дядька

Глава 1

Нас должно было быть четверо. Я (мне тогда был двадцать один год), дед Савелий (мой дед) и Костя. И еще один, которого по имени не назову, но этот еще в самом начале умер, его не достать. Костя говорит - счастливец. В живых остались только я и он.

Если бы и стали там кого-то искать, то только уже по весне, когда снег бы оттаял по-божески, и уже тогда бы разобрались - кто пропал, когда пропал.

—У тебя губы вареником синие, что мелешь, не пойму. Замерз твой дед. Рыба он уже мороженая. Домой едем, мальчик. Какой еще дядька? Там еще кто-то? Живой - и на том спасибо бы сказал.

Зима, рвань и смерть. Вот что там было. "Гадство страшное, бредешь по этому снегу и падаешь сразу, держаться не за что, нога сразу ниже колена проваливается, а ветер с концами сбивает. И это за одну только ночь..."

Того, приятеля, не жаль. Хлипкий был мужичок. Не его же потом возили по больницам отрезать пальцы и с обморожением, не ему же с этим теперь жить.

Про это писали репортеры и журналисты. Всё, что мы с костей рассказали, всё писали. Что четверо под новый год поехали в лес, двое замерзли в лесу насмерть, двоих из заглохшей легковушки достали в полу-мертвом состоянии, сидели трое суток.

Мол, видели кого-то в снегу. Не то мужчина, не то медведь. "Медвежий человек вышел из метели". Я уверял их, что видел смерть. На меня до сих пор смотрят как на тронувшегося умом. Этот самым мягким путем вообще умер. Он спал. Костя мне тогда говорил: "Если уснешь, я тебя, сука, так отделаю..."

Константин тоже рассказал. Что видел, что знал. Я ему тоже в одно время верил, больше чем себе...

*

Был сочельник, как говорится. Канун. Уже кое-кто уже на настроении и готовился отмечать, до этого очень много выпало снега.

В подъезде на лестнице я еще не успел включить свет, дед уже споткнулся на лестнице, упал и ударился головой. Я помог подняться. Мороз стоял на дворе собачий. Оделся так тепло, как только мог, взял с собой еще свитер на случай. В подъезде почти не топили.

—Холодно же, суки, что ж вы делаете.

Почему-то совсем невесело было видеть разноцветные лампочки и гирлянды у соседей из окон. Лебеди на клумбах с налипшей мишурой. Песни по радио, за стенкой дети громко смеются и гремят хлопушками. Все было как игрушечное.

А мы тогда ехали умирать, как я сейчас знаю.

На улице у подъездов стоял костя в одной куртке и налегке. Угрюмый и скрюченный, в детстве всегда думал, он похож на дровосека. Был еще не поздний, но вечер. Темень, если бы не сугробы и не свет в окнах. Костя подвыпивше пошатывался и молчал.

Нас должно было возвращаться четверо. Трое. На то, что четвертый доедет живым, у кого-то оставались только надежды. У Кости, нашего друга и дедова давнего, - по работе, - близкий приятель написал, что уходит в тайгу умирать. Оказалось, ушел уже как несколько дней, своим ходом, по жд путям, вдоль трасс, через лес. Брал ли попутки, добирался ли электричкой - не знали. Потом нашли его сообщения в сети. Писал по сообщению в ветку форума пока продвигался.

Такое было чувство, что до этого, кроме Кости, совсем никому не было дела. Он так и сказал: "Мы сейчас не поедем - вообще никто не до него не приедет." Я представил, как тело замерзает, никому не нужное. Снег заметает легкую куртку и ботинки. Как едят его медведи.

Костя сказал: "Надо выручать". По последнему сообщению узнал координат, знал в каком направлении ехать примерно. По его предположению доехать смогли бы за час-полтора, успел бы за это время замерзнуть насмерть приятель - вопрос.

