать?

Эва затихает. Плохая идея, ведь он явно в нее влюблен, а она сильно старше. Но ведь он умирает. И, возможно, никогда больше не поцелует девчонку. И что, целовать его из жалости? Зачем давать парню надежду? Может, если сказать, что это ничего не значит…

Пока все это проносится в голове, она подается вперед, и ее губы касаются его губ.

- Ух ты.

И еще разок, для верности.

Они останавливаются в паре метров друг от друга. Джой вдруг понимает, зачем бежал именно в эту сторону, а Эбби – почему шла именно сюда. Оба стоят и молчат, чувствуя себя ужасно глупо и не зная, что делать. Джой нарушает тишину.

- Как он?

- Нормально. В целом.

Эбби переминается с ноги на ногу. Джой неловко поводит плечами и кидается в омут с головой:

- Эбби, я ужасно виноват. Я обещал не оставлять его ни на секунду. Это вообще была плохая идея.

- Да.

Они молчат. Рядом плещется океан. Холодный ветер забирается под одежду. Эбби начинает дрожать.

- Передавайте ему привет, - говорит Джой и поворачивается, чтобы бежать обратно. Несказанные слова, красивые, убедительные, падают обратно во тьму. От них остается горечь.

- Зайдите к нему, - говорит Эбби и с трудом улыбается. - Мы ведь не хотим, чтобы он снова к вам сбежал.

Джой радостно кивает и уносится прочь. Эбби смотрит ему вслед.

Я еще ничего не решила. Ничего не решила.

- Эй, куда мы едем?

Себастиан садиться на переднее сидение и на минуту застывает – отдышаться. Он больше не встает на скейт, и они об этом не говорят. Он больше не гуляет подолгу по побережью, и они не говорят об этом тоже. Джой кидает в багажник сумку-холодильник и пакет угля.

- Приедем – узнаешь, - говорит он и хлопает дверцей. - Так что закрой глаза и не подглядывай.

- Очень смешно, - ворчит Себастиан.

На самом деле, он рад, что Джой может пошутить с ним вот так. Он единственный, кто себе это позволяет. Даже Эва старается лишний раз не упоминать его слепоту или то, что он скоро умрет. Кстати…

- Где Эва?

Джой пристегивает ремень и включает зажигание.

- Эва поедет за нами. Ты думаешь, что-нибудь может стащить ее с мотоцикла?

- Вряд ли.

Они выезжают на трассу, и Себастиан опускает стекло. Ему хочется слышать шум автомобиля и мотор следующего за ним мотоцикла. Вместе они образуют странную, стучащую мелодию, почти такую, как та стена звука в клубе, но более живую и будоражащую.

Как раз в этот момент Эва проезжает мимо. Себастиан не видит, но точно знает, что она посмотрела на него и улыбнулась. Да, об этом тоже не говорят. Просто принимают, как есть, и Себастиан за это благодарен. Если бы мать спросила его, почему Эва бывает у них так часто и так часто засиживается с ним допоздна, он бы не смог ответить. Он и сам не знал, как назвать то, что между ними происходило.

Что-то очень хрупкое, осторожное и прекрасное. Джой наверняка нашел бы нужное слово, а Себастиан даже не пытался. Он просто жил.

- Хотя бы намекни, с чем это связано, - сказал Себастиан, когда звук мотоцикла стал тише.

- С наследием, мистическим опытом и призраками, - отозвался Джой.

- И больше ничего не скажешь?

- Абсолютно ничего.

- И даже не намекнешь, зачем ты взял с собой дарбуку?

Джой усмехается. В этом смешке смешиваются досада и восхищение.

- Знаешь, из всех моих слепых знакомых ты – самый глазастый.

Машина летит по трассе, и зеленая бесконечность по обе стороны постепенно становится красной. Трава сменяется песком. Запах сухой земли и пыли влетает сквозь открытое окно и заполняет салон. Себастиан вдыхает его полной грудью, как иные вдыхают запах моря или мокрого после дождя леса. В памяти всплывает ощущение теплого песка под пальцами. Пустыня. Они едут в пустыню.

Джой предлагает Себастиану подремать, и тот послушно закрывает глаза и откидывается на сидении. За последний месяц он стал еще более тонким и бледным. Темнота под глазами разрослась, и даже темные очки уже не могли скрыть отпечатки болезни. Неделю назад с него сняли гипс, но рука двигалась плохо и болела. Врач сказал, что это мышечные боли от долгого бездействия и пообещал, что через пару месяцев все окончательно восстановится. Эбби выслушала прогноз молча, проводила врача и впервые после происшествия в клубе пришла к Эмилии. Джой не знал, о чем они говорили. Но каким-то невероятным образом Эбби разрешила ему и Себастиану эту поездку.

- Джой.

Джой вздрагивает. Он думал, что Себастиан спит.

- Ты можешь назвать самую безумную вещь, которую делал в жизни?

«Вот эта», думает Джой. Он на минуту замолкает и уточняет:

- По мнению общества или по моему личному?

Себастиан усмехается. Усмешка переходит в кашель, и Джой превращается в лед — вот сейчас будет приступ, они вернуться, ничего не получится, а ему так нужно, чтобы получилось… Себастиан справляется.

- По твоему личному, - отвечает он.

Джой расслабляется. Обошлось. Он говорит:

- Однажды я пошел учиться на бухгалтера.

Они останавливаются под скалой. Красная громада упирается макушкой в солнце, как будто протыкает его, и лучи выливаются на склоны расплавленным космическим медом.

- Какая красота! - выдыхает Эва.

Она снимает шлем и вытряхивает песок из волос. Себастиан выбирается из машины и выпускает пса. Море влетает в пустыню с восторженным лаем. Он носится кругами, и его голос отражается от скалы двойным эхом. Как будто у меня две собаки в одной, думает Себастиан.

А ведь так и есть. Недоученный пес-поводырь и просто обычный дурашливый пес со странным именем. Себастиан проходит вдоль машины, и пальцы гладят ее глянцевый бок. Горячо.

- Эй, не стой под самым солнцем, - говорит Эва. — Идем-ка.

Она берет его за руку, и Себастиан забывает, что слеп, что болен, что слаб, — все эти мелочи. Мир сжимается до размеров крепкой маленькой ладони со шрамом под большим пальцем. Эва быстро целует его в губы, и Себастиан слышит, как Джой сдерживает смешок. Он улыбается. Как хорошо — улыбаться. Как хорошо быть здесь.

- Уступи мне его на минутку, - просит Джой.

Эва выпускает его руку. Они стоят у самой скалы. Скала огромна, ее присутствие подобно внезапной тишине среди шума. Такое же плотное и давящее, оно было бы невыносимым, если бы не запах разогретого на солнце камня. В этом запахе была жизнь, которой не могло быть в тишине.

- Хочу показать тебе кое-что. Вот здесь.

Себастиан касается камня. Шершавый, прохладный, он щекочет подушечки пальцев и отвлекает. Но Себастиан находит.

- Это рисунки.

Пальцы бегут по выемкам, как по буквам. Самый древний шрифт Брайля.

- Люди. И здесь… животное? Корова? — говорит он неуверенно.

Джой хохочет. Себастиан фыркает в ответ.

- Нет, конечно нет. Это буйволы, - поправляется он. — И охотники. Но почему здесь? Почему в пустыне?

Джой садится прямо на песок и тянет Себастиана за полу куртки. Тот с благодарностью садиться рядом. Ему тяжело стоять, но он не позволят себе это показать. Не при Эве.

