Дворец из одуванчиков

Глава 1

Спускаясь из вагона на железнодорожную платформу, я сжимал в кармане склизкий от пота комок бумаги, ещё несколько дней назад бывший аккуратно сложенным письмом.

Уже тогда, доставая конверт из почтового ящика, я почувствовал, как грудь стеснило неприятное предчувствие. А когда посмотрел на строчку с именем отправителя, выведенным мелким, почти неразборчивым и до боли знакомым почерком, с тяжёлым сердцем признал: внутри меня не ждёт ничего хорошего.

Так оно и случилось.

Поезд за моей спиной загудел, тронулся и, лениво застучав колёсами по стыкам рельс, исчез за лесной чащей.

Выйдя на этой богом забытой станции, я остался в компании одной только гнетущей тишины. Вокруг ни души: ни старушек с тяжелыми сумками-тележками, ни хмурых пассажиров, коротающих время в телефоне. Лишь испещрённый трещинами бетонный блок, ограждения с облупившейся краской и торчащий над ними ржавый указатель с названием села Трепыхово — места, где прошло моё детство. Место, откуда я бежал сломя голову. Место, куда я поклялся никогда не возвращаться.

И вот я здесь.

Всё ещё стискивая в кулаке письмо, я ступил с платформы на узкую тропку, вдоль которой возвышались стены жгучей крапивы и серебристо-зелёной полыни. День выдался воистину жарким, один из самых жарких на моей памяти. В царящем безмолвии мирно шуршала под ласковым ветром трава и жужжали мухи.

Кажется, тогда, двадцать пять лет назад, стояла похожая погода. В день, воспоминание о котором и побудило меня вернуться.

В то знойное утро десятилетний я крепко стискивал худенькое запястье Кристинки, которой только пару дней назад стукнуло шесть. Вдвоём мы прятались в своей тесной комнатке, под кроватью, вслушиваясь в шаркающие шаги пьяного отца, ковыляющего по коридору.

— А ну!.. — заплетался его тронутый водкой язык. — Ну-ка сюда! Где вы там? — И прошипел сквозь зубы: — Сучата…

Моя рука взмокла от пота, а Кристинка вся тряслась, точно её в прорубь окунули. Глаза сверкали влагой, личико скукожилось. Боялась моя сестрёнка…

А я держался. Из последних сил держался, хотя и сам готов был в штаны наложить.

Пьяные, почти несвязные вскрики отца переместились наружу, к нашему давно заброшенному огороду. Тут я понял — вот она, долгожданная возможность дать дёру.

— Идём, идём, — подгонял я сестру, покидая укрытие.

— Женечка, я боюсь. Я не хочу… А вдруг папа разозлится?

— Он уже злой, — быстро сказал я. Сердце так и колотилось, вот-вот вылетит наружу. — Или ты забыла, как он тебя отлупил тогда? Снова хочешь?

Она мотнула головой, и сверкнувшие в свете от окна слёзы упали на пол. Только бы не заревела!

— Ну так пошли скорее!

Отец всегда пил, даже когда мама была жива. Лупил он её нещадно, всю покрывал синяками по любому поводу, а когда на следующий день трезвел, делал вид, будто ничего не произошло. Я пытался за маму вступаться, да только вот что может сделать мальчишка против почти двухметрового бугая? Только колотить его по ногам, умоляя, чтобы не трогал маму, а потом закономерно получать по шее.

В селе никому не было дела до происходящего в нашей семье. Все местные жили, соблюдая строгое правило: не выноси сор из избы. Потому часто можно было услышать и из окрестный домов истошные вопли, ругань, детский плач при тихом безразличии соседей.

Когда мама умерла из-за проблем с сердцем, я стал винить себя, поскольку полностью был уверен — вот защитил бы я её от ублюдка-отца, и, глядишь, всё хорошо у неё с сердцем было бы. Когда её не стало, я наивно полагал, что утрата в семье смягчит отца, заставит его отложить бутылку в сторону.