Молодой такой, насколько помню - тучный и невысокий. Совсем не пил. С Костей часто ездили рыбачить... Спокойный мужик был, никогда ничего похожего не выкидывал... Дельный-не дельный, простой. Может просто на подобное ума не хватало. Но вот нет же.

Когда дед решил поезжать в помощь, я попросился с ними. Костя отказал, говоря, что "малой будет лишний". Дед разрешил, его слово было тут почему-то важнее. Долгое время он работал лесником и на станциях, пока не переехал в нашу квартиру в поселке. Худощавый такой был старик, молчаливый, курил много. Мерз еще постоянно, в огромной шапке он и по квартире ходил, и, когда затягивался, костлявым пальцем подпирал край шапки, как бы задевая. Чтоб не лезло в глаза. Деда я любил.

Костя не стал спорить и отговаривать меня стало поздно.

—Не позвали же тебя в лесу и по снегу шарахаться. В машине посидишь, за машиной последишь.

Завели короллу, сели. Из еды мы толком ничего с собой не брали.

На согреться взяли только водку.

Мы были уже не в городе, пока еще проезжали поселки один за другим, они на дорогу нанизывались, как тушки пушнины на веревку или рыбы за губу. Дорога тянулась одна, и проехать по ней могли, дай бог, два грузовика по встречке. Что мы видели, проезжая - с каждой деревенькой вглубь все темнее, все глуше. Сначала многоэтажки и крохотные аккуратные пристройки, затем бараки. Дальше - кусты и частокол из заборов, дома совсем страшные, печи, курятники, в окна видно смотрят и включают на ночь телевизор.

Мы проезжали лес. Такой густой, что смотреть-присматриваться в его глубь с обочин было просто страшно. От поселка к поселку лежал один только лес, пустого пространства просто не было. Вперед на лесной сруб стеной светила фара, как на стенку. Переплетался кустарник. Сидя на заднем мне становилось все страшнее и страшнее.

—Сколько уже едем? - я спросил. Костя и на этот раз только буркнул:

—Даст бог - успеем.

—Страшно уже. вам нет?

—Сам виноват, сам с нами просился.

Усилился снег. Лес не шумел, это с гулом и чавканьем колеса заедали и мяли тот, что вырос на дороге сугробом. Снег был мягкий и гиблый, как пески в пустыне, я всю дорогу боялся, что мы увязнем. Я смотрел в лобовое, поверх спин кости и деда. Успокаивался. Мне представлялось, что звук у снегопада должен быть - глубокое и хриплое дыхание. Вот он чуть-чуть подослаб - это выдох. Вот он мечет так, что за ним не видно ни леса, ни дороги - это вдох. Старался глубже дышать и я - это отводило панику.

Чтоб был пустырь, и мы на него заехали, в том месте должны рубить лес. Если там рубили - там есть какой-то заводик или строительная техника. Какая-нибудь электростанция. Думал, мы туда доедем и там будут люди. Спросили бы "видели такого... налегке, с рюкзаком. Звать так-то и так-то..."

Шипело и плевалось радио. Здесь уже даже не передавало как следует радио, а костя сказал, что у приятеля в той глуши ловило какую-никакую связь.

Сквозь потрескивание радио что-то говорило, кашляло. Потом донеслись строки стиха нараспев, точно из какого-то шлягера в стиле шансон. Я разобрал:

"...и убийца над трупом поник..."

—Бывает. - Сказал дед.

—Если ты закурить хочешь, Сава, давай ты меня или малого спросишь, нам как бы всем вместе ехать, все засмолил, невозможно.

Я промычал неопределенно, как бы соглашаясь, а хотел сказать "да ладно, деда, кури". Продвигались мы правда как закупоренные. Сзади - только красное пятнышко от фар. По сторонам - темень. Я думал, если лес будет еще с полчаса продолжаться, я начну сходить с ума.

"...и лают псы до рвоты. кровь на снегу и пятна красные..." - Костя щелкнул радио. сквозь шипение слушать было невозможно.