- Они должны были сюда дойти, - говорит Джой. - Тридцать тысяч лет назад мальчики племени приходили сюда, чтобы сбросить детскую шкуру и вернуться домой мужчинами. Семья давала им в дорогу небольшой запас еды и воды. Должно было хватить до сюда, а на обратном пути они могли рассчитывать только на самих себя. И они шли, иногда — по два-три дня. Ночевали в пустыне, под звездами, в тишине. Ты, как никто, знаешь, что это такое — быть одному во тьме, когда вокруг есть только звуки. Но над ними, кроме звуков, тянулось бесконечное небо, сияющее, как огромный всевидящий глаз. И только тонкая кожа век отделяла этих мальчишек от ужаса бесконечности.

Джой замолкает. Себастиан ждет. Он знает, что будет продолжение, и Джой сейчас просто выбирает из сонма слов правильные. Те, которые позволят ему увидеть.

- Им было меньше, чем тебе сейчас, этим мальчишкам, - говорит Джой. — Но они выходили в пустыню и они доходили сюда. И здесь выбивали на скале рисунки, чтобы доказать, что действительно дошли. И что стали другими. Взрослыми и достойными. Только, знаешь, эти рисунки были детскими. Дай ребенку карандаш, и он нарисует домик, себя, маму, папу, собаку… Здесь, на скале — то же самое, только более древний вариант. Мальчишки рисовали самих себя. Буйволов. Костры. То, что было им знакомо и близко. Ни один из них не выбил здесь звезды, пустыню и хищников, не попытался дать лицо тому страху, который они испытали по пути.

Сами того не осознавая, именно здесь они понимали, что на самом деле важно. Что будет держать их на плаву, когда вокруг ночь. То, что держало их тогда. Они сами. Буйволы. Костры. Это были их последние детские рисунки, потому что только дети могут быть настолько бесстрашными, чтобы выставить на всеобщее обозрение глубину своих душ. И благодаря этому мы знаем, что они существовали. Сейчас, когда эти мальчишки давно исчезли, мы можем точно сказать, что они когда-то были. И пусть мы не знаем их самих, мы знаем, чем они дорожили, потому что все это — здесь, на скале. И останется здесь навечно. Какая-то их частичка не умрет никогда.

Себастиан протягивает руку и касается скалы. Рядом с ним на скале выбита ладонь. Он ощупывает ее кончиками пальцев, а потом кладет поверх свою. Они почти совпадают. Та, что на скале, чуть меньше, и пальцы чуть короче.

- Я пишу о тебе, Себастиан, - говорит Джой.

Себастиан обводит пальцем свою ладонь на скале. Рисунок поверх рисунка.

- Я пишу о том, какой ты. О том, что ты любишь.

- Скучная будет книга.

Себастиан отвлекается от скалы.

- Нет. Ничуть, - говорит Джой. — Она будет настоящей. Честной. Такой, что ее нельзя будет забыть. Я это умею, ты знаешь.

- Да, - говорит Себастиан. — И я буду таким, как сейчас? Ты не сделаешь меня симпатичнее? Умнее? Здоровее?

- Нет.

Себастиан размышляет.

- Это безжалостно, - отвечает он, наконец. И добавляет. — Пиши.

Пахнет горящим деревом. Это Эва, которая не любит ждать, разводит костер.

У тишины миллион оттенков. Те, кто говорят, что тишина — всего лишь отсутствие звука, просто не умеют ее слушать. Потому что слушать тишину ушами — это только половина задачи. Ее нужно слушать всем собой.

Только тогда можно понять, для чего она, и войти в нее правильно. Джой идет по пустыне, и тишина пустыни баюкает его. Замедляет. Мягко распутывает тугие узлы его мыслей. И эхо в его голове становится чуть тише. Эхо слов.

- Мне страшно, Джой, - говорит Себастиан.

Эва отошла к машине, и они на несколько минут остались вдвоем. Горит костер. На мангале жарится мясо. В руках у Джоя дарбука, и он выстукивает тихий ритм.

- Психолог говорит, что это нормально, и страх нужно просто принять. И я пытаюсь. Но не могу. Он говорит, больно не будет, и в конце останется только слух. Не будет даже голоса. Я просто усну, и все. Но мне страшно. Мне очень страшно, Джой.

Джой протягивает руку и крепко сжимает его ладонь. Чуждый ему жест, который не подходит к их дружбе. Так бы сделала Эмилия. Так бы он сжал руку своего сына, если бы у него был сын.

Но сейчас это правильно. Единственно правильно.

- Ты не будешь один, - обещает Джой.

- Обещай, что будешь рядом, - говорит Себастиан. — Будешь рядом и будешь говорить со мной. Рисовать словами.

- Обещаю, - говорит Джой.

Эва возвращается. В руках у нее плед. Она не слышала их разговора, но чувствует горечь произнесенных слов. Ей не впервой. Все-таки она медсестра.

- Эй, дядя Бен, хватит мучить дарбуку. Дай профессионалу.

Маленькие крепкие пальцы пробегают по мембране, и ритм наполняет тишину пустыни. Быстрый, яркий, огненный, как сама Эва. Он хватает Себатиана за душу и вытряхивает из нее страх. Размывает ее вверх и вширь, и Себастиан становится огромным, до самых звезд и до самого горизонта, и вмещает в себя и пустыню, и Джоя, и Эву, и тепло костра. Джой видит, как руки юноши движутся в такт ритму, как пальцы барабанят по колену. Себастиан погружается в звук. Звук — это то, что он знает.

Когда Эва прекращает играть, он протягивает руки в пустоту.

- Я хочу попробовать.

- Да.

Она садится рядом и кладет свои ладони на его. От прикосновения электрический ток взлетает вверх от кистей до самого сердца. Слишком сильно, слишком горячо.

- Вот так, - говорит Эва и заставляет его ладонь танцевать. — Возьмем простой ритм. Дважды правой, левой, край…

Он пытается не сбиваться, но то, что жжет его, заставляет руки бежать быстрее.

- Не торопись, - говорит Эва. — Выбери стихотворение и возьми его ритм. Читай его в голове.

Но ему ничего не вспомнить, и тогда вспоминает Джой.

-Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове.

Эва смеется. Она больше не держит его за руки.

- Давай, давай, играй! — говорит она и продолжает: - О бойся Бармаглота, сын! Он так свирлеп и дик, А в глуще рымит исполин – Злопастный Брандашмыг.

Себастиан сдерживает смех и стучит по мембране. Два удара-один-край. Джой вскакивает на ноги:

- Hо взял он меч, и взял он щит, Высоких полон дум. В глущобу путь его лежит Под дерево Тумтум.

Он стал под дерево и ждет, И вдруг граахнул гром – Летит ужасный Бармаглот И пылкает огнем!

Стучит дарбука. Горит огонь. Над пустыней выходят звезды. И Себастиан вспоминает слова. Его голос переплетается с шоколадным голосом Эвы и золотистым — Джоя.

- Раз-два, раз-два! Горит трава, Взы-взы – стрижает меч, Ува! Ува! И голова Барабардает с плеч.

О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою! О храброславленный герой, Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове.

Последние строчки они почти выкрикивают. Пустыня наполняется хохотом. Себастиан снова сбивается с ритма и, смеясь, выстукивает что-то дикое, странное, первобытное. Эва, кружась, подлетает к нему и целует в губы.

Джой поднимается и с улыбкой уходит во тьму. Сейчас все принадлежит этим двоим. А у него есть фонарик и тишина пустыни.

Едва он отходит от них, веселье сменяется эхом. Эхом слов.

«Обещай, Джой».

«Обещаю».

Как сильно ты можешь разбить себе сердце, Джой?..

- На что похожи звезды?

Эва и Себастиан лежат голова к голове на пенке и смотрят вверх. Эва видит небо. Себастиан чувствует легкий ветер на щеках.

- Лучше бы ты спросил дядю Бена, - отвечает Эва. — Я не умею говорить так, как он.

Себастиан приподнимается на локте.

- Попробуй, - просит он.

