Двое и дорога

Глава 1

Тихий вечер укутывал родную деревушку, потерянную в тепле июньского лета. Где-то в вышине носились ласточки, а на камнях отдыхали после беззаботного дня ящерки самых разных цветов. Чапа любил разглядывать их, но подобраться близко почти никогда не получалось — как только он приближался, они шустро убегали куда-то в траву, и найти их уже было нельзя. Тут необходимо проявлять чудеса незаметности или по крайней мере двигаться очень-очень медленно, но и в этом случае успех не гарантирован. Однако прямо сейчас перед его широко раскрытыми от восторга глазами лежала одна, толстая и длинная, с заметными чёрными пятнышками на зелёной спинке. Хвост у неё был коричневый, поэтому Чапа про себя назвал её Половинкой. Половинка не обращала на него никакого внимания и даже не шевельнулась, когда он, аккуратно ступая, подошёл прямо к большому камню, где она пристроилась. Тихо, не издавая ни звука, Чапа вдохнул и задержал дыхание. Чуть постояв, он решил сесть на корточки, что было крайне рискованно. Оперев руки в колени, мальчик начал осторожно наклоняться над ящерицей, стараясь не загородить ей солнце. Сев рядом, можно было сосчитать пятна на её спине. Он, конечно, сделал бы это и стоя, но так гораздо удобнее.

Раз, два, три...

Ящерица не двигалась, и Чапа на секунду испугался, что она умерла. Он попытался представить себе своё тело изнутри. Мама говорила, что у всех людей есть сердце, оно качает кровь, желудок, он переваривает пищу и лёгкие, которые помогают дышать. Значит, и у Половинки должны быть лёгкие. Она же не может без воздуха, верно? Мальчик всмотрелся в ящерицу, пытаясь уловить её вдох. Вроде, дышит. Или показалось? Чапа начал медленно вытягивать указательный палец в сторону Половинки.

— Вот ты где!

Чапа непроизвольно дёрнулся и резко обернулся. Дед стоял с ведром, полным сорняков, и неодобрительно глядел на внука.

— Мог бы и помочь, соколик. А то не дозовёшься.

— Прости, деда, — на автомате ответил мальчик и поискал глазами ящерку.

Её не было.

"Ну, хоть живая", — подумалось Чапе.

Он поднялся и, машинально продолжая искать ящерицу, пошёл за стариком.

За домом Лёха заканчивал уборку. Граблями сгребая остатки борщевика, он внимательно разглядывал землю под собой на предмет больших комьев земли. Если такой находился, подросток со вздохом наклонялся и отбрасывал его подальше. Дорожка, ведущая вглубь двора, к огражденному огороду, уже была убрана и подметена. Лёха скрëб пространство вокруг и думал о мировой несправедливости. Почему он, взрослый лоб, весь день полол сорняки, выкорчёвывал камни, а мелкий сразу после обеда куда-то сдрыснул, никому ничего не сказав? Уже почти стемнело, а Лёха кое-что запланировал и рисковал не успеть. Когда Чапа с дедом подошли, раскрасневшийся от работы подросток зыркнул на брата и торжествующе вручил ему грабли.

— На! Где ты шалопаешься?

Чапа не ответил, но грабли взял. Насупившись, он стал водить граблями по дорожке, создавая дикий шум. Пока Лёха раздумывал, отвесить ему подзатыльник или нет, младший перехватил грабли одной рукой и немного пробежался туда-сюда, волоча их за собой. Дед встал рядом с подростком:

— Иди-ка гулять. Ты хорошо поработал. Мы тут сами довоюем, — благосклонно разрешил он и отобрал у Чапы инструмент, — возьми ведёрко, да слазай на вишню, по-молодецки.

А Лёхе только того и надо было. Он благодарно кивнул и пулей сорвался с места. Забежав в дом, быстро переодевшись и даже успев схватить несколько кусочков хлеба, подросток выскочил на улицу. Надо было торопиться — соседские пацаны звали с собой на реку, а из-за ленивого брата пришлось задержаться. Благо, бежать недалеко. Солнце медленно закатывалось за холмы, но даже в полной темноте Лёха нашёл бы дорогу. Откуда-то с юга налетел небольшой ветерок, приятно щекоча спину. Лёхе представилось, как он усиливается, превращаясь в ураган, а потом в торнадо. И как это торнадо разбрасывает по участку всю траву, чтобы Чапа собирал это заново. А лучше, чтобы после этого снова выросли сорняки, и мелкому пришлось опять их рвать. Но чудес не бывает, Лёха в них уже не верил. Раньше он бы глянул, нет ли у горизонта какого-нибудь маломальского торнадушки, но не теперь. Да и некогда, река сама в себе не искупается.

А на речке были уже все: Димон, Жека и Валерчик. Чуть поодаль купалась стайка девчонок, брызгаясь и радостно вереща.

— Здорóво, босота! — громко закричал Лёха, и друзья повскакивали с мест, то ли от неожиданности, то ли приветственно.

— Здорóво, Лëх! Мы уж и не чаяли, — в шутливом поклоне произнёс Валерчик.

— Прошу покорно простить, — раскланялся в ответ Лёха со смехом, — Чапа куда-то сбежал, пришлось нам с дедом вдвоём работать.

— Да уж, неправильно воспитываешь, — вступил Жека, — я б своему уши за такое ободрал.

— Да нет у тебя своего, — цокнул Валерчик.

— Но если бы был!

— Но ведь нет!

— Но если бы был!

Лёха отошёл от этих двоих. Ну их, ещё судьёй назначат. Так уже бывало, и кончалось не всегда хорошо. Синяки в этом случае были на всех. Лёха пожал руку необычно молчаливому Димону и проследил за его взглядом.

— А, понятно. На Машку любуешься?

— Почему на Машку? Небо красивое, — смутился Димон.

— Что ты, неба никогда не видел, что ли? — фыркнул Лёха.

— А ты Юльку видел?

— При чём тут Юлька, — чапин брат покраснел.

— А при том. Вон она, с девчонками балуется.

Лёха присмотрелся. Среди купающихся девочек он разглядел знакомую чёрную копну волос, собранную в не аккуратный пучок. Юля весело смеялась своим тонким нежным смехом, который нельзя было спутать ни с чем на свете. В лучах заходящего солнца её тело с аристократически белой кожей блестело от капель воды. Лёха старался отвести взгляд, но не мог. Когда он видел Юлю, всё вокруг застывало, кроме неё и его. Так ему казалось. Так, наверное, и было.

— Пацаны, — окликнул Жека, явно проигрывающий спор, — мы купаться идём или что?

— Да мы-то идём, — произнёс Димон, поднимаясь с песка.

— Спорим, Жека, я буду раньше в воде? — Валерчик встал в стойку бегуна на старте.