Как бы не так.

Отец после маминой смерти совсем с катушек сорвался, с ночной смены стабильно возвращался вдрызг пьяный и за неимением альтернативы всю злость срывал на мне. Длилось так около полугода, пока его паршивая мозолистая рука не коснулась Кристинкиной щеки, оставив там отчётливый отпечаток.

В тот день я себе поклялся, что больше эта скотина её и пальцем не тронет. И был наготове.

Выскользнули мы с сестрой за порог, как мышки, пока отец орал где-то на заднем дворе. Я про себя взмолился: лишь бы никто из односельчан нас не засёк, иначе хана моему грандиозному плану. Но вроде пронесло, и через несколько минут мы, запыхавшиеся, стояли на опушке.

— Мы тут подождём, пока папа перестанет быть пьяным? — Кристинка уселась на пенёк и тыльной стороной ладони вытерла выскользнувшую из носа соплю.

— Нет, — говорю, — мы теперь отдельно от него жить станем. Будем сами себе хозяевами.

Серые, как волчья шерсть, глаза сестры сделались большими от удивления.

— Ух ты… А это как? А где? Далеко отсюда?

Кристинка порой раздражала: как дуб в начале ноября сбрасывает с себя пожелтевшие листья, так и моя сестрёнка сыпала мне на голову вопрос за вопросом. Не в силах справиться с этим «листопадом», я ответил лишь на последний:

— Недалеко, — и быстро прибавил, чтобы времени не терять: — Пошли уже, сама всё увидишь.

Я взял её за руку и вывел на вытоптанную тропку, уходящую в глубь леса. Хотя дорогу я уже выучил наизусть, в заранее сложенном рюкзаке у меня лежал компас, нарисованная вручную карта и перочинный ножик.

Пока мы брели по лесу, Кристинка не замолкала. Говорила, что отец злиться будет, что обязательно отлупит нас до полусмерти, если найдёт. Когда она снова принималась реветь, мне приходилось её успокаивать и говорить, мол, отец нас ни в жизнь не найдёт!

— Он больше руку на тебя никогда не поднимет, усекла? — втолковывал я ей, а у самого предательски дрожал голос. Никогда мне не было так страшно. — Усекла, спрашиваю?

— Угу, — хмыкнула она, поджав облезлую губу.

— Я тебя, как маму, не дам в обиду.

— Угу.

Я достал из кармана платок и вытер её заплаканную мордашку. Пока вытирал, Кристинка вдруг бросилась на меня и стиснула в своих худеньких ручках.

— Ты у меня такой хороший братик, Женька. Вот прям самый лучший, лучший!

У меня сердце сжалось, но сюсюкаться с ней и устраивать драму мальчишеская гордость не позволила.

— Ну всё, пойдём. Ещё чутка осталось.

Всё чаще под ногами копошились муравьи, цельной ниточкой переходили дорогу, как законопослушные граждане леса. Кристинка их вежливо перешагивала, желая всего наилучшего. А остаток пути и вовсе, успокоившись, распевала что-то там про барбариски, отбивая ритм прыжками, пока тропка понемногу исчезала под высокой травой.

Когда дошли до большущего валуна, я велел сестре сворачивать налево, прямиком в чащу. Мы расцарапали все колени, пробираясь через кусты. Кристинка нахватала в свои золотистые волосы репьи — пришлось сделать небольшой привал, чтобы их повыдирать, а заодно утолить жажду.

К полудню, после почти часа пути, мы наконец добрались. Перед нами раскинулся луг размером с футбольное поле, весь покрытый желтыми одуванчиками. В воздухе парили птицы, довольно жужжали пухлые шмели, объевшиеся нектара.

— Вон, глянь туда. — Я указал на берёзовую рощу в самом центре луга. Там, между белыми в чёрных полосах стволами, стоял наш с Кристинкой дом.