Эва сдается. Она задумывается, подбирая слова.

- Они похожи на кристаллики льда, которые падают на разгоряченную кожу. Когда смотришь на них, чувствуешь примерно так.

Она протягивает руку к сумке-холодильнику, касается кубика льда, а потом — щеки Себастиана.

- Это — Полярная звезда. Одна из самых ярких, - говорит Эва.

Она чертит пальцем по его шее.

- А это — Большая медведица.

Себастиан смеется. Щекотка. Лед по разгоряченной коже. Ладошка Эвы ныряет ему под футболку и касается живота.

- А это — Плеяды.

Он хватает ее за руку. Ему смешно и страшно, сердце бьется, как птица. Эва совсем близко.

- А есть еще звездный дождь, - говорит она тихо.

- И на что же он похож? — усмехается Себастиан.

Эва молчит, и он протягивает руку и касается ее волос, щеки, губ. Проводит пальцем по шее.

- Я покажу, - шепчет Эва.

И сотни метеоров озаряют пустыню.

Для океана нет времени. Есть только ритм — волны, прилива, ветра. Есть звук. То мягкий шорох, то оглушающий рев, то что-то между, не то обещающее, не то угрожающее.

В его распоряжении — вечность. Он был всегда и понятия не имеет, что это такое — не быть.

Внутри него, вовне его рождаются и умирают живые существа и целые цивилизации, а он просто существует, и иногда убивает и тех, и других.

У океана нет времени. Зачем ему время? Время придумали люди.

И это все, что у нас есть.

Эбби идет по берегу, обняв себя руками. Она не взяла куртку и жалеет об этом. Голодный зимний ветер кусает ее сквозь свитер, пытаясь добраться до кожи, треплет волосы, выбивает слезы из глаз. Рядом с ней вертится Море. Раньше он гулял только с Себастианом. Теперь — только с ней. Значит, даже он что-то понял.

Двенадцатого декабря Себастиан не смог встать. Он просидел в кровати полдня, отказываясь признать очевидное, а потом пришла Эва, молча пересадила его в инвалидное кресло и увезла гулять. Эбби не знала, о чем они говорили, но когда Себастиан вернулся, она поняла — он смирился. Хотя нет, не так — он это принял. Шутил, дурачился, катался по комнате и в итоге застрял между столом и шкафом, и им с Эвой пришлось убирать все со стола, чтобы раскачать и отодвинуть четвероногого дубового гиганта и освободить колеса. Когда они это делали, со стола упал фотоальбом и раскрылся на детском снимке, где полугодовалый Себастиан лежал голышом на животе и улыбался. Эва и Эбби переглянулись и одновременно засмеялись. Себастиан попытался выяснить, в чем дело, и они засмеялись громче, а когда, наконец, Эбби ему сказала, он гонялся за ними вслепую, пытаясь отобрать альбом. В конце концов Эва позволила ему победить, и они еще полчаса приводили в порядок комнату, поднимая и расставляя по местам упавшие предметы.

Себастиан дулся, но Эбби была счастлива. Потому что все это было таким нормальным. Происходящим в сотне других семей с сотней других сыновей и их девушками.

Тьма накрыла ее позже, когда Эва уехала, а Себастиан лег спать. Тогда она вышла из дома и пошла по пляжу, совсем как сейчас, и Море пошел с ней, совсем как сейчас. Вдвоем они добрели до шикарного особняка на берегу, и Эмилия, которая еще не спала, открыла им дверь и налила Эбби вина. Она ни о чем не спрашивала. Они просто сидели рядом и смотрели сериал, а потом Джой отвез ее домой.

Ей нужно было принять, что Себастиан больше никогда не встанет из кресла.

Море утыкается Эбби в ладонь, и она вздрагивает. Она снова здесь, где песок, ветер и океан. Что ты будешь делать, Эбби? Псу скучно, он хочет играть, и Эбби делает лучшее, что возможно — бросает ему мяч. И снова. И снова. Ретривер лает и носится туда-сюда, его хвост вертится, будто он пытается взлететь. Пляж пуст, их только двое, и Эбби позволяет себе закричать. Не от того, что рвет ее изнутри, с чем ничего не сделаешь, что будет с ней всегда, вечно, как океан. Она кричит для того, чтобы дальше дышать.

- Хэй! Э-ге-гей!

Она подпрыгивает и бросает мяч как можно сильнее, как можно дальше, а потом бежит за ним вместе с псом, как будто может его обогнать.

- Эй!

Пес лает и повизгивает, он ловит мяч на лету, треплет его, и Эбби пытается его отобрать. Море не дается, и они носятся друг за другом по пляжу, пока ей не становится жарко и больно в груди. Тогда она падает на спину, прямо на песок, и Море бросает мяч и лижет ей лицо, а океан набирает силу и рычит почти в полный голос.

Что ты будешь делать, Эбби?

Жить. Изо всех сил, до бабочек в животе. Потому что только это и остается. Это — и время, которое у нас есть.

И которого слишком мало у тех, кого мы любим.

- Во что ты меня втягиваешь, Джой?

Себастиан старается выглядеть возмущенным, но голос его выдает. В нем слышно предвкушение. И, разумеется, страх, но предвкушения все-таки больше.

- Тебе понравится, - отвечает Джой.

Себастиан фыркает, но не возражает. Джой толкает его коляску по коридору, колеса мнут потертый, но еще пушистый ковер. Едем по шкуре старого тигра, думает Джой и ухмыляется. Весь особняк — старый тигр. Когда-то зубастый, красивый и опасный, а теперь вылинявший и исхудавший, способный вызывать только жалость. И сам жалеющий себя, потому что еще помнит свое величие.

Когда-то здесь проходили вечеринки на триста человек, и хозяин в неизменном белом пиджаке выжимал из рояля душу и швырял ее голодной до музыки толпе. Толпа впитывала ее кожей, и, забывая себя, танцевала до рассвета и еще немного после. Потом он, король своего дикого королевства, уходил спать, и гости медленно и тихо покидали его дом. Он никому не позволял оставаться в нем слишком долго, даже женщинам, которых любил. И вот теперь…

- Мне не по себе, - говорит Эбби.

Джой кивает — так и должно быть. Ему было нелегко уговорить ее на это. Да, имя хозяина дома смотрело на нее с большинства компакт-дисков и нескольких виниловых пластинок, и хотя бы раз в неделю его голос заполнял их маленькое бунгало, но она знала, как он жил, когда был популярен, и знала, что грызет его сейчас. Не самая подходящая компания для больного мальчика.

Но если подумать, то кто из них — подходящая?..

- Не волнуйся, - говорит Джой. — Он совсем другой.

- И это может значить все, что угодно, - отвечает Эбби и вытирает о джинсы вспотевшие ладони.

Они заходят в комнату. Когда-то она была шикарной, а сейчас — простая. На диване напротив входа лежит человек в кремовом тренировочном костюме. Тон его кожи почти полностью сливается с темной обивкой дивана, и только полоска седых волос и дым изо рта обозначают, что костюм не пуст, и где-то там все же есть голова. Да, человек очень худ.

- Хэй, Бенни, - говорит он.

- Хэй, Винсент, - отвечает Джой.

Себастиан вздрагивает. Он узнает голос и сравнивает с именем, но еще не может поверить. Человек встает и медленно, как тигр, подходит к Себастиану. Ковер смягчает его шаги. Он стоит над мальчиком, чуть склонившись, и разглядывает его лицо, почти такое же худое, как собственное. Сухие губы выдают улыбку.

- Так ты, значит, знаешь, кто я такой?

Себастиан чувствует запах табака, одеколона и чего-то еще. Он старается скрыть волнение, но голос звучит выше, чем обычно.

- Вы — Винсент Джей Хоук, - говорит Себастиан, и старик выпрямляется.