— Не-е-ет, я спорить не буду, — уже на бегу закричал Жека, — жалко спорить с проигравшим!

Валерчик рванул вперёд, но догнать получилось только когда оба уже были по колено в воде. Обманщик почувствовал, как его хватают за плечи, и пацаны шлепнулись в реку. Шума наделали столько, что Лёха увидел, как девочки застыли, глядя на спорщиков. Он перехватил Юлин взгляд и почему-то почувствовал стыд за друзей. Нелепо улыбнувшись, подросток сам с разбегу влетел в воду с головой. Когда он вынырнул, Юля уже отвернулась. Пацаны продолжали бороться на мелководье, а Димон тщетно пытался их разнять. Естественно, он получил по лицу случайно прилетевшей пяткой. Чья это была пятка определить было невозможно, но потом Валерчик почему-то весь вечер разминал себе ногу.

Лёха отплыл от друзей подальше, почти на середину реки, и с шумом нырнул опять. Вода была мутная, так что разглядеть его не получится. Вот и хорошо, не надо его сейчас разглядывать. Он нащупал руками дно и с силой от него оттолкнулся. Показавшись над водой и сплюнув, Лёха огляделся по сторонам. Ничего не изменилось. Тогда он попробовал нырнуть ещё раз. А потом ещё и ещё. И вот, выныривая в очередной раз, он обнаружил перед собой Юлю.

— Как дела?

— Мутно, — Лёха хлопнул по воде. Юля улыбнулась.

— Да уж. А чего ты с ребятами вместе не купаешься?

— А чего мне с ними купаться? Димон вон, накупался уже, на берег полез.

Юля рассмеялась.

— Представляешь, мне Машка сказала, что Дима её на танцы позвал.

— Правда? — Лёха сделал удивленное лицо. О том, что они идут на танцы, он знал из первых уст: сидел в кустарнике, пока Димон её приглашал. Для моральной поддержки, так сказать. Валерчик тоже поддерживал, в соседнем кустарнике. Только Жека не видел — на него кустарников не хватило.

— Я тоже бы пошла, но мне не с кем, — сказала Юля, — а ты идёшь?

Лёха заглянул в её невероятные карие глаза, собрал всю волю в кулак и медленно произнёс:

— А что, кроме Машки подруг нет? — и тут же мысленно себя отругал. Сильно, очень сильно.

Юля вздохнула и молча поплыла к берегу. Лëхе хотелось нагнать её, остановить, сказать, что конечно он идёт на танцы, что хочет идти с ней, держать её руку и вообще. Но он не мог себя заставить. Просто смотрел, как она вылезает из воды, сушит волосы и собирает вещи. Настроения у Лёхи не осталось. Последние солнечные лучи растаяли в вечерней прохладе, и подросток озяб. Пора было выбираться из реки, но он подождёт. Ему было видно, как Юля о чем-то говорит с девочками, скручивает полотенце и уходит с пляжа. Только когда она скрылась в темноте ветвей, Лёха позволил себе вылезти из воды. Жека с Валерчиком, абсолютно измотанные, но довольные, валялись на остывающем песке и тихо переговаривались. Димон уже переоделся и ожидал Лёху. Со стороны он немного смахивал на лëхиного деда, когда тот был чем-то недоволен. Тоже скрестил руки на груди и слегка склонил голову вбок. Несмотря на свои переживания, Лёха улыбнулся этому совпадению.

— Дурак ты, вот что, — отчеканил Димон.

— Тебя спросить забыл. Пойду домой.

— Как домой, — подорвался Валерчик, — а костёр?

— В другой раз.

— Ты это, Лëх, — вздохнул Димон, — исправь как-нибудь.

— Да знаю, — буркнул Лёха, — я, кстати, хлеба вам притащил. Для костра. В прошлый раз картохи не хватило.

— О, за это спасибо, — протянул Жека.

Лёха попрощался и пошёл прочь.

Традиция разводить костёр на опушке за деревней сформировалась позапрошлым летом. Жека тогда увлёкся историями про великих путешественников и первооткрывателей, о которых трещал друзьям без умолку. Особенно ему нравились истории про Руаля Амундсена, первого человека, побывавшего на обоих полюсах планеты. Жека тогда как раз тренировал щенка и решил, что непременно возьмёт его с собой в Антарктику, чтобы запрячь в упряжку. Пацанам так понравились истории про преодоление стихии, что они с жаром решили ему помочь. В итоге собака до сих пор не знала ни одной команды, кроме "сидеть", а где-то в лесу ржавел Лëхин перочинный ножик.

Как-то во время тренировок по преодолению пересечённой местности, они так напересекались, что заплутали. На одном из поворотов свернули не туда. Кружили, кружили, пока не набрели на небольшую опушку. Время было позднее, и Валерчик предложил здесь и заночевать.

— А что, — говорил он на импровизированном собрании по экстренным ситуациям, — в Арктике ещё и холодно будет. А тут вон, даже малина цветёт. Жри, не обожрись.

На том и порешили. Натаскали сучков, веток, разожгли небольшой костёр. Где-то там Лёха и посеял нож. Положил на бревно, а потом нигде не обнаружил. Мистика, не иначе. С утра всё облазил, под каждый куст заглянул, а найти не смог. Перед сном травили страшилки про мёртвых невест, проклятых путников и леших. А потом сна не было. Сидели вчетвером у огня, да глазели вокруг. Кто-то предложил сделать колья для защиты от волков, но все знали, что их в этом лесу отродясь не было, а от лешего они вряд ли помогут. С первыми лучами солнца, уставшие и сонные, двинулись в путь. К дому вышли спустя часа полтора. Ох, и досталось тогда Лёхе от мамы, и за нож, и за то, что пропал. Такой злой он её не видел ни до, ни после. А дед ему тогда ни слова не сказал. Молчал, пока Лёху чихвостили, и только сжимал кулаки до хруста. Спустя какое-то время подросток спросил, почему дед не ругался. Тот ответил:

— Да я б убил тебя просто.

И Лёха поверил. А опушка пацанам понравилась. Они её почистили, уровняли, натаскали брёвен и каждую субботу бегали туда ночевать, отдавая дань традиции и Амундсену. Жека после нагоняя дома перестал мечтать о путешествиях в Антарктику. Не из-за того, что отец ему доходчиво объяснил, что жизнь покорителя севера опасна и трудна, а потому что холодно там. И малина не растёт.

Лёха шёл по тропе с черепашьей скоростью. Где-то вдалеке выла собака, то ли на Луну, как её предки, то ли чувствуя его настроение. Земля остыла под ногами, которые несли его незнамо, куда. Он был настолько погружен в свои мысли, что полностью вверил себя механическому переставлению ступней. Будь, что будет. Перед Юлей надо было обязательно извиниться и позвать её на эти треклятые танцы, пропади они пропадом.