Эта затея пришла мне в голову в самом начале каникул, когда по телевизору показывали кино про мальчишек, живших в построенном на дереве шалаше. Настолько большим и уютным мне запомнился этот шалаш, что я вознамерился непременно построить такой сам. Смогли же мальчишки из фильма, так чем я хуже?

Перво-наперво я нарисовал его карандашом, заранее обозначив, где будет моя комната, а где — Кристинкина. И, глядя на свой план, я всё грезил, как этот шалаш станет нашим с сестрой секретным местом, куда мы станет сбегать каждый раз, когда отец возвращается домой пьяным. Никто о нём не будет узнает — ни единая душа, кроме меня да Кристинки.

Я представлял, как сооружу свой первый лук и отправлюсь на свою первую охоту подстреливать свою первую дичь. Начну с зайцев, потом переключусь на добычу покрупнее — оленей, к примеру. А когда наступит зима, мы будем разжигать костёр, любоваться звёздным небом, выжидая, как по тёмно-синему небу белую полосу прочертит падающая звезда, — и тогда каждый загадает желание.

Для Кристинки я обязательно сошью тёплую куртку из оленьей шкуры. И для себя не забуду. И варежки! Обязательно варежки! А наши валенки я тихонечко выкраду из дома, поскольку, как делать их, я понятия не имею.

Всё это меня так воодушевило, что я сразу же поспешил на поиски красивого местечка: блуждал по лесу весь день с компасом в руках, пока не наткнулся на этот луг и берёзовую рощицу в самом его сердце. Наутро я принёс туда гвозди, молоток, пилу, рулетку — в общем, всё, что удалось незаметно стащить из нашего покосившегося сарая, куда отец не заглядывал лет двести.

От идеи построить шалаш на дереве, как в кино, пришлось отказаться — из-за страха, что Кристинка может ненароком упасть. И я принял решение строить всё на земле. Под нож пошел и план сделать отдельные комнаты.

Напилил с десяток ветвей толщиной в мою руку и одну за другой прибил их длинными гвоздями к берёзе. Оглядываясь назад, тогда та первая стенка, доходившая мне до пояса, кривая, с широкими щелями, казалась мне вершиной строительного искусства!

День за днём пропадали из сарая кофейные банки с гвоздями, приносимые в жертву во имя нашего с Кристинкой лучшего будущего. Когда со стенами было покончено, я соорудил крышу: набросил сверху большущее одеяло для защиты от дождя, которое, как и всё прочее, выкрал из дома и еле-еле смог доволочь. Потом занялся внутренней частью: принёс игрушки, несколько книжек, посуду и пакет, чтобы перетаскивать всякое.

Две недели спустя я решил, что возведённый мной дом готов принять двух жильцов. Конечно, ещё многое предстояло сделать, но терпеть алкогольные истерики отца больше не было сил.

— Это ты сам построил?! — Кристинины бровки поползли вверх от изумления.

— Ну а кто же ещё! — Я принял горделивую позу. — Вот этими самыми руками. Нравится тебе?

Сестрёнка вместо ответа взвизгнула от восторга и помчалась в сторону домика так быстро, что, кажется, её и ветер не догнал бы. И я — за ней.

— Да погоди ты, погоди! Споткнёшься же! Упадёшь!

А ей хоть бы хны! Бежит себе, смеётся.

— Мне Женька целый дворец построил!

Никогда я прежде не видел сестрёнку такой счастливой. Её звонкий смех зайчиками скакал по лугу, пока она неслась по желтому одеялу из одуванчиков, пугая прячущихся в траве птиц и кузнечиков. Подол сарафана в горошек развевался, как развевались и мягкие золотистые волосы, с которых соскользнула резинка. Безумно радостный ангел.

Едва оказавшись в нашем шалаше, Кристинка стала строить планы, как она всё здесь обустроит: где будет стоять столик для будущих чаепитий, куда мне нужно будет прибить полку для её книжек и раскрасок. Она сразу присмотрела самый уютный уголок и тоном средневекового завоевателя объявила его своим спальным местом. А я и не спорил — пускай себе спит, где угодно, лишь бы подальше от отца.