Старик расправляет плечи. Сейчас там особенно нечего расправлять, но слепой мальчик этого не знает. Для слепого мальчика нет разницы между «тогда» и «сейчас», и больной скособоченный джазмен по-прежнему гигант, потому что так звучит его голос.

- Надо же, - Винсент усмехается, будто касается бархатом щеки. — Я прекратил выступать, когда ты еще не родился.

- Бетховен тоже, - вылетает у Себастиана.

Он краснеет. Винсент отклоняется чуть назад и вдруг начинает смеяться. Громко, сочно, так, что пыль слетает с потолка и вся комната становится моложе. Эбби ежится за спиной у Джоя. Старик кажется ей призраком ушедшей эпохи. А призраков Эбби не любит. Джой же просто сияет. Он знает, как драгоценен для этого динозавра смех.

- Располагайтесь, - кивает старик, и Эбби занимает кресло, а Джой садиться прямо на ковер.

Себастиан остается в коляске.

Винсент Джей Хоук разливает виски по стаканам.

- Почему тебе нравится моя музыка? — спрашивает он, и последний стакан наполняется янтарем.

- Потому что я ее вижу, - отвечает Себастиан. — Вы делаете с нотами то же, что Джой делает со словами. Они подчиняются вам, они рисуют жизнь. Я мало знаю жизнь. Если честно, то вообще не знаю. А с вашей музыкой… узнаю чуть больше.

- Хорошенькие же вещи ты узнаешь! — хмыкает старик, но Себастиан слышит, что он польщен.

В руках мальчика вдруг оказывается стакан.

- Он не пьет! — громко возражает Эбби. — Ему нельзя пить!

- Пфф! — джазмен закатывает глаза. — Кто это сказал, врачи или вы?

Она не находится с ответом и выдает худшее из возможного:

- Ему всего шестнадцать!

Винсент Джей Хоук таращит на нее глаза. Белки кажутся огромными на черном лице. Зубы сверкают жемчугом, когда он отвечает:

- И что, каков шанс, что ему будет двадцать один?

Эбби задыхается.

- Да как вы…

- Потому что я умираю! — рубит старик. — Потому что он умирает. Потому что у нас есть только этот момент, чтобы выпить друг с другом, а значит, женщина, возьми свой стакан или отойди в сторону и не мешай нам!

Эбби могла бы возразить. Она могла бы закричать, забрать Себастиана и уйти из этого дома и от его хозяина, живого мертвеца. Она могла бы сделать столько всего.

Эбби берет из его рук стакан и поднимает на уровень глаз.

- Надеюсь, ваш виски того стоит, - говорит она.

Джазмен пожимает плечами:

- Виски — это всего лишь виски. Никогда не важно, что именно вы пьете. Важно — где, с кем и почему.

Он протягивает руку и легонько касается своим стаканом того, что держит Себастиан.

- Этот виски вы не забудете. Даже если он полное дерьмо.

Винсент Джей Хоук запрокидывает голову и выливает в себя половину содержимого стакана. Себастиан осторожно делает глоток. Эбби принюхивается, а потом так же выпивает залпом. Джой сегодня за рулем, но присоединяется. Потому что от одного глотка хуже не будет, и потому что Винсент прав.

- Приемлемо, - говорит Эбби, и Винсент усмехается.

Он поворачивается к Себастиану:

- Как тебе?

- Горько, - отвечает тот.

Жемчужные зубы сверкают меж тонких губ:

- Так и есть, парень. Так и есть.

Он командует Джою поставить пластинку, и Джой выбирает ту, которую старик любит больше всего — концертную запись семьдесят четвертого. Ту самую, на которой крики толпы местами заглушают музыку. Старик становится похож на довольного кота. Он подбирает длинные тощие ноги и садиться на ковер, прислонившись спиной к дивану. Джой забирает со стола бутылку и пепельницу и ставит перед Винсентом. Винсент доливает себе в стакан.

- Ты знаешь, почему мне нравится эта запись, парень? — спрашивает джазмен.

- Нет, сэр, - говорит Себастиан. - Но могу попробовать угадать.

- Валяй.

Себастиан собирается с мыслями. Винсент закуривает. Его огромные глаза сужаются до хитрых щелочек, в которых светится огонь семьдесят четвертого. Он ждет.

- Мне кажется, сэр, что вам нравятся голоса людей. Здесь они живые, как будто вы находитесь там, среди них, и слушаете музыку из зала. Они напоминают вам, как и для чего вы тогда играли. Студийные записи не дают такого эффекта, они слишком идеальные. А здесь слышится сам джаз, как он есть и каким он должен быть. Как игра.

Себастиан замолкает, и какое-то время слышна только музыка.

- А ты молодец, - говорит, наконец, Винсент. — Соображаешь.

Он потягивается и стряхивает пепел.

- Да, это одна из причин. Но не главная.

- А какая же главная?

Винсент ухмыляется и смотрит сперва на Джоя, а потом на Эбби. Джой прячет улыбку в ладонь.

- После этого концерта у меня был обалденный секс с балериной.

Эбби ходит по комнате, между окном и столом. Через окно тянется ветка плюща, и тень от его листьев танцует по ней, появляясь и исчезая. Раз — вуалью на глазах, два — на шее, ожерельем, три — на груди, как оберегающая ладонь.

- Как я могла на это согласиться? Как ты смог меня уговорить?

Джой сидит в кресле и наблюдает за ней. Он спокоен и уверен, и Эбби снова вспоминает сытого тигра. Конечно. Такой может подбить на что угодно.

- Да не особенно и пришлось, - говорит Джой, и мальчишеская улыбка мелькает на губах — Чего ты сейчас боишься? Ведь он его не съест.

Ее руки взмывают к лицу, тень плюща — на щеке. Она касается ее кончиками пальцев.

- Джой! Ты чудесный человек, правда. Иногда невыносимый, но всегда прекрасный. Но у тебя нет детей. И когда я думаю, что мой ребенок сейчас там, с этим аморальным стариком… Ох! Ладно, он гений, я это знаю, я люблю его музыку, но то, какой он сам… А что, если он предложит Себастиану наркотики?

- Сильнее тех, что он уже принимает? — Джой качает головой. — Успокойся, Эбби. Винсент не сделает ему ничего плохого. Может, расскажет пару-тройку неприличных баек из прошлого, а это не больно. Ну же, ты не похожа на себя. Сядь. Перестань быть матерью и будь просто человеком.

Абигайль опускается на стул. Стул жесткий, неудобный, но она пытается хоть как-то устроится, и в конце концов замирает, наклонившись вперед и зажав ладони между колен. Тень плюща теперь закрывает ее всю, ложится поверх вторым скелетом.

- Ты прав, - говорит она. — Просто он такой хрупкий сейчас, когда… Поэтому я…

- Я знаю, Эбби.

В соседней комнате оживает рояль. Быстрые легкие звуки, похожие на смех, заполняют пространство. От них становится щекотно внутри. Джой и Абигайль переглядываются, и Джой видит, как разглаживается ее лицо.

- Скажи честно, - говорит он. — Ведь тебе на самом деле понравился Винсент?

Эбби улыбается. Солнечно.

- Я не буду отвечать на это вопрос.

- Так от чего ты умираешь?

Винсент сидит на ковре напротив Себастиана и сворачивает самокрутку. Его вопрос звучит буднично, как будто он спрашивает, как Себастиан предпочитает пить кофе.

- Рак, - отвечает он. — А ты?

- СПИД, - говорит джазмен. — Органы отказывают.

Молодой человек гладит ладонью ковер. Пальцы зарываются в длинный ворс. Он тоже перебрался на пол, и коляска стоит у него за спиной пустой раковиной.

- Тебе страшно? — спрашивает Себастиан.