Только как? Одного извинения будет мало, наверное. Тут нужно что-то посерьёзнее. Цветы? Да ну, её бабушка вон какие цветы выращивает. Лёха даже этих названий не знал. А если б знал, то произнести бы не смог. Юльку цветами не удивишь, это точно. Торты печь Лёха не умел, а просить маму он не хотел. Ещё расспрашивать начнёт, а ему не хотелось пока, чтоб они с дедом знали. А если стихи? Лёха видел, как Юля читала на перемене томик Есенина, что ли. Или Лермонтова? Они с Димоном как раз собирались зайти к физруку, чтобы он открыл каморку. Там хранились помповые винтовки для уроков ОБЖ. В руках у обоих было по сумке с жестяными банками, бряцавших на ходу. Проходя по широкому длинному коридору, залитому солнечным светом, пацаны увидели Юльку, сидевшую на подоконнике. Она поджала ногу под себя, а второй машинально болтала в такт тихо звучащему стихотворению. Судя по её напряженному лицу, в произведении разыгрывалась какая-то драма. Лёха особо не вслушивался, но кажется, стихи были об очень сильной любви. Не было понятно, к мужчине, женщине или Родине, но Юля вкладывала всю себя в чтение и даже не обратила внимания на тарахтящих жестянками подростков. Кстати, физрук в тот день был явно не в духе и пострелять не разрешил, поэтому банки приспособили под сигнальную систему вокруг опушки: натянули проволоку и развесили по периметру.

Лёха остановился посреди дороги, глянул на лунный блеск в чьём-то окне, вытянул руку и прошептал:

“Если мне когда придётся За тебя с врагами биться, Если небо разобьётся Или выскочит тигрица, Всё равно не испугаюсь, Ведь совсем не из пугливых! Успокоить постараюсь И...! И!...и!”

И что? М-да, с такими стихами только в цирке выступать, на потеху публике. Это никуда не годится. А больше идей у него не осталось. Лёха вздохнул и с удивлением обнаружил себя у Юлиной калитки.

Во дворе сидели девочка с бабушкой, и кажется, что-то вышивали. Лёха ничего не понимал в вышивке, всех этих крестиках, линиях, узелках, и никогда особо не обращал внимания на то, как мама сидела до позднего вечера, продевая нитку в крошечное игольное ушко. Но сейчас ему почему-то стало очень интересно, как это делается. Прямо жизненно необходимо понять, чем вышивка отличается от шитья, и вообще Лёха любопытный по природе. Но не зайдешь же просто через калитку, сказав что-то вроде: "Привет, Юлька! Пошли на танцы. Кстати, что ты делаешь?" Пришлось срочно что-то придумывать. За забором в молочных сумерках подросток смог разглядеть растущее дерево черешни. Она была довольно высокой, растянувшей свои ветви во все стороны света. Одна из ветвей выглядывала из-за забора, будто приглашая его к себе. Лёха огляделся. Вокруг — ни души. Он схватился за ветку и дёрнул, проверяя на крепость. Потом взял её двумя руками и повис. Черешня заскрипела, и Лёха замер, прислушиваясь. Разговор Юли с бабушкой продолжался, как ни в чём не бывало. "И правильно, — рассудил Лёха, — мало ли, почему она скрипит. Может, ветер!"

Он снова взялся за дерево и, ловко подтянувшись, оказался на ветке. Устроившись поудобнее, подросток вытянулся в струну, лицом к говорящим. Чуть поелозив, он подвинулся ближе.

— Вот, видишь — так эта нитка от тебя не убежит. Мотай на ус, пока живая.

— Ба, как красиво! А я вчера иглу погнула.

— Ты поэтому мне шкаф перебрала, — улыбнулась бабушка, — иголку искала?

— Ну, я не только поэтому. Я ж помочь хотела, — смутилась Юля. Ненадолго воцарилась тишина. Лёхе даже показалось, что он оглох от стрекота сверчков. Сегодня они не на шутку разошлись, — а как ты вышивать начала?

— Кто ж помнит-то? Наверное, как ты. Увидела, как мама вышивает и сама попробовала, — женщина не отрывала взгляд от вышивки, то и дело подставляя пяльцы под свет небольшого уличного фонаря.

— У прабабушки тоже так красиво получалось? — аккуратно спросила девочка.

— Вот лиса! — засмеялась старушка, — у неё ещё красивее было. У нас даже картины с её вышивкой висели. Огромные такие, в рамочках. Я, когда твоего возраста была, долго на них любовалась. Бывает, встанешь у такой, и стоишь. Чего стоишь — не понимаешь, а стоишь всё равно.

— Может, и твои повесим?

— Куда уж. Нет, милая, мои не нужно. Вот научишься вышивать, тогда и подумаем. Авось, ты даже лучше меня будешь. Хоть котёнка этого в рамочку, — показала бабушка на пяльцы в Юлиных руках.

— Ну, он несуразный какой-то, — Юля мягко отложила полотно и, уперев руки о скамейку, подняла глаза к небу.

— Ты мне это брось. Где ж он несуразный. Не доделан ещё, вот и всё, — бабушка вытянула руку и перекусила нить, — рассказала бы, как на речку сходила.

Лёха навострил уши. По руке кто-то полз и неприятно щекотал тыльную сторону ладони. У виска пищал комар, настырно требуя внимания.

— Нормально сходила, как всегда.

— Что-то ты молчаливая сегодня. Обычно столько новостей мне рассказываешь, развлекаешь бабку. А сегодня тише травы.

Комар продолжал пищать, надрывно и очень громко. Лёхе хотелось прихлопнуть эту букашку, однако шлепок они точно услышат. Он постарался подлезть поближе, но мешала ветка, что росла на пути. Зашелестели листья, пока он вертелся, заставив его остановиться. Дерево под Лëхой жалобно скрипнуло, и подросток затаил дыхание.

— Да нет, — отмахнулась внучка, — просто настроения нет.

— Тю! Почему?

— Да ладно, ба.

Лёха ощутил неприятное чувство вины. Оно кололо где-то под правым боком и зудело, вызывая тревогу. По большому счёту, что мешало пригласить её там, на берегу? Димон же пригласил Машку, не побоялся. И вот, они идут. А он чем хуже?

Старушка покачала головой и не стала развивать тему.