Ближе к полудню Кристинка проголодалась, но на этот случай у меня всё было заготовлено. Я распаковал рюкзак и вытащил оттуда упаковку пряников, пачку сухой лапши и с десяток конфет. Сестра сразу потянулась к сладкому, но я чуть хлопнул ей по рукам и велел сначала поесть лапши.

— Пока я не вышел на охоту, нам нужно беречь еду, слышишь? Поэтому много конфет не ешь.

— Угу.

— Я серьёзно. Обещаешь?

— Клянусь мизинчиком. — Она протянула мне согнутый палец.

И мы поклялись с этой самой минуты расходовать запасы как можно меньше. Стыдно признать, но это обещание было нарушено уже ближе к вечеру: почти половина пакета пряников не выстояла в битве с голодом и была отдана в жертву нашим урчащим животам.

Но я не унывал. Мне уже не терпелось поскорее выйти на охоту, показать себя мужчиной не только в глазах сестры, но и в собственных. Более того, Кристинка предложила собирать в лесу ягоды и грибы, и я так обрадовался этой идее, прежде не пришедшей в голову, что в глубине души пожелал, чтобы наши запасы поскорее кончились и я смог поскорее окунуться во взрослую жизнь.

В шалаше мы просидели недолго и, переварив съеденную всухомятку лапшу, присыпанную острой приправой, побежали ловить кузнечиков. Когда нам это наскучило, я стал выстругивать из палки копьё — готовиться к охоте, — а Кристинка сидела рядышком и плела из одуванчиков венок.

— Я скучаю по маме, — вдруг сказала она. — А ты скучаешь по маме?

— Скучаю, — отвечаю я честно.

— Вот бы она жила здесь с нами, да?

— Угу.

— Нам было бы хорошо.

Я промолчал, хотя при одной только мысли о маме к глазам всегда подступали слёзы. Одно это слово — «мама», — и всё, прощай напускная мужественность. Но в этот раз мне удалось сдержаться.

— Женя, а я же в школу должна пойти, в первый класс.

— Знаю. Но тебе не нужно будет — я сам тебя всему выучу. Я же уже в четвертом классе и всё из предыдущих трёх помню. Учебники только достану — и дело с концом.

Кристина протянула удивлённое «о-о-оу!», как будто я ей поведал главную тайну мироздания.

Потом она поднялась — весь её сарафанчик уже изрядно перепачкался землёй, — и водрузила мне на голову венок, после чего чмокнула в щёку:

— Ты у меня самый лучший братик.

— Да ну тебя, — пробормотал я, вытирая мокрый след с щеки. — Прилипала.

— Самый-самый лучший братик! — Она начала пританцовывать. — Самый-самый лучший братик!

Натанцевавшись, она плюхнулась в густую траву, раскинув в стороны руки, и так некоторое время тихо лежала, нежилась на солнце, как кошка в тёплый летний денёк на крыльце.

Тишина эта, однако, продлилась недолго.

— Женя! Женя! Я придумала, как мне наш дворец украсить!

Я уже прекратил попытки отучить её называть наш скромный шалаш дворцом. Пускай зовёт как хочет.

— Ну и как? — вздохнул я.

— Я такое придумала! Такое! — интриговала она, потирая ладошки. — Сам увидишь! Вот прямо сейчас начну. Только ты не подсматривай, ладно? Обещаешь не подсматривать?

— Ладно… только ничего там не сломай, хорошо?

— Хорошо! Только ты не подсматривай, иначе обижусь!

Своё обещание я исполнил с ответственностью, полностью посвятив себя вырезанию копий. Подумал, что одного не хватит, и решил сделать сразу пять. Ведь если вдруг промахнусь, нужно будет под рукой и ещё иметь.

Кристинка вернулась, когда солнце уже медленно склонялось к горизонту и небо становилось из голубого рыже-золотым, с розовыми облаками.