- Очень, - отвечает старик. — Почему-то считается, что если ты старый и успел хорошо пожить, ты должен встретить смерть спокойно. Принять ее. Но я тебе скажу так — брехня! Жизни всегда мало. Если ты, конечно, умеешь ее жить, а не просто убиваешь время.

Щелкает зажигалка. Винсент затягивается.

- Как ты справляешься? — спрашивает Себастиан.

- Живу. Делаю то, на что еще способен, - он взмахивает самокруткой. — Иногда приглашаю стриптизерш.

Себастиан смеется. Винсент смотрит на его худое мраморное лицо, и ядовитая змея-жалость глубоко внутри поднимает голову. Винсент думает все то, что обычно думают пожившие старики об умирающих детях, и змея-жалость шипит и готовится укусить. Но джазмен не дает ей вырваться, ни в слове, ни в случайном жесте. Он знает, что жалость разочарует его и сбросит вниз с той высоты, где они на равных. Змея-жалость требует крови, и Винсент подставляет ей свое собственное сердце. А потом тянется и вкладывает самокрутку в пальцы Себастиана.

- Давай-ка, попробуй.

- Что? Нет, я не курю, спасибо.

- Ага, и не пьешь. Да это не табак. Мне доктор прописал.

Почему бы и нет, решает Себастиан и затягивается. Едкий дым наполняет легкие и выходит кашлем. Винсент усмехается.

- Подружка у тебя есть? — спрашивает он.

- Есть, - кашляет в ответ Себастиан. — А у тебя?

- Есть одна.

Себастиан слышит улыбку в его голосе. Наверно, так же звучит для других и он сам, когда говорит об Эве. Рука старика хлопает его по плечу:

- Ну, так у нас с тобой все просто отлично!

Легкое движение воздуха рядом — Винсент поднимается с ковра и идет куда-то в конец комнаты. Звук передвигаемого стула. И, наконец, несколько нот на клавишах. Рояль.

- Я сочинил кое-что, - говорит Винсент. — Хочу, чтоб ты послушал. Пока еще совсем сырое, писать рано, да и не уверен, что стану. Но тебе сыграю. А ты скажи, что думаешь, только честно, без этих вот фанатских восторгов. Идет?

- Идет.

И Винсент Джей Хоук играет. Себастиан сидит на ковре в старом обшарпанном особняке, курит самокрутку и слушает музыку, которой нет больше нигде в мире. А жизнь просто идет.

- Как ты думаешь, зачем люди создали богов?

Джой и Эмилия лежат рядом на песке. Чуть впереди вздыхает океан, и волны едва заметно светятся во тьме. Где-то позади них дом, и оранжевый свет наполняет его теплом. Они могли бы быть там, в удобных шезлонгах, под мягкими пледами. Они обязательно будут там, но не сейчас.

Холод остывшей земли щиплет спины через одежду. Эмилия затягивает завязки худи и отпивает вино прямо из бутылки, и потом передает ее Джою. Холод не отступает, но уходит куда-то в фон. Там ему и место. Над ними горят холодные низкие звезды.

- Зачем? — переспрашивает Джой. - Мне всегда казалось, что от страха. Слишком большой мир, слишком много всего нужно принять на себя, и крошечный человек с хрупким и ломким телом и темнотой в голове просто не может нести это в одиночку. Ему нужен кто-то, кто разделит с ним ответственность. А еще лучше — возьмет ее полностью. Тогда ему останется только его маленькая повседневная жизнь с минимумом решений. Или наоборот, огромная жизнь с вдохновением и дерзаниями, которые больше него самого. И за последствия которых он, опять же, не несет ответственности, потому что на все божья воля.

- Торквемада?

Джой усмехается:

- Хотя бы. Почему ты вообще об этом думаешь?

Эмилия пожимает плечами:

- Не знаю. Возможно, из-за звезд.

Джой смотрит вверх. Воздух между ним и небом совсем тонкий, и в его прозрачной глубине звезды кажутся огромными и близкими, и оттого — опасными. Они чуть заметно дышат, и ритм их дыхания завораживает. У Джоя кружится голова. То ли от них, то ли от выпитого вина он поднимается над пляжем и парит где-то посередине между океаном и бесконечностью. Время исчезает. Остается только холод и шум прибоя, а может быть, это на самом деле шумят звезды. Их дыхание совпадает с шепотом волн.

Где-то в другом мире ладонь Эмилии отыскивает его ладонь, и он мягко возвращается назад. Лучший на свете якорь держит его в реальности.

- Знаешь, я очень люблю наш дом, - говорит Эмилия. — Я хотела его именно таким, какой он есть сейчас. И мне нравится то, какая сейчас я. Но иногда мне хочется все разломать. Изрезать ковер и разбить всю посуду, а картины содрать со стен и выбросить под дождь. А потом сбросить саму себя, как халат, и стать другой собой. Такой, какую никто не знает, а, может, наоборот, какую не знаю только я, но о которой догадываются все остальные. И чтобы эта новая я забыла о том, что у нее все есть, и умчалась бы куда-нибудь на междугороднем автобусе с одним крошечным рюкзаком.

- Ты это уже делала, помнишь? Мы это уже делали.

Эмилия рассмеялась.

- Давай сделаем это еще раз. Сейчас.

Джой задумывается. Потом достает из кармана джинсов пригоршню монет.

- Смотри-ка, один, пять… на два билета на автобус нам хватит. Идем!

Он вскакивает на ноги, одним движением, как пружина, и подает ей руку. Эмилия взмывает вверх. Они бегут по пляжу к остановке, смеясь и спотыкаясь на песке, то ли от вина, то ли от звезд, то ли от жизни, бьющейся в их крови, и их голоса сливаются с шумом волн и звездным дыханием.

Последний автобус прибывает одновременно с ними, и Джой с Эмилией даже не смотрят, куда он идет. Внутри тепло, пахнет дешевым мужским одеколоном и чем-то жареным. Они устраиваются в середине, Эмилия у окна, и пытаются угадать, куда попадут через два часа. Автобус шуршит по дороге, убаюкивает, и Эмилия вскоре засыпает, положив голову Джою на плечо. Он улыбается. А потом засыпает и сам.

Вскоре они окажутся в крошечном транзитном городке и найдут там кофейню, в которой просидят почти до самого утра, потому что у них будут деньги на кофе и омлет, но не будет на хостел. Потом они пойдут бродить по улочкам и наткнуться на студенческий театр, где заикающийся Оберон забудет слова, но ему хором подскажут из зала. Потом будет парк и скамья, и Эмилия снова задремлет у него на коленях, а он будет читать подобранную здесь же книгу и почти заснет. Ему помешает телефонный звонок.

И их вернут в реальность.

- Джой.

Голос Абигайль сухой, деловой. Она говорит без всхлипов и сантиментов. Просто сообщает факты.

Себастиану стало плохо. Приступ, очень сильный. Он в больнице.

- Он на аппарате, Джой.

Джой слышит. В черном пространстве, где нет лиц и живут только их голоса, он видит ее рухнувшей на колени, рыдающей, разбитой на тысячи кусков.

- Я приеду, - говорит он и поправляется: - Мы приедем.

Абигайль слушает, ей просто нужно его слышать. В своей темноте она видит Джоя — огненного, горящего, сгорающего до тла.

- Да, - отвечает она и кладет трубку.

Эмилия смотрит на него снизу вверх. Ей не нужно ничего объяснять. Она проснулась.

Когда кажется, что что-то никогда не случиться, оно уже случается тысячу раз. Внутри мы снова и снова прокручиваем фатальные сценарии, представляем их в подробностях или, наоборот, крупными мазками, чтобы ничего нельзя было разглядеть, а потом, ощутив призрак будущей боли, гоним прочь.