Подросток крепко задумался. О сегодняшнем вечере, Юльке, её бабушке и дереве, на котором сидел. Сколько лет этой черешне? На вид она была ещё не старой, но уже не молодой. Он пальцем подковырнул кору и отломил кусочек, спрятав в карман. Мысли уносили его куда-то далеко-далеко. Лёха представлял себе Юлиного отца, который посадил маленькое семечко, вымахавшее в эту громадину. Как он выглядел, Лëха не знал. Они мало говорили о своих семьях, да и вообще мало говорили. Он смотрел за девочкой издалека и недолго, чтобы не быть замеченным. По его мнению, именно так и должны выражаться взрослые чувства. Поэтому расспросить её об отце он не мог. Зато сейчас представлял его высоким, плечистым мужчиной с прокуренными жёлтыми усами, как у деда. И надо, чтобы у него был нож, который тот носил бы в сапоге. Когда он сажал семечко черешни, то нагнулся, достал лезвие и кончиком подковырнул землю. Потом наверняка притоптал и полил. А оно росло, наполняясь солнцем и влагой. Никакие ветры, морозы или грады не могли помешать этому росту, потому что Юлин отец вовремя подвязывал ствол, накрывал чем-то ещё маленькое деревце и обрабатывал его от насекомых. Возможно, даже был случай, когда ему предлагали спилить черешню, но он отказался из-за своей принципиальности и потраченных усилий. И вот, черешня выросла настолько, что теперь на нём мог уместиться подросток, которого покусывал комар, не опасаясь быть убитым. “Ну ничего, может, тебя какой-нибудь воробей завтра заклюёт, тогда и посмотрим!” До чего удивительна природа! Каждому в ней есть место: и деревьям, и птицам, и ящеркам. И Лёхе с Юлькой.

— Вот же ж! — раздался возмущённый голос, — сломала!

Пока живое воображение подростка работало во всю мощь, Юля снова взялась за работу. Девочка сосредоточенно старалась закончить вышивку, незаметно для себя высунув язык. Но из-за неуверенного света или просто по неопытности, игла раскололась надвое. Вышивальщица сбегала в дом, но не найдя другой иголки, вернулась с пустыми руками. Лёха не видел, плачет ли она, но ему смертельно не хотелось, чтобы плакала. А может, слезть? Подойти к ней, постараться успокоить? То-то она обрадуется, увидев, как он спрыгивает с её черешни в её двор! Беспокойство в его душе нарастало, а неспособность предпринять хоть что—то выводила из себя.

Бабушка нежно приобняла внучку и, слегка покачиваясь, гладила её по голове, приговаривая, что это всё — мелочи жизни.

— Не переживай, милая. Всё не так страшно.

— А что было бы страшно, ба? — утыкаясь старушке в плечо, спросила Юля, — ничего не получается.

— Ты же только начинаешь. Помню, когда я впервые с мамой за вышивкой сидела, случайно проглотила иголку. Держала во рту, и что-то меня отвлекло. Ну и хватанула.

— Какой кошмар! Больно было?

— Нет, но страшно. Меня тогда в больницу повезли, мама на нервах, я ору. Приехали, врачи разгрузили и в палату. Как давай меня ощупывать. А койка холодная-холодная. Повезли на рентген. Нашли иголку. Мама, помню, стоит белая, как мел.

— Достали?

— Нет, не достали. Сказали, сама рассосётся. Она, вроде, ничему не мешала и никуда не уткнулась. Домой приехали, я плачу, мама плачет, а отец с работы как раз вернулся. И как они с мамой меня тогда отчитывали! Даже вышивать запретили. А потом забылось как-то. Снова вместе вышивать начали.

— Да, ба. Это страшнее, — задумчиво сказала Юля, — но иголок не осталось. А я хотела к танцам закончить.

— Так мою возьми. Я уж как-нибудь потом доделаю. Мне не к спеху, — бабушка вытащила свою нить из ушка и передала иглу внучке, — приятного аппетита!

Юля засмеялась. Громко, легко, отпуская все свои заботы. У Лёхи отлегло. Он слышал этот смех уже тысячу раз, но каждый раз был, как первый. Ему было так радостно, когда Юле хорошо. Как будто, в этом и смысл: развлекать её шутками и ужимками, пока она вот также сидит на скамейке. А потом долго-долго смотреть в её глаза, пока она не отвернётся. Но лучше, конечно, чтоб не отворачивалась.

В ухо снова запищал комар. Пора домой. Тело затекло и очень хотелось размять ноги. Лёха обернулся. А как слезать? Он всё ещё лежал на ветке, схватившись за соседнюю рукой. Отпустит — полетит вниз и раскроет себя. Может, встать в полный рост? Он постарался оторвать грудь от ветки и больно ударился затылком. Места явно не хватает. Кое как виляя ногами, Лёха дополз до стартовой точки, попутно ободрав живот и ещё раз ударившись головой. Мягко спрыгнув на землю, подросток, отчего-то очень воодушевлённый, пошёл домой. У него созрел план, как извиниться и заодно пригласить Юлю на танцы: он подарит ей набор иголок! И даже нитки! Скажет, мол, держи, Юля, рад тебе помочь. А ещё зову тебя со мной на вальс, вот!

Радостный, он чуть ли не скакал вприпрыжку, не услышав, как во дворе бабушка спросила:

— Видела мóлодца своего?

— Видела, ба. Не мой это.

— Чужие по нашей черешне отродясь не лазали.

— А папа помогал тебе её сажать?

— Нет, что ты. Папу своего, что ли, не знаешь. Он же лишний раз даже носа во двор не сунет.

Глава 2

Свет в доме был уже погашен. Окна на ночь открыли нараспашку — Чапе было трудно дышать в закрытом помещении, особенно летом, когда комната превращалась в парилку. Лёха надеялся пролезть внутрь, не разбудив взрослых. Нужно было собраться, чтобы выйти из дома на рассвете. Фляга с водой, немного еды и деньги. Лёха скопил определённую сумму и очень этим гордился. Ему хотелось купить себе мопед, в том числе для того, чтобы покатать Юлю, но иголки — тоже неплохой подарок. Подросток никому не сказал, что не пошёл на костёр, так что сегодня его никто не ждал. Нужно будет заглянуть к пацанам на опушку и предупредить, что он уходит в город, чтоб они его не сдали. А потом придумает что-нибудь.

Лёха аккуратно прикрыл калитку, но задел грабли, приставленные к забору, и они с грохотом упали на землю. В глубине двора послышалось шевеление и кашель. Хриплый и мужской. Видимо, дед ещё не ложился. Лёха дёрнулся в сторону огорода и залёг среди капусты. Вскоре показался пожилой мужчина. Дымя сигаретой, он подошёл к забору и огляделся.

— Тьфу! — старик нагнулся и поставил грабли на место, — ты чего ж балуешь?