— Вот теперь можно смотреть! — с гордостью объявила сестра.

Стену нашего скромного шалаша — дворца! — украшали десятки пушистых одуванчиков, воткнутые стебельками в щели между палок.

— Теперь это дворец из одуванчиков! — объявила сестра, гордо выпятив грудь. — А мы с тобой его одуванчиковые король и королева!

Мне понравилась затея Кристинки: теперь шалаш выглядел чуть менее убого, чем прежде.

«Но ничего! — успокаивал я себя. — Придёт время, и эта развалюха действительно превратится в настоящий дворец!»

Вскорости стемнело, и мы, поев на ночь пряников, улеглись друг к дружке.

— Женя?

— М-м?

— А папка нас здесь точно не найдёт?

— Точно.

— Это хорошо.

Она поелозила, прижалась ко мне ближе. Ночь оказалась холоднее, чем я ожидал.

— Почему он так злой, Жень?

— Кто?

— Папа. Почему он такой злой?

— Не знаю.

— Может, это всё его водка, да? Может, она его злым делает?

— Наверное. Не знаю.

— Может, мне на следующий Новый год попросить у Деда Мороза, чтобы папа перестал пить?

— Не знаю. Попробуй. Давай спи уже, мне завтра рано вставать на охоту.

Кристинка шмыгнула носом, сжалась в комочек и тихонечко добавила:

— Да, так и сделаю, напишу Деду Морозу письмо. Он обязательно сделает так, чтоб папа больше не пил.

На следующее утро нас разбудило громкое пение птиц. Мы с Кристинкой проснулись, съели по прянику, и я, когда увидел опустевший целлофановый пакет с крошками внутри, понял — вот теперь точно пора на охоту.

— Так, ты сиди здесь и никуда не уходи, — велел я сестре, накидывая на плечи рюкзак.

— Жень, мне страшно одной здесь оставаться. Может, я с тобой пойду? — заныла Кристинка.

— Ты мне мешать только будешь. Да и охота — это не девчачье занятие.

— А что если сюда медведь какой-нибудь страшный придёт? Или волк?

Тут я призадумался не на шутку: а что если и вправду зверьё сюда заявится и Кристинку сцапает? И тут неожиданно вспомнил кое-что из рассказов нашего обэжэшника.

— Слышишь, как птицы щебечут?

— Ага, — засунув палец в рот, кивнула она.

— Вот! Это значит, что рядом никаких хищников нет. Птицы, они же не дураки, не будут петь просто так, чтобы хищников привлечь.

Кристинка протянула своё излюбленное «о-о-оу…», как всегда, когда узнавала что-то новое.

— А если птицы вдруг перестанут петь, так ты спрячься в шалаше…

— Не шалаше, а одуванчиковом дворце!

— Да-да, в нём. Спрячься и не высовывайся.

— Ну ладно… — поморщив нос, согласилась она.

Когда я уже уходил, она мне бросила вдогонку:

— Только ты быстрее, ладно? Я кушать ужас как хочу.

Да и я, признаться, тоже кушать ужас как хотел.

Однако охота оказалась не такой простой, какой я видел её в кино или мультиках. Бродил я по лесу добрых часа два, а может, и того больше, но так и не встретил ни кабана, ни зайца, ни оленя — одни только птицы перелетали с ветки на ветку, горланя свои дурацкие песни.

Совсем уже вымотавшийся и страшно разочарованный, я, ориентируясь по компасу, повернул обратно к нашему дворцу из одуванчиков, а по дороге твёрдо решил, что сегодня же смастерю лук. Буду стрелять по птицам: уж кого-кого, а их здесь предостаточно! Застрелю одну такую — и на вертел!

И вдруг на душе стало паршиво оттого, что возвращаюсь к сестрёнке с пустыми руками. Ведь она там голодная, ждёт меня, надеется.

Нет, вот первым делом сейчас приду и сделаю лук! Солнце ещё с зенита не укатится, а мы будем жевать сочное мясо, совсем как индейцы!