Никогда. Ни за что. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас…

- Они обещали нам год, - говорит Абигайль. — Больше, если у моря.

Девять месяцев — это почти год, думает Джой. А может, и больше. Ведь Себастиан не сказал, когда именно ему поставили диагноз. За эти девять месяцев случилась целая жизнь. Джой старался, чтобы было именно так. Чтобы все получилось.

Да разве? Ты просто рисовал ему мир, а все настоящее происходило с ним само. Ты не планировал, что он встанет на скейт, начнет играть на дарбуке, влюбится в Эву. Что он будет жить так жадно, полно и хрупко, и в итоге заразит этим тебя.

Что ты будешь делать теперь, скучающий пресыщенный богач, что ты будешь делать без своей живой воды?

Он молча сжимает ладонь Эбби. Она холодная и сухая, и он жалеет, что у него нет пледа, чтобы укрыть ее плечи. Согреть и спрятать от стерильной безликости больницы.

Эмилия уходит куда-то вглубь и вскоре возвращается с двумя стаканчиками кофе. Эбби берет свой и просто держит в руках. Ненадолго ей становится теплее. Когда к ним подходит врач, она готова его встретить.

- Себастиан пришел в себя, - говорит человек в белом халате.

У него наверняка есть имя и какая-то внешность, но для Эбби он рассыпается на кубики. Она видит, как движутся его губы, замечает имя на бейдже и то, что у него карие глаза. Правая рука чуть шевелится в такт словам.

- Вы можете зайти, но не очень надолго. Он еще слаб.

- Доктор, - Эбби грустно улыбается. — А разве есть шанс, что он станет сильнее?

Он опускает взгляд. У него была длинная смена, он устал и давно не спал в постели рядом с женой. У него шестнадцатилетняя дочь.

- Вы сможете забрать его домой, - говорит он. — Не сегодня. Но сможете.

Они заходят в палату все вместе, и Эбби идет к кровати, медленно, как во сне. Протягивает руку и касается сына.

- Мам, - говорит он. — Привет.

- Привет, - выдыхает Эбби.

Он маленький и бледный, куда меньше того парня, который вечность назад встретился Джою на берегу.

- Кто еще с тобой?

- Джой и Эмилия.

- А Эва?

- Ее здесь нет, малыш.

Себастиан улыбается.

- Хорошо. И не надо. Я выгляжу, как дерьмо.

- Ты выглядишь… - начинает Эбби и вздыхает. — Удручающе.

Мальчик на кровати отпускает ее ладонь. Его пальцы пробегают по рукаву ее пальто, ощупывают знакомую мягкую ткань.

- Ты никогда не ругаешься, мам, - говорит он. — Совсем никогда.

- Только когда ты не слышишь, - возражает Эбби и гладит его волосы. — Вот выйду отсюда и скажу Джою, какой же это…

- Не смей! — Джой вскрикивает так натурально, что Эбби пугается. — Пожалей мою нежную психику.

Себастиан смеется, тихо и осторожно, чтобы смех не стал кашлем. Как же мне нравится твой смех, думает Джой. Я бы сохранил его на память. Ему хочется что-то сделать, и он придвигает к кровати стул и делает единственное, что действительно умеет — рисует словами.

- Прости, от меня несет, как от псины, - начинает он. — Это потому, что мы с Эмилией ночевали в парке. Рассказать тебе, как так вышло? Эмилия, ты не против? Эбби? Отлично. Так вот, все началось со звезд. Ты знаешь, на что похожи звезды, если смотреть на них, лежа на песке у океана?

- На льдинки на горячей коже, - говорит Себастиан.

- Да, - удивляется Джой. — Да.

И он рассказывает, и нарисованная им ночь прогоняет темноту вокруг Себастиана. Он снова слышит и ощущает, и бежит вместе с ними по кромке воды так, что волны заливаются в кроссовки и мочат джинсы до колен. Эбби смотрит на двоих важных для нее мужчин, и ее измученное лицо становится чуть светлее.

Эмилия стоит в стороне. Она не вмешивается, но от ее присутствия в палате уютнее. Уверенный голос Джоя заполняет пространство, вытесняя страхи и отстраняя боль. Эмилия думает, что, наверно, такими были древние сказители. Те, что медленно уводили от скупого быта в волшебство, а если нужно — в сны.

Она слышит слова, но не вслушивается. Потому что кроме них для нее звучит кое-что совсем другое. Песня маленькой птицы на пути к терновому шипу.

И Эмилия понимает, что сама она летит на соседний.

Они вернули Себастиана домой через два дня. Доктор предложил им хоспис, просто потому, что должен был это предложить, и, когда Эбби отказалась, кивнул без всякого удивления. Он распечатал для нее список вещей, необходимых для лежачего больного. Эбби могла бы возмутиться и сказать, что ее сын не лежачий, а врач мог бы ответить, что пока так и есть. Но она ничего не сказала, а он ничего не ответил. Джой настоял, что повезет Себастиана сам. Эбби согласилась, а Эмилия и Море остались ждать в бунгало. Эмилия заказала суши и испекла пирог, чтобы занять руки. Потом съездила домой и привезла чай, который любила Эва. Когда Себастиан приехал, в бунгало пахло выпечкой и жасмином. А во дворе стоял мотоцикл.

- Привет! — кричит Эва, когда коляска Себастиана въезжает в дом.

Он меняется в лице, пытаясь понять, готов ли к этой встрече, а она подбегает и крепко целует его в губы, потому что она-то точно готова. В гостиной возле дивана стоит ее рюкзак. Он достаточно большой, чтобы уместить нужные для жизни вещи. Эбби замечает его, ловит взгляд Эвы и понимающе кивает. Эва расслабляется. Ей не придется просить и объяснять.

Они сидят за столом, болтают и смеются, и Себастиан на спор пытается поднять суши палочками, а потом Джой, опять же на спор, пытается с завязанными глазами сделать то же самое. Ни у того, ни у другого ничего не получается, а Джой еще и переворачивает соевый соус на белую рубашку. Себастиан быстро устает. Он старается этого не показывать, но Эбби и Эву не обмануть. Эбби забирает его в комнату и помогает устроиться. Себастиан почти сразу засыпает. Его дурашливый пес ложится рядом и прислушивается к ровному дыханию хозяина. Для них двоих день становится идеальным.

Джой и Эмилия вскоре уходят, и Эва с Абигайль остаются в гостиной вдвоем.

- Я могу спать здесь, на диване, - говорит Эва.

- Если хочешь, - улыбается Абигайль. — Но, милая, ты ведь приехала не для этого.

Эва не находится, что сказать, и просто кивает в ответ. А потом они вместе убирают со стола и моют посуду. Как обычная мать и обычная девушка ее сына.

Джой приезжает домой и сразу поднимается наверх. Все в той же заляпанной соусом рубашке он садиться за ноутбук, и его пальцы летят по клавишам. Ему больше не страшно застрять или споткнуться на половине фразы. Он помнит, что такое когда-то было, но это было как будто не с ним. Сейчас он собран, сосредоточен, и слова бегут по белому листу, не слишком легко и не мучительно трудно, а именно так, как надо.

Джой еще ни с кем не говорил о новой книге, не связывался с издателем и даже со своим агентом. Потому что эта книга будет совсем другой. Ее пишет не Бенджамин, а Джой, и, если они не возьмут ее, он выпустит ее сам.

Потому что обещал.

Потому что так нужно.

Потому что, черт возьми, это будет лучшее из того, что он создал.

Только бы успеть.

И Джой стучит по клавишам, не позволяя себе останавливаться.

Солнце встает над океаном. Огромное, золотое и далекое, оно напоминает лежащему внизу миру, что пора открывать глаза и жить. Каждый его луч на поверхности воды кричит об этом. Или он кричит только для меня, а остальные видят что-то совсем другое? Солнцу ведь все равно. Оно просто есть, а все прочее мы придумываем сами.