У Лёхи замерло сердце. Неужели заметил? Тогда весь план пойдёт насмарку — его же не отпустят одного. Надо будет ждать, когда у взрослых появится время, чтобы съездить с ним, а до танцев совсем немного. Дед, однако, не спешил к нему подходить. Вместо этого, он протянул руку и снял с забора кота. Держа Шкипера за загривок, пенсионер отчитал его за шум. Кот смотрел на него с недоумением, но терпеливо слушал лекцию о непослушании, время от времени неодобрительно поглядывая на Лёху. Конечно, подростку могло просто показаться, но он был уверен, что Шкипер всё понимал. Он появился в их семье почти сразу после рождения Чапы. Сколько не просил Лёха домашнее животное, ему не разрешали. Мама только отмахивалась, мол, он не сможет нести за него ответственность. А новорожденный малыш, видимо, сможет! В любом случае, Чапе с котом было не интересно. Его редко выпускали на улицу, а вот Шкипер в дом никогда сам не заходил. Он охранял двор от других котов и развлекал себя охотой на птиц. Часто Лёхе приходилось собирать перья очередного воробья, который попался в кошачьи лапы. Шкипером, кстати, кота назвал Лёха. Дед как-то читал ему “Остров сокровищ” Стивенсона, и Лёха так полюбил эту книжку, что научился читать только чтоб самому ещё раз окунуться в эту историю. Примерно тогда у него и возникла идея найти клад у себя во дворе. А что, вдруг какой-нибудь древний дворянин, спасаясь от преследования, закопал здесь сокровища, а потом забыл о них. Или умер. А лёхин прадед приехал сюда с семьёй и построил дом, даже не догадываясь о несметных богатствах, зарытых у него прямо под носом. Лёха начал копать. После того, как выяснилось, что копать прямо в огороде строго настрого запрещено (дед ему чуть уши не оборвал из-за выкопанной моркови), Лёха обозначил себе квадрат недалеко от забора и ещё активнее принялся за работу. Копая без устали, но с азартом, он внезапно услышал чьё-то заунывное мяуканье. Подняв голову, мальчик увидел чёрно-белого котёнка, худого и грязного. Лёха огляделся в поисках его мамы, но её не было. Котёнок жалобно дрожал, хотя на улице было довольно жарко. Лёха взмок на солнце и разгорячился от работы лопатой. Мальчик забежал в дом и вынес животному молочка. Котёнок с жадностью набросился на подарок и выпил всё настолько быстро, что Лёха даже не успел отдышаться, как пришлось бежать за добавкой. Чапа прямо в кухне разбросал кубики и сидел в проходе, мешая спасательной операции. Лёха громко позвал мать, шарясь по полочкам со съестным. Брат подполз к мальчику и дёрнул за штанину, но тот не обратил на него никакого внимания. Все его мысли занимал котёнок. Мама вышла из спальни и взяв Чапу на руки, спросила: — Что случилось, Лёш? Откуда спешка? — Там котёнок, мам! Где у нас рыба? — Какой котёнок? — Где рыба лежит? — не замечая вопроса, воскликнул Лёха. — Да нет у нас рыбы, ты ж не ешь, — удивилась мама. Лёха схватил кружку с молоком и выскочил на улицу. Мама с Чапой на руках пошла за ним. Выйдя во двор, она тяжело вздохнула — квадрат, который очертил Лёха для поисков клада, начинался с её любимых маргариток, а кончался не менее любимыми ирисами. Она хотела что-то сказать, но увидев, как Лёха мягко склонился над облезлым котёнком, промолчала. На семейном совете было решено оставить малыша, чтобы они росли вместе с Чапой и развлекали друг друга. Дед протестовал, но котёнок ткнулся ему в руку, как будто понимая, что речь идёт о нём, и облизал тыльную сторону ладони. Сердце деда растаяло, и он смягчился. Мама завела животное в дом, чтобы познакомить его с Чапой, но котёнок тут же выскочил и побежал обратно к Лёхе. Мальчик не возражал. Сначала он хотел назвать котёнка Сильвером, но подумал, что в этом случае, кот может вырасти злым и одноногим. Поэтому пусть будет Шкипером. Так и повелось. Лёха копал — Шкипер мяукал, Лёха гладил — Шкипер мурчал.

Они стали хорошими друзьями и подросток, лёжа в капусте, стыдился, что сейчас его кота ругают за то, чего тот не совершал. Надо будет взять ему сметанки, когда доберётся до города. Дед отпустил Шкипера и бросив бычок, зашёл в дом. Кот подошёл к Лёхе и осуждающе сел прямо перед ним.

— Ну прости, а, — жалобно попросил Лёха, — мне ж для дела.

Кот прищурил глаза, но прощать не собирался.

— Вспомни Муську. Она же тебе нравится, ты вечно вокруг неё ошиваешься, — напомнил подросток, — вот и я тоже. Ну, не вокруг Муськи. Девочка есть, понимаешь?

Лёха погладил кота, и тот мягко замурчал. Конечно, он понимает. Немного обижается, но понимает. Между этими двумя была особая дружба. Лёха мог рассказать ему всё на свете, а Шкипер слушал со всем вниманием. Люди — странные существа, но именно этот человек был для него верным товарищем. И когда было нужно, кот приходил к нему и утешал, легко тыкаясь лбом ему в ногу, или мурлыкал от удовольствия, радуясь за Лёхин успех.

Лёха поднялся с земли и прислушался. Из дома не доносилось ни единого звука. Подросток не спешил залезать в окно. Он стоял и слушал ночную тишину. Шкипер потёрся об его ноги, но быстро потерял интерес и куда-то убежал, оставив его один на один с ночной прохладой, спустившейся на деревню. Наконец, Лёха услышал то, чего так долго ждал — дед захрапел. Крадучись, подросток добрался до окна, ухватился за него и остолбенел — в комнате что-то шевелилось.

— Ты почему не спишь? — зашипел Лёха.

— Шкипер что-то уронил, — потирая глаза, промычал Чапа, — я думал, ты сегодня на костёр идёшь.

— Индюк тоже думал, понял? — подросток подтянулся и оказался в комнате. Медленно открывая шкаф, чтоб не шуметь, он щурил глаза, привыкая к темноте, — спи давай.

— Тебе надо, ты и спи, — буркнул брат, — что ты делаешь?

— В шахматы играю. Спи, сказал.