Верх у леса был розовый, цветом клюквенного киселя. Когда деревья стали редеть, - должно быть, вырубка, - небо оказалось чистым и не заслоненным. Оно шло вверх, а снег вниз. Стекал, как мокрота по горлу.

"когда пешком проходили вдоль трассы, шли мимо огороженного кладбища, я там чей-то мобильник нашел, только он нерабочий, замерзший. еще не стемнело, я его у сторожки положил." Отправлено: восемнадцать-ноль-шесть.

"нельзя мне обратно. и не предлагайте." Восемнадцать-двенадцать.

"я же обещал под новый год себя не кончать. маме новый год испортил. сын без вести пропал... надо было ей по-хорошему записку оставить, мол, уехал куда-нибудь в москву, буду нескоро... если вернусь живой - это будет подарок маме на новый год." Девятнадцать-сорок-две.

"рыболовные снасти в сохранности, нож не терял, а вот еды осталось немножко. " Девятнадцать-пятьдесят.

Потом несколько сообщений крыл матом какую-то девицу, писал с опечатками, не попадал по буквам. Немного я пропустил мимо глаз.

"от трассы километров прошел один-два, дальше устал."

И, самое последнее:

"электростанция. ночую здесь. боюсь, что умираю."

Был час ночи.

—У него кнопочный был. он всегда только с кнопочным ходил, не хотел на получше модель тратиться. На себя он никогда не тратился.

—Зачем так много писал. И ведь заряд закончится, что он делать будет?

—Идиотом он тоже всегда был. - Костя промычал. В зубах он держал варежку, другую руку держал на руле. Снаружи было ветренно, казалось, кричали. Истошный женский плач или собачья грызня. Я то и дело вертел головой.

—Дай мне телефон. - Костя протянул руку.

—Зря он девочку так. сама у себя дома сейчас плачет и убивается.

Костя был уверен, что станция к тому времени еще работала. Должна была работать. И что на новогодние праздники, возможно, там никого уже и не будет.

—Труп он уже, говорю. - Сказал дед строго. Деда говорил редко. - А если найдем?

—Убьем. - Пошутил костя. - Откопаем, а потом снова закопаем.

Ели в этом месте стояли редкие и огромные, нагоняли страх. Фара ложилась на ровную дорогу и густую стену метели впереди. Над лобовым стеклом крутился крестик и иконка божьей матери.

—Спирт брал? Чем отогревать будем? - спросил дед. Костя кивнул. Богоматерь покачивалась, лица ее было не разобрать.

—Дядь кость, я волка видел. Его мужики как-то ра из леса приволокли. Ему в лесу морду капканом разворотило и кость от ушей торчала. - подал я голос.

Дед как бы удивленно протянул звук, каким обычно отвечают детям, чтоб отстали, чтоб не обижать. "А-а." По дну легковушки грохотало, мне хотелось уже говорить хоть о чем-то.

—А если это приятель твой вдруг зайдет по темноте в лес, не увидит, и его капканом тяпнет?

—Ну и все, трындец ему значит.

—Волчара был как огромная такая псина с лапами. Воняла собакой, только еще хуже. Как смерть.

—А чем ей еще вонять, как не собакой. Дохлой.

Я вспомнил, что там должны были быть болота. А если этот наткнется на болото и провалится? или наткнется на железнодорожные рельсы? и какая-нибудь междугородняя электричка его перережет по слепоте, только вспышка и гудок останется. а если мы рельс не заметим?

Почему-то в голове у меня стала сама собой сочиняться и напеваться мелодия на стишки: "идет бычок, качается. вздыхает на ходу... ох, жизнь моя кончается, в метели я усну... жд пути кончаются. в метели пропаду..."

Мы остановились в неопределенном где-то.

Пустырь. далеко - какие-то краны, какие-то обломки. За метелью ничего практически не видать, были как слепые мыши в глухом поле.

Электростанция виднелась черным пятном, изломанная. И почему-то я был уверен, что огоньки на ней мигали разноцветные, вроде елочной гирлянды. Гудела ли она или молча нависала над лесом тогда - было не разобрать.