Мотоцикл мчится по трассе. Эва летит между небом и океаном. Теперь ей приходится вставать очень рано, чтобы вовремя успеть на работу, но она ничуть не жалеет. Эй жаль другого — времени, проведенного на работе и отнятого у Себастиана. Она бы осталась. Но не остается.

Сейчас самое правильное — жить, как обычно, даже если это «обычно» изменилось изнутри. Просто уезжать утром на работу, ставить капельницы, болтать о том, о сем с пациентами и собирать истории, которые вечером можно будет рассказать дома. При этой мысли Эва улыбается. Как быстро она стала называть домом не свою квартирку, а маленькое бунгало на берегу океана! С другой стороны, все, что связано с Себастианом, происходило очень быстро. По-другому и быть не могло.

Если бы ее спросили, что между ними, она бы не задумываясь ответила — любовь. Потому что для нее любовь была намного шире, чем пресловутые бабочки в животе и пузырьки в крови. Она достаточно долго работала в больнице, чтобы научиться узнавать ее всякой. Нежность и сострадание, вспыхнувшие в ней, когда она впервые увидела этого галчонка, расцветились и сплелись с восхищением от того, как он держался и как стремился жить. Было ли то-то еще? Конечно. Он влюбился в Эву, будучи слепым.

Эва — красивая женщина и знает об этом. Наполовину ирландка, наполовину латиноамериканка, ядерная смесь. Она никогда не страдала от отсутствия внимания. Но, как и многие юные женщины, наделенные не только красотой, но и умом, она хотела, чтобы в ней видели что-то большее, чем высокую грудь и симпатичное личико.

Привязанность Себастиана согревает ее, потому что он видит только это большее. Его мало интересует ее декольте. Тут она краснеет и поправляется: по крайней мере, визуально.

Мотоцикл летит, приближаясь к городу. Солнце поднимается все выше, обещая необычно жаркий зимний день. Сегодня Эва будет особенно внимательно слушать и смотреть, потому что хочет увидеть что-то, о чем можно рассказать Себастиану и Абигайль. Она не станет задерживаться, а на обратном пути заглянет в Макдоналдс и возьмет что-нибудь на вынос. Потому что оба, и мать, и сын, любят эту дрянь, как подростки.

А потом она вытолкает Абигайль на тренировку, потому что не дело так надолго забрасывать то, что делает тебя живым. И это тоже про любовь.

Винсент Джей Хоук появляется, когда Себастиан уже почти не встает. Он выцарапывается из старого кабриолета и пытается вытащить с заднего сиденья что-то громоздкое и тяжелое. Но руки его слабы, и старик поворачивается к дому и орет во всю силу джазменских легких:

- Бен!

Джой выныривает из бунгало.

- Винсент? Вот это сюрприз!

- Ага, ага, - кивает Винсент и указывает на поклажу: - Потом попялишься, давай лучше помоги.

Джой легко выдергивает из автомобиля черный футляр и вешает себе на плечо.

- Ты притащил синтезатор?

- А на чем ты мне предлагаешь играть? На стаканах? — старик ворчит, но на лице у него улыбка.

- Ну, стаканы там точно есть, - пожимает плечами Джой, и они входят в бунгало.

Эбби встречает джазмена стаканом виски, и они пьют, как два заговорщика. Позже Джой узнает, что эта парочка состоит в переписке почти с самого момента знакомства. Он ничего на это не скажет, да и что тут можно сказать? Иногда сердца находят друг друга странными путями.

Эва выкатывает Себастиана из спальни. Он борется со слабостью и сном, но перед Винсентом оставляет браваду.

- Как ты, парень? — спрашивает старик.

- Хреново, - отвечает мальчик.

Тогда старик сжимает его плечо и наклоняется ниже.

- Но ведь ты все еще здесь, а?

- Точно. Я все еще здесь.

Чтобы не терять времени и не утомлять Себастиана, Винсент Джей Хоук распаковывает синтезатор и переходит к делу.

- Я тут еще кое-что наработал. Хочу, чтоб ты послушал. А потом подыграл мне. Ты как, сможешь?

- Я… я бы только послушал, - говорит Себастиан.

- Что, сил совсем нет, или облажаться боишься?

Себастиан усмехается.

- Боюсь, - отвечает он, - Это было бы отстойным воспоминанием.

- Пф! Херня! — старик поворачивается к Эве, которую видит впервые, и командует: - Принеси-ка ему дарбуку.

Как опытная медсестра, она не спорит, и через минуту возвращается с инструментом. Винсент велит открыть окно, и шум беспокойного океана влетает в комнату и располагается в ней, как дома. Джазмен начинает играть. Медленная пронзительная музыка вплетается в голос волн. Он закрывает глаза, и теперь они с Себастианом оба парят в темноте, полной звуков. Музыка и шепот океана подхватывают их, легких, бессмертных, и несут навстречу друг другу. В тот момент, когда в темноте их руки смыкаются, начинает звучать дарбука. Сначала неуверенно и тихо, постепенно она набирает силу и становится частью мелодии, частью комнаты, дня, пляжа, мира. Джой и Эва молча слушают, боясь шевельнуться и тем нарушить магию. Эбби тихонько включает запись видео и прислоняет телефон к бутылке виски. А потом сама погружается в музыку и становится частью ее волшебства.

Себастиан просыпается и понимает, что спал. В его руках уже нет дарбуки, но он все еще в гостиной, и Винсент тоже здесь. Себастиана не увезли в спальню и не уложили в постель, а просто накрыли пледом и отодвинули коляску чуть в сторону. Он сидит тихо и прислушивается к тому, что происходит, пытаясь понять, как долго проспал.

- … потому что в итоге все — музыка! — говорит джазмен. — И ты либо создаешь свою мелодию, либо встраиваешься в чужую, либо слушаешь. Иногда делаешь каверы, если тебя так впечатлила чья-то жизнь, что ты хочешь ее повторить. Иногда танцуешь. Но это не какой-то один сценарий на всю жизнь, ты пробуешь их все! Иногда одновременно. А иногда ты так встраиваешься в чужую мелодию, даже если ненадолго, что она начинает звучать совсем по-другому. И когда ты уходишь, она продолжает звучать тобой. Вот так!

- Ну, Винсент, ведь такую параллель можно провести с чем угодно, - усмехается Джой. — Я могу сказать, что все - это литература, Эва — что все — это спорт, и каждый из нас сможет подобрать аналогию из своей жизни.

- Верно! — Винсент допивает виски и хлопает донышком стакана по столу. — Но вот вопрос. Где в этой аналогии вы поставите самих себя? Кто вы сейчас, в этот момент своей жизни? Наблюдатели или творцы? Где вы — на трибунах или на поле? Делаете ли вы то, о чем мечтаете, или поджали хвост, а? Ты, Бенни, я знаю, ты творец. И ты редко становишься наблюдателем. Или, вернее, ненадолго. Твоя мелодия звучит, как голос Луи — ни с чем не спутаешь, ничем не заглушишь. А вот ты, Эбби. Кто ты?

Она улыбается.

- Я, скорее, наблюдатель.

- О-о-о! — старик закатывает глаза, и яркие белки сверкают на черной коже. — Хорошо, ладно. Я понимаю. Но не будь им слишком долго. А то привыкнешь к этой роли и совсем разучишься рисковать и вообще жить. А потом, в моем возрасте, будешь мечтать сделать все то, что не сделала, и уже не сможешь. Я знаю, о чем говорю. Да и Эва знает, правда? Ну, расскажи, о чем мечтают старики у тебя в больнице?

Эва на секунду задумывается.