Чапа слез с кровати и на цыпочках подошёл к брату. Подросток поднял кипу постельного белья и нашарил заветные рубли. Подойдя к окну, Лёха пересчитал сумму и рассудил, что этого должно хватить. Путь был неблизкий, до города двадцать с чем-то километров. Сначала надо было добраться до автобусной станции, это километров семь, потом найти попутку и добираться уже на колёсах. Города Лёха не знал, но рассчитывал расспросить водителя, который его подберёт. — Зачем тебе деньги? — спросил Чапа. Лёха закатил глаза. — Нужны. — Зачем? — Нужны, и всё тут, — обозлился Лёха. — Гастроном же сейчас закрыт — ночь на улице, — Чапа сделал серьёзное лицо, — а по ночам купить ничего нельзя. — Ну, значит, не куплю, — вздохнул подросток, — тебе какое дело? Ложись в постель. — А я теперь не хочу, — заявил брат. Он сел на кровать и начал болтать ногами, — мы с дедом вишню собрали. Там только наверху осталось, но я дотянуться не могу. Он сказал, что ты оборвешь, как с костра вернёшься. — Завтра, что ли? — Ну да, завтра, — кивнул Чапа. — Послушай, — серьёзно начал Лёха, проверяя шкафчик стола, — у меня к тебе будет дело. — Какое? — Важное. Никто не должен знать, что я сегодня был дома, понял? — Лёха достал флягу, которую ему дарил дед, — Нужно, чтоб ты сказал, что я пошёл на костёр, а потом мы с пацанами, не знаю, на речку опять пошли. — Врать маме? — нахмурился младший. — Да почему врать? Это игра такая, понимаешь? — воды во фляге не оказалось. Надо будет наполнить, — Как будто ты шпион, и тебе нельзя выдавать своего напарника. Чапа задумался. Обманывать он не любил, да и не умел. Старший брат редко просил его о чём-то, но тут явно что-то происходило. Заявился посреди ночи, перерыл всю комнату, чтобы забрать деньги и теперь предлагает ему, Чапе, врать родителям. — Ты что, в опасности? — Нет, мне просто очень нужно, чтоб ты так сказал, — умоляющим голосом сказал Лёха и опустился на пол, рядом с Чапиной кроватью, — один разок всего. Брат ты мне или не брат? — Брат. А если дед спросит, откуда я знаю, что ты на речку пошёл? — Придумай что-нибудь. Скажи, что видел меня с утра. — А зачем ты приходил утром? — Ну... Шкипера проведать. — А фляга зачем? Сбегаешь? — испугался Чапа. — Да нет! Просто нужно. — Зачем? — Слушай, Чапа! — вспылил подросток, — либо ты мне поможешь, либо я не знаю, что с тобой сделаю! — А если я всё деду с мамой расскажу? Угроза подействовала на Лёху отрезвляюще. Чапа никогда не был ябедой, но время от времени позволял себе подобные заявления. На правах младшего брата, так сказать. — В город мне надо, — сдался подросток. — В город! — изумился Чапа, и Лёхе пришлось шикнуть на него, чтоб не разбудить родителей, — зачем? — Я не собираюсь с тобой это обсуждать. Зачем, почему, а что, а куда. Надо, значит, надо, понял?

Чапа в городе был всего пару раз в жизни. Первого он не помнил, ему было всего полтора годика, когда мама взяла его с собой. А вот второй раз он помнил отлично. На его шестой день рождения они поехали всей семьёй, чтобы купить там школьную форму. Чапа шёл в первый класс. Когда он оказался на широченном проспекте с высокими большими домами, которые закрывали солнце, то не мог поверить в то, что такие здания существуют. Огромная толпа людей сначала пугала его, сотни ног, рук, голосов; но чуть освоившись, Чапа стал внимательно изучать прохожих. Кого там только не было! И усатые дядьки с большими животами и чёрными руками, и какие-то женщины, которые занимали весь тротуар и курили что-то очень вонючее, идя перед мальчиком. Дети его возраста бегали без взрослых и толкали прохожих. Один задел Чапу, и тот уже было замахнулся кулаком, но потерял обидчика в толпе. Вся семья долго кружила по улице в поисках магазина. С Чапы сняли мерки. Женщина, которая называла его маму исключительно “Леночка”, всё время смеялась, пока водила метровой летной у него перед носом. Чапе она не понравилась. Она вела себя как-то не по-настоящему, называя его большим мальчиком и маленьким мужчинкой. Зато потом, когда его измерили, мама предложила пойти в зоопарк!

Как много разных животных Чапа увидел! И полосатые лошади, которые называются зебрами, и гигантский бегемот, всё время что-то жующий, и птицы разных цветов и размеров. Но особенно сильно Чапе запомнился слон. Величавый, спокойный и громадный, он медленно ходил по вольеру, поглядывая на зрителей. Подойдя к поилке, слон своим длиннющим хоботом набрал воды и полил себя, как Чапа поливался из ведра. Это так сильно восхитило мальчика, что он вскрикнул от радости. А слон снова наполнил хобот и вылил на себя воду. Чапа зааплодировал. Животное, видимо поняв, как можно произвести впечатление, следующую струю выпустило в воздух, обрызгав толпу. Чапа засмеялся, а дед произнёс нечто нечленораздельное и отошёл от вольера. Мама тоже хотела отойти подальше, взяла Чапу за руку, но он завороженно глядел, как слон описал круг по вольеру и принялся за еду. У него помимо сена были навалены молодые веточки с зелёными листьями. Сначала гигант попробовал засунуть их себе в рот целиком, но они, видимо, не помещались. Тогда слон наступил на один край своей могучей ногой, а хоботом резко дёрнул ветки вверх. Они разломились, и довольный слон с удовольствием ими полакомился.

А ещё Чапу сводили на железнодорожный вокзал, где мальчик увидел поезд, который был даже больше слона! Громадина пыхтела на перроне, ожидая пассажиров, из трубы валил дым, и было невероятно шумно. Чапе в городе очень понравилось. Когда они приехали домой, он бегал по двору и гудел, как паровоз, чем сильно надоел Лёхе. Следующие две недели мальчик канючил у мамы с дедом ещё хоть леденец, но чтоб обязательно купили в городе. И взяли его с собой, разумеется, иначе разницы никакой. Но мама сказала, что в город съездить не получится, и Чапа впал в такое уныние, что дед предложил построить город прямо во дворе. Они вместе натаскали досок, и дед выстругал пару домов, вырезал в них окошки, а Чапе дал задание вырезать человечков из бумаги, жителей. Этот небольшой городок до сих пор стоял во дворе, правда уже без человечков. Мальчик забыл убрать его во время грозы, фигурки промокли и развалились. Но зато сам город устоял, и Чапа часто им любовался. Собственно, он и сегодня ходил на него посмотреть, но отвлёкся на ящерицу. А после собирания вишни стало как-то не до города — пора было ложиться спать. — Возьми меня с собой, — сказал Чапа. — Что? — Ну пожалуйста! А я маме с дедом ничего не скажу, обещаю. — Чапа, ты же околеешь в дороге. Идти далеко. — А вот и не околею! Я медленно пойду, чтобы не устать. — Тогда мы вообще не дойдём. Нужно за день обернуться, чтоб взрослые не хватились. — Ну пожалуйста, Лёш! Ты меня вообще никуда не берёшь. — Так, а куда тебя брать-то? К пацанам, нянчиться с тобой? — Я уже большой, не надо со мной нянчиться. Ну возьми, Лёш. Я буду тихо. Мы просто в зоопарк забежим, и всё. — Какой зоопарк, Чапа! Мне тебе, может, и вату сахарную купить? — А можно? — Нет! — А я всё деду расскажу. И маме. Лёха вздохнул. Так он далеко не уйдёт. Брать младшего с собой ему катастрофически не хотелось. Подросток представил, как Чапа ноет уже на середине пути о том, как у него болят ноги, ломит спину, как ему жарко. Нет, с ним идти нельзя. А пойти без него — он же тут же к родителям на доклад. И что делать? — Ладно, — шепнул Лёха, — пойдём вместе. Но у меня есть несколько условий. Первое: не ныть. Если я услышу хоть писк о том, как ты устал, мы тут же развернёмся и пойдём домой. И никакого города тогда не будет, понял? Чапа кивнул. — Второе: никакого зоопарка. У меня денег нет. — Но... — Никаких “но”! Мы туда не развлекаться идём, а по делу. И третье: ты слушаешься. Не просто слушаешь, что я говорю, а делаешь. Говорю стоять — ты стоишь. Говорю идти — ты идёшь. Понял? — Понял, — вздохнул Чапа. Лёха протянул ему флягу. — Нести будешь ты. Тебе и наполнять. — А ты что понесёшь? — А есть мы что будем?