—Все. приехали. - Костя выдохнул и разогнул спину, ко мне прислонился и повис затылок без шапки. Потухла фара, затем заглох мотор. Стало совсем уж тихо. У меня похолодело в спине. От белого поля и неба слепило глаза. Всю дорогу проехав лежа и дремав, а затем резко разогнувшись и сев, с трудом различал верх и низ.

—Я пошел, - дед хлопнул дверью, машина закачалась. Остался запах дыма. Крестик под зеркалом качался влево-вправо и долго не успокаивался. Темнота стала морозом. Или наоборот? Скоро я перестал чувствовать пальцы.

—Кость, мы тут насмерть не замерзнем?

—Надо беречь аккумулятор.

—Ты же деда без связи не оставишь? ты сейчас его на трубе держишь?

—Не пропадет твой дед.

—Почему ты с ним не пошел.

Закупорились в машине, закутались и замерли. Сели ждать. Зачем это мы ждали?... Костя же сказал, что пойдет с дедом, а меня посадили бы беречь машину.

Стало мести, а мы ждали. Снегопад с ветром повалил жесточайший, а мы все надеялись, что старик дойдет.

*

Это уже все напоминало бред и сон под лихорадкой. Сам я уже не сомневался, что схожу с ума, и уже не отгонял мысли, что мы умираем. Завыли собаки. Или не собаки... был протяжный звук словно бы со стороны электростанции, низкое "у-у-у". Может, собаки, охраняющие станцию…

И вот тут меня в самом деле посетил страх. Детский совсем ужас. Я никогда не думал, что так оно может быть, что так может выглядеть сама смерть... Ночью пришел дядька.

Он просто ходил по снегу и мычал.

Он был или гуляющий батюшка или староверческий ряженый.

Не мог разглядеть: монах- не монах. Хотя, насколько я знал, монахи шуб не носят. Старик шел медленно, качаясь и расставив руки. Руки у него были отрезаны по локоть и размахивал он культями, волоча пустые от шубы рукава. Кусочек тени, выплывающий из беспорядочного снега.

Или добрый кто-то или...

Потом он подошел ближе и из темноты выплыло лицо. Да. Это было лицо старика. Похожего даже на бездомного от заплывших щек и глаз как у страшного пьяницы. Как у дикого. Когда подошел к стеклу ближе, я разглядел, что лицо у него красное не как гематома у замерзающего, а как у развеселого пьяницы харя. Пузырем щеки, краснющий нос, с которого стекала капля.

Глаза его помню. Стеклянные черные глазки. Такими их можно описать. Господи. Только заглянул в них - сразу почувствовал, что я умираю. И сразу захотелось то ли выйти из машины и отчаянно сплясать в снегу, то ли уснуть и забыться.

Мне нельзя было смотреть в эти глаза. В метели было как операционной, а от этого взгляда сам он становился слепым пятном. Он был похож на медведя или собаку, вставшую на задние лапы. Смех помню. Страшный, пьяный смех во все горло. Постукивал мне в окно культей.

Немного только подождать и он уйдет... Я совсем не слышал Костю. Думал, уже засыпаю. Затем удар по щеке.

"Не усни". Дядьки в окне уже не было.

Костя несколько раз оборачивался на водительском кругом, чтоб похлестать меня пару раз по лицу. "Ты что, щенок, спать надумал? Этот вот - тоже уснул."

Вид у меня должно быть, был синюшный.

Мы сидели так еще по-видимому, долго. Ночь мы не отличали ото дня, утро - от заката. Водка была выпита досуха. Потом Костя не выдержал.

—А может и ты мне, малой, мерещишься? Может и нет тебя, - он за несколько мгновений дернул всердцах обледеневшую дверь и вывалился из машины, потом встал. Шатался он при этом как обессиленный и замерзающий человек. Мы с ним не пили и не ели уже двое суток.