- О мелочах. Прекрасных мелочах. Вроде еще разок потанцевать. Или покататься на лыжах. Одна бабушка с жутким артритом, из-за которого с трудом держала ложку, мечтала испечь свой фирменный торт для внука. А мужчина с ампутированной рукой мечтал поплавать в океане. Еще хотя бы раз. Это можно долго перечислять, но вы уже поняли, о чем я.

- Да! — кивает Винсент. — И ведь никто из них не мечтал полежать перед телевизором, да?

- По крайней мере, я этого не слышала. Но, может, были и такие. Вы должны это допустить, если говорите о людях в целом. Среди них, я думаю, есть и те, кому хорошо быть наблюдателями.

- Хорошо. Я это допущу. Но не ты, Эва! И не Бен. И не Эбби. И даже не Себастиан, я думаю.

- Точно нет, - вдруг говорит Себастиан, и вызывает улыбки на лицах окружающих. — Я бы с удовольствием сделал что-нибудь безумное. Еще разок.

- Что, например? — спрашивает Эбби.

- Не знаю, - говорит он честно. — Может быть, искупался бы в океане.

Взрослые переглядываются с нотками нежности. Винсент собирается что-то сказать, но Джой его опережает.

- Так чего мы ждем? Шторм кончился!

Он подбегает к Себастиану и подхватывает его из кресла. Сильные руки поднимают худое тело, как пушинку.

- Джой! — вскрикивает Эбби, но его уже несет.

- Бежим! Прямо сейчас!

- Бежим! — подхватывает старик.

- Вперед! — кричит мальчик.

И они все вместе высыпают на берег и, не снижая скорости, с хохотом вбегают в присмиревший океан. Горькая прохладная вода обнимает их, путает ноги промокшей одеждой. Себастиан хохочет, вцепившись Джою в шею. Он снова маленький слепой ребенок на руках у отца, и океан снова добр к нему. Он лижет ему щеки и незрячие глаза, выбивая из них слезы. Ноги не чувствуют опоры, и Себастиан парит в подвижной пустоте. Над ним горит теплое солнце, его лучи золотят воду и гладят по мокрым волосам. Где-то рядом отплевывается старик Винсент, и Эва предлагает ему держаться за нее.

- Как ты, Себастиан? — спрашивает голос Эбби.

- Круто! — кричит он.

Джой кружит его в воде, и Себастиан счастлив. Потому что он здесь. Он все еще здесь.

Для того, кто не знает различия между светом и темнотой, ночь приходит по-другому. Она не гасит солнце, она переключает звуки. Стирается отдаленный гул машин и шум моторных лодок, замолкает уютная домашняя суета, родные голоса превращаются сперва в шепот, а потом в дыхание.

Себастиан лежит в темноте и слушает, как рядом дышит Эва. Она крепко и мирно спит, ее волосы, разметавшиеся во сне, щекочут его щеку, и Себастиан боится шевельнуться. Не потому, что может ее разбудить, он уже знает, что это не так легко. Он хочет запомнить этот момент, хрупкий, как снежинка на ладони, и такой же прекрасный.

Эва — первая женщина в его постели. Первая и последняя. Себастиан уверен, что проживи он еще двадцать, тридцать, пятьдесят лет, все было бы точно так же. Но у него нет этих лет. Он никогда не узнает, был ли прав. Себастиан живет в здесь и сейчас.

А Эва? Когда его не станет, она будет его помнить. Наверняка будет. Потом у нее будут другие мужчины, и это будет правильно, потому что она живая и должна жить. Может быть, она выйдет замуж, и у нее будут дети. Может быть, нет. Но она должна быть счастливой. Они все должны быть счастливыми.

Себастиан чувствует, что превращается в призрака. Его руки все еще способны ощущать, уши — слышать, губы — смеяться и целовать, но с каждым днем он становится все бледнее. Все бесплотнее. Вскоре он совсем исчезнет, и жизнь продолжится без него.

Продолжится.

Он поворачивается на бок и касается плеча Эвы. Ее дыхание на секунду сбивается и возвращается к прежнему ритму.

Пусть она будет счастливой. Пусть жизнь идет.

Пусть этот момент длиться вечно и еще немного.

Джой останавливает машину у бунгало и сидит, глядя через ветровое стекло. Сегодня яркий день, такой теплый и нежный, какими просто не могут быть такие дни. Высоко над ним парят облака, будто кто-то готовил пирог и просыпал муку по синей скатерти. Перед ним играет соленой пеной океан. Кричат чайки.

Джой заходит в дом. Поднимается по пандусу, который раньше был тремя деревянными ступеньками, проходит через гостиную. Сегодня здесь все, он знает это, он видит и Эбби, и Эву, и даже Винсента и Уве, но они для него просто нечеткие фигуры в интерьере. Джой здоровается с ними молчаливым кивком и идет дальше, в спальню. Спальни как будто тоже нет, она расплывается в тумане, уходит в фон. Резкая и яркая здесь только кровать, мальчик на ней и пес перед ней. При приближении Джоя пес оживает, но узнает его и снова кладет голову на лапы. Пес ждет.

Кажется, что мальчик спит. Он и правда в каком-то смысле спит. Тонкое одеяло приподнимается на груди в такт дыханию.

В конце остается только слух. Не так уж мало для того, кто прожил всю жизнь в темноте.

Джой садится в кресло у кровати и просто сидит, собираясь с мыслями. Он ждет, когда придут слова.

Потом, после всего, они с Эмилией и Эбби уедут в путешествие. Издательство согласиться выпустить его новую книгу, но только под псевдонимом, и он, смеясь, подпишет рукопись «Джой». Книга станет бестселлером, но он не возьмет за нее ни цента. Они втроем создадут фонд помощи слепым детям, и все деньги Джой перечислит туда.

Эва выйдет замуж, разведется, родит близнецов, одного из которых назовет Себастианом, потом снова выйдет замуж и снова разведется. В ее жизни будет и счастье, и боль, и разочарования, и успех, и все, что должно быть в жизни, если ты ее живешь, а не просто тянешь время. У нее все будет хорошо.

Винсент Джей Хоук умрет. Он не успеет выпустить альбом, и его бывшие жены будут судиться за права на последние записи. А потом весь материал появится в интернете. Это будет запись на телефон, сделанная его подружкой прямо у него дома, с комментариями и плеском виски на фоне. И это будет именно так, как сделал бы сам старый джазмен.

Пес по имени Море останется жить с Эвой. Он проживет счастливую собачью жизнь и станет талисманом скейт-парка.

Но Джой еще ничего этого не знает. Он просто сидит у постели и собирает воедино себя и слова. И, наконец, произносит:

- Драконы, Себастиан. Ты когда-то хотел, чтобы они существовали. Так вот, знаешь, они реальны. Гладкие, как шелковые ленты под пальцами и легкие, как звуки арфы, они парят над городом, и их танец подобен быстрым поцелуям. Они играют, и смеются, и в них столько жизни, что даже солнце рядом с ними кажется невнятной рождественской игрушкой. И они ждут тебя. Потому что, Себастиан, ты один из них. И ты не умрешь, ты не исчезнешь. Когда придет время покинуть тело, ты взлетишь в небо и станешь таким же сильным и сверкающим, как они. Ты пролетишь сквозь крышу, как сквозь мягкую тень, и твои братья и сестры обнимут тебя и поднимут выше, выше и выше. И ты увидишь — да, увидишь глазами — всю землю, и этот дом, и океан, и всех нас, глядящих в небо. Я, конечно же, споткнусь, но ты, пожалуйста, не смейся надо мной, ладно? Это будет от радости. Потому что ты будешь счастлив и свободен. Ты будешь самим собой. И у тебя будет все время мира. А пока спи. Спи и ничего не бойся, потому что я здесь. И они здесь. Ты не один. Не один…

… и солнце снова взошло.