Подросток глянул на часы, висевшие на стене. Их тиканье стало слышно лишь после того, как братья закончили разговор. Лёха ненавидел этот звук. Каждый раз, засыпая, удобно устроившись на подушке, он слышал эти часы. Они мешали спать, отрывали о мечт и зачастую не совпадали с его сердцебиением, чем выводили из себя. На часах была половина второго ночи. До рассвета можно было бы вздремнуть, но будильник точно разбудит маму, и тогда никто никуда не пойдёт. Мало того, что он берёт Чапу... Кстати! — А как же пойдёшь? Что родители скажут? Куда ты делся? — Может, записку написать? Что я ушёл к вам на костёр. — Думаешь, мама поверит, что я вот так просто тебя пригласил? — А может, меня не ты приглашал? — А кто? — Валера. Он мне недавно мяч подарил. — Так вот он откуда! — Лёха задумался, — может, и сработает. Пиши. — Темно же. — И что, так не напишешь? Пиши давай. Чапа поискал в столе лист бумаги, нашарил в темноте карандаш и подошёл к окну. Положив бумагу на подоконник, мальчик аккуратными печатными буквами написал: “Дарогие мама и дедушка! Я пошол с Лёшей на костёр. Миня позвал Волера.” Лёха кинул быстрый взгляд на записку. — Сойдёт. Дождаться рассвета оказалось сложнее, чем предполагал Лёха. Глаза у него слипались, тело стало ватным и плохо слушалось. Чапа хоть немного успел поспать, а вот он ещё не ложился. Учитывая его сегодняшнюю пародию на Маугли и купание в речке, подросток сопротивлялся сну, как умел. Сначала развлекал себя перешёптываниями с братом, потом щипал себя за руки. Пару раз он забирался на окно и старался замёрзнуть, но ночь была недостаточно холодной, чтобы его разбудить. И только первые солнечные лучи помогли сбросить с себя оцепенение и хоть немного проснуться. Лёха поднялся на ноги, потянулся и сказал Чапе, что пора выдвигаться. На цыпочках, он прошёл в кухню и забрал оттуда пряники, пару бутербродов и белого хлеба. Вернувшись в комнату, Лёха засунул съестное в мешок, и они с братом вылезли в окно. Серое утро было напоено тишиной и спокойствием. Братья дошли до колодца и собирались было набрать воды, но Лёха вовремя остановил Чапу. — Скрипит же. В речке наберём. Аккуратно подсадив брата, подросток помог ему перелезть через забор и последовал за ним. Оказавшись на улице, оба почувствовали себя свободнее. У Чапы щекотало в животе от волнения и детской радости, Лёха же наоборот был сосредоточен и всю дорогу к пацанам ощупывал карманы, боясь потерять деньги. Дойдя до опушки, они увидели сидящего на бревне Димона. От нечего делать, он шерудил в пепле палочкой и что-то мычал себе под нос. — Здорово! — сказал Лёха. Димон аж подпрыгнул от неожиданности. — Здорово. А вы чего здесь? — Да вот, дело есть. — Привет, Димон, — постарался пробасить Чапа. Подскочивший глянул на младшего и перевел вопросительный взгляд на Лёху. — Та, пришлось взять, — махнул рукой тот. — Что за дело? — Чапа, набери-ка воды пока, вон речка, видишь? — после того, как Чапа с важным видом отошёл, Лёха вкратце описал вчерашний вечер и рассказал про свою задумку. — М-да, — промычал Димон, — ситуация. От нас-то что требуется? — Если кто спросит, мы с вами были. Чапу Валерчик пригласил, по легенде. — А если хватятся? Нам же троим прилетит. — Друг ты или не друг? — Друг-то я друг, а если хватятся? — Мы постараемся быстро, чтоб не хватились. Если что, придумайте что-нибудь. — Эх, Лёха. — Да что Лёха-то? Нормально всё будет, вот увидишь. Чапа дошёл к ручью. О чём беседовали старшие он не слышал, видел только, как Димон качает головой. Набрав воды, он пригубил из фляги и слегка поморщился от металлического привкуса. Наверное, им этого хватит. Мальчика восхищало это приключение. Они идут вдвоём в город, сами! Без никого! Чапа уже считал себя взрослым, после того как пошёл учиться, но сейчас он чувствовал себя взрослее, чем когда-либо. Ему хотелось смеяться, однако он боялся потерять лицо перед Лёхиным другом. Солнечные зайчики играли на поверхности воды и Чапа уже было залюбовался ими, но взял себя в руки. Надо идти. У них впереди долгий путь. Он вернулся с водой к опушке и молча передал флягу Лёхе. — Понял? — спросил брат. — Понял. Возвращайтесь быстрее. Не хочу попасть в неприятности. Эй, босота, — заорал Димон, — подъём! Новости есть. — До скорого. — Идите уже. — Пока, Димон. — Пока, Чапа.

Братья пожали Димону руку и двинулись к границе посёлка. Природа медленно просыпалась после ночного отдыха. Птицы постепенно наполняли своим пением воздух, солнце пробивалось сквозь ветви деревьев, по которым скакали белки. Где-то по правую руку от братьев стучал дятел, пытаясь отыскать себе завтрак. Шли молча, думая о своём. Лёха мечтал, как придёт вечером к Юле, восхитит её подарком и извинится. Чапа представлял себе слона из зоопарка. Интересно, что с ним? Узнает ли он мальчика? А если узнает, то как отреагирует?