Это мы в трех сугробах потерялись? Или рассудок мой тогда потерялся. Я не знаю. вышка электростанции все стояла над лесом треугольником, ориентиром она нам совсем не помогла. В трех сугробах потерялись мать…

Сигнала мы тоже подать не могли. Аккумулятор мы берегли до последнего.

Костя вернулся в машину в еще более плачевном и жалком состоянии.

—Он мне говорит: "пойдем, там друзья твои". А я ему: "не пойду". Он: "у нас рыба клюет и друзья твои все собрались." Звал, а я не пошел.

Мне казалось, он бредил.

—Дядьку видел?

—Да. Звал пить. Говорил, они там все... тоже празднуют.

Мертвые. Под "всеми" подразумевались замерзшие насмерть. Все наши, и дед Савелий, и этот, который в лес первый пошел, и еще невесть сколько их, потерявшихся…

—Я видел. Я тоже видел. Я тоже знаю дядьку.

Что потряхивал он головой, на которой болтались вязи бубенцов и колокольчиков. Он мотал головой развесело, хромал, приплясывал, а они звенели, звенели...

наверное, доплясали и допраздновали.

Не представляю, как нас нашли. Но для этого должен был прератиться снег. Вернули домой. Меня и Костю. Повозили по больницам, у Кости отнялись ноги, у меня отморозило пальцы. Все, что печатали репортеры от моего имени, я им надиктовал. сначала это было похоже на бред, конечно. только постепенно я стал приходить, так сказать, в себя. И мало в какой статье фигурировал медвежий этот монах…

*

Я знаю, в какой позе он уснул, по весне я видел его лично. Мы нашли их обоих - и этого, и деда, - с поисковой группой. Направление я показывал как очевидец, и Костя бы тоже мог помочь с этим, если бы не вышел в снег и если бы сейчас мог ходить.

Горка из еловых веток и под ними лежал труп. Он тогда точно уснул в позе эмбриона - маленького мальчика. Его перевернули, лицо он закрывал руками, те прилипли. От рук-ног остались и торчали из куртки практически одни кости. А Константин как-то даже пошутил, мол, Сава у нас был похож на скелет и остался от него по весне только лишь скелет.

Я сказал тогда, что это был он. Деда своего тоже узнал.

В больнице я тоже лежал зимой, все еще не мог смотреть вечерами на снег. Кисель за окном с больничным запахом покрывает окно рябью, подсвеченный гирляндой. И через это окно до сих пор вижу лицо крупное, с каплей под носом и гнилые зубы. Как он говорит: "А я тебя ведь забрать должен был. В лес. А ты здесь валяешься, удрал. Думал, не найду".

Долго мучили кошмары.

Как сейчас себя помню: я совсем ослаб, поднимаю голову на окно, ночка, чуть валит мягкий снежок, прекращается. Вдали дядька, покачиваясь, бредет вдаль, расставив культи. И с ним худая фигура, точь в точь мой дед. А я смотрю, как они в снегопад уходят против леса и от станции, в сторону, противоположную нашей.

А снег все шел, королла наша замерзала. На третий день, как перестал появляться дядька, машину с нами нашли. Откопали, столько дней не переставал снег. Кончили они праздновать.

Я думал, что дядька - тот, кто заблудившихся невезучих находит и куда-то уводит. Может там, в этом куда-то им потом хорошо. Находясь в больнице, я долго вспоминал дядьку и все больше он мне представлялся каким-то подобием лешего или деда мороза. Архаичного такого... злого.

Константин тоже рассказал. Немного, но его репортеры хоть как-то разговорили.

"было нас трое. Я, Сава и Сереженька. Этого мы хоть трупак надеялись откопать. Сейчас спроси, зачем поехал, сам не знаю... не знаю. То мерещилось всякое. Говорить - что именно - не стану. А Сереженьку жалко. Натерпелся."

*

А последнее его сообщение в ветке форума значится поздней ночью, на последнем заряде мобильника. Это было:

"Пришел человек, он меня забрал. Теперь сплю спокойно."