Вернулся я скоро — оказалось, что убрёл-то совсем недалеко, — и зашёл внутрь нашего дворца. Кристинки там не оказалось.

Сердце рухнуло в пятки. Ну ведь велел же бестолочи сидеть на месте!

Я сложил ладони у рта рупором и закричал:

— Кристина!

Но в ответ только вспугнутые птицы ринулись в небо из кустов.

— Кристина!

Стал бегать по всему лугу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Кристина!

Ну почему я не взял её с собой?! Ну пытала бы меня своими вопросами, отставала бы постоянно, но хоть была бы на виду!

— КРИСТИНА!

Дурак! Дурак!

И вдруг, уже совсем задыхаясь от жары, среди окружающей зелени я заметил белый сарафан в синий горошек — а с ним и Кристинку. У меня сразу камень с души упал — и тут же снова навалился всей тяжестью, едва я присмотрелся.

Лежала она вся в слезах и соплях, плакала и держалась за живот. Лицо, бледное, как облако, блестело от пота.

— Кристина, что с тобой?!

— Живот… — протянула она, рыдая. — Живот болит…

Мне захотелось расплакаться вместе с ней — от бессилия.

Та минута была самой страшной в моей жизни, а затем — туман. Помню только, как взял сестру на руки, прижал к себе крепко и побежал обратно в село. Страх выключил все остальные чувства: ни слабости в ногах, ни боли в лёгких. Всё это разом обрушилось на меня лишь после того, как я чудом донёс обмякшее тельце сестрёнки к нашей соседке, тёте Любе, та вызвала скорую и неотложка увезла Кристину в городскую больницу. Я рухнул на пол, пытаясь отдышаться и стискивая зубы от ломящей боли в костях.

К счастью, Кристина выкарабкалась, хоть врачи потом и говорили, что прибудь она к ним на полчаса позже, её бы уже не спасли. Ей промыли желудок, поставили капельницу, и она ещё с неделю пробыла в больнице.

— Это я виновата, Жень, — сопела она с наворачивающимися на глаза слезами, когда я впервые пришёл навестить её. — Я эти дурацкие грибы съела. Я просто так кушать хотела, увидела их и съела.

А потом, чуть позже, она меня спросила:

— Женя, а как я выздоровею, мы снова будем жить в нашем дворце из одуванчиков? Обещаю, я больше ничего без спроса не съем, честно-пречестно!

— Нет, — ответил я ей чуть погодя, а в глазах так и щипало — вот-вот заплачу. — Нет, Кристинк. Придётся нам дома остаться.

Не стал я ей рассказывать, что в этот же день отец, как только про всё узнал, меня избил, а после велел отвести его туда, где стоял наш дворец. Когда мы добрались, я заметил, что одуванчики на стене уже пожухли, лишились своей яркости, а одеяло-крыша лежало на земле, сорванное ветром.

Отец разрушил наш дворец: вырывал палки голыми руками, бросал их на землю и матерился на чём свет стоит. Как только закончил, схватил меня за шкирку, дохнул в лицо перегаром и сказал, что если я сестру сюда ещё хоть раз приведу, то он меня убьёт. И я поверил ему.

Лелеял ли я надежду, что случившаяся беда с Кристиной изменит отца? Что он немного смягчится, бросит пить и поймёт, как был неправ? Конечно же. Думаю, любой ребёнок на моём месте мечтал бы, что всё будет хорошо.

Менялись ли чьи-то отцы и матери, чьи дети угодили в похожую ситуацию? Возможно. Я не знаю. Однако мой отец не изменился ни капли, более того — сделался даже злее.

Следующие несколько лет наше с сестрой существование нельзя было назвать иначе, как адом. Каждый день отец лупил Кристинку за малейшую провинность, а меня избивал все те разы, когда я пытался вступиться. И каждая отцовская оплеуха меняла мою сестру, выбивая из неё всю ту чистоту, ту искренность и беззаботность, которой она некогда сияла. Каждый взмах отцовской ладони — будто занесённый палачом топор, рубящий кусочек за кусочком её любовь к жизни.