Вышли на узкую просёлочную дорогу. Она как будто стелилась до горизонта, но Лёха знал, что это не так. Наверняка, она заканчивается либо тупиком, либо поворотом. Пыль на подорожнике делала растение серым и неживым. Небо было высоко-высоко. Чуть постояв и бросив взгляд на деревню, Лёха и Чапа двинулись в путь.

Глава 3

Когда Лёха задумывал выход в город, он полагал, что идти нужно будет вдоль дороги, поскольку так шанс заблудиться гораздо ниже. Однако, когда братья вышли за деревню и прошли всего ничего, оказалось, что дорог множество. От главной, по направлению которой находилась деревня, отходила сотня поворотов, изгибов и троп. По какой из них двигаться определить было сложно: одна ничем не отличалась от другой, та от третьей, и вместе они походили на четвёртую. Небо было синее, ни одного облачка, и солнце медленно нагревало землю, такую пыльную, что ветер, набегающий откуда-то с запада, вздымал серые хлопья, и приходилось щурить глаза. Тем не менее, подросток был твёрдо намерен не возвращаться. Он уверенно шёл вперед, стараясь не смотреть на Чапу, чтобы не показать возникающего смущения перед очередным поворотом. Мальчик бежал за братом чуть ли не вприпрыжку, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть какой-нибудь сорняк, выбивающийся из-под песка. Грязные потемневшие одуванчики, словно кем-то пожеванные, жались к земле и жалобно мялись под слоем пыли. Подорожники стояли твёрже, вытягиваясь вверх, к солнцу. Вообще, пейзаж был однотипен и сер. Вокруг дороги раскинулись поля, засаженные местными. То были гигантские пространства, которые бережно обрабатывались совхозом парой тракторов, доступными в округе. Каждое поле было отделено от соседнего лесополосой, специально засаженной для защиты от ветра. Если бы пришлось передохнуть, братья могли бы устроиться под одним из тополей, но отдыхать Лёха не хотел. Наоборот, он, не оборачиваясь, подгонял брата, который засматривался на очередной поломанный низкорослый кустик или бабочку, витавшую над ним. — Хватит копаться! Мы идём или нет? — Идём, — вздыхал Чапа и снова переходил на бег, чтобы догнать старшего.

Пока было утро, и солнце нежно-розовым цветом растекалось зарёй, идти было относительно легко и приятно. Утренняя прохлада мягко укутывала путников, тени были широкими и большими, а ветерок даже помогал Лёхе оставаться бодрым. Но время шло, и земля начала прогреваться под их ногами. Поначалу этого не было заметно, но с течением времени, пятки стало пригревать. Тогда они сошли с основной дороги и пошли по траве вдоль неё. Роса ещё не успела высохнуть, так что какое-то время братьям удавалось сохранять темп. Лёха рассказывал Чапе про пацанов, индейцев и путешественников, а тот в свою очередь, рассказал про Половинку, которую видел вчера. — Как думаешь, она ещё придёт? — Это ж ящерица. Вряд ли. — Но всё же хотелось бы.

Лёха про себя посмеивался наивной непосредственности брата. Ну как можно вот так просто привязаться к ящерке? Да и зачем? Они ж одинаковые. То ли дело змея какая-нибудь. Такую точно нельзя не заметить. Спустя какое-то время разговор начал стихать — всё-таки Лёха не спал, а впереди был целый день, и много чего предстояло успеть. Чапа тоже начинал уставать, хотя виду не подавал. Он в точности следовал указаниям брата, хотя их особо и не требовалось — какой смысл, если вы идёте по прямой, не сворачивая.

Солнце вступало в свои права, повиснув над ними большим раскалённым шаром. Даль подрагивала, размываясь и вибрируя в такт их шагам. Идти становилось труднее, пот стекал по Лёхиной спине и застилал глаза. Он запрещал открывать флягу, которую они взяли с собой, хотя Чапа уже неоднократно просил его об этом. — Терпи, — говорил Лёха, — а то воды до города не останется. А нам ещё обратно возвращаться. — Но я немного, всего глоточек. — Знаю я твои “немного”. Вот до поворота дойдём, там и отхлебнём. — Ты говорил это уже четыре поворота назад. И до этого ещё. — Хватит скулить. Мы только вышли.

Как долго они шли никто не знал — часов не было. Из-за горячего воздуха, обнимавшего их, Чапе казалось, что они будто плывут в молоке. Мама всегда делала такое, когда он болел. Она добавляла в кружку кусок масла и столовую ложку мёда. Размешивая, она часто приговаривала: “Вот сейчас выпьешь, а назавтра уже будешь здоров!” Но мальчик молоко не любил. Во-первых, оно было слишком сладким и оставалось на губах неприятным липким слоем. Чапа потом долго облизывал их кончиком языка. Ему даже думалось, что если он не слижет весь мёд, то за ночь губы слипнутся навсегда, и разговаривать больше не получится. Во-вторых — пенка. Гадкая, возникающая на горячем напитке, она цеплялась за зубы и была отвратительной на вкус. Когда молоко приносил дед, Чапа шёпотом просил его съесть эту пакость. Дед с удовольствием подцеплял её пальцем и причмокивая проглатывал. Мальчик кривил лицо, глядя на старика, но по крайней мере, ему самому не приходилось этим угощаться.

Каждый шаг приближал их к цели, но делать эти шаги становилось всё труднее. Солнце стояло в зените, ветер прекратился, а машин вокруг не было. Поля они недавно прошли, и по левую руку растянулся небольшой редкий лесок. Было решено остановиться и отдохнуть. Чапа упал на траву и тяжело дышал. Здесь, под сенью деревьев, земля не прогрелась настолько, чтобы жарить ступни, как на дороге. Мальчик бессмысленно гладил холодную траву и старался отдышаться. Лёха стянул с себя майку и обмахиваясь ей, как веером, подсел рядом с братом. — Устал? — Нормально, — ответил Чапа, — слегка, разве что.

Меньше всего ему хотелось, чтобы Лёха думал, что он слабак, не способный дойти. Мальчик всё ещё рассчитывал, что если он не будет жаловаться, то старший сжалится и поведёт—таки его в зоопарк. Хотя, даже если нет, может, станет брать на костёр. Было обидно, что все вокруг относятся к нему, как к маленькому. А он, между прочим, уже почти второклассник. И даже сам может сходить в гастроном и посчитать сдачу. Но почему-то взрослым и брату кажется, что его всё ещё нужно опекать. Да он сам кого хочешь опечёт! Лёха вздохнул, достал флягу и слегка отпив, отдал брату. — Много не пей. Только горло промочить. Чапа, уже было накинувшийся с жадностью, остановил руку на полпути, глянул на Лёху и сделал всего пару глотков. — А мы точно не заблудились? — Точно. Чего б нам заблудиться? — Не знаю. Дорог