Боже, не проходило и дня, чтобы я не помышлял вновь схватить сестру за руку, убежать далеко-далеко в лес — и попытаться снова. Но каждый раз, стоило подумать об этом, угроза отца убить обжигала всё тело, словно раскаленный утюг.

И вот однажды нашего горе-папаши нашли в сугробе. В одну из ледяных ночей он, как всегда напившись, шёл домой, но, не дойдя ста метров, свалился в гору снега, заснул пьяным сном — и больше не проснулся

Так судьба занесла нас в небольшой город недалеко от Москвы, на попечение маминой сестры, оформившей над нами опеку. Валерия Валентиновна оказалась женщиной воцерквлённой и потому приняла появление племянников на пороге её двушки как Божий промысел, как Его знак.

Помню, в те дни меня часто мучал вопрос: почему Бог не подал ей этот знак несколькими годами раньше, когда отец избивал меня и Кристину?

Я прожил у тётки до совершеннолетия, поступил в медицинский колледж и вышел оттуда фельдшером. Им и работаю до сего дня. Ну а Кристинка нашла себя в роли программиста. Вскоре случилось так, что её пригласили работать в гигантскую корпорацию за океаном.

Увы, тысячи километров и мой нескончаемый труд на новой должности отразились на нашем с Кристиной общении. Первый год мы списывались с ней практически каждый день. Так я показывал ей фото своих друзей — она же скриншоты рабочего стола или снимки океана, возле которого жила. Я присылал фото моей девушки, впоследствии ставшей моей женой, Кристина же ограничивалась картинками с мемами.

В конце концов наша переписка свелась к дежурным ежегодным поздравлениям с днём рождения и Новым годом.

Так длилось, пока однажды на моём телефоне не высветился незнакомый номер с зарубежным кодом. Голос с другой стороны на идеальном русском языке сообщил мне, что является душеприказчиком моей сестры и что она покончила с собой несколько часов назад — вскрыла вены в ванной.

— В своем завещании она попросила сжечь её тело, — говорил спокойный голос в трубке, — а прах отправить вам вместе с запечатанным письмом на ваше имя.

Прах я получил лишь два дня назад и, прочитав письмо, поспешил исполнить последнюю волю сестры.

Тот самый луг я отыскал без проблем, как и берёзовую рощицу, где некогда стоял наш с Кристинкой дворец из одуванчиков.

Память сохранила это место иначе: ярко-зелёный покров с солнечно-жёлтыми одуванчиками и нескончаемое птичье пение. Теперь передо мной были лишь редкие покосившиеся деревья и пожухлая от жары трава.

Я устроился в тени берёзы, вытащил из рюкзака и положил на землю ящичек с прахом. Потом достал из кармана письмо и, слыша в голове голос сестры, в последний раз прочитал его:

Дорогой Женя!

Вот уже несколько дней я не могу перестать думать о построенном тобой дворце из одуванчиков.

Знаешь, каждый день я ловлю себя на мысли, что тот день был последним днём моей жизни. С тех самых пор — лишь существование, лишённое красок.

Я устала бороться, видеть в каждом лице ЕГО лицо. Чувствовать сквозь время каждый ЕГО удар. Постоянно просыпаться с криками по ночам, слыша во сне ЕГО голос.

Пускай лучше это закончится. Закончится навсегда.

Ты пытался осчастливить меня, дорогой братик. Пытался уберечь. Жаль, тебя нет рядом…

Знаешь, я хочу оказаться там вновь, и на этот раз остаться навечно. Хочу увидеть тебя рядом. Почувствовать касание летнего ветра, услышать, как поют птицы и шелестит трава.

И я надеюсь вновь встретиться с тобой там, в нашем дворце из одуванчиков, но лишь много-много лет спустя.

Твоя сестра Кристина.

Сентябрь, 2025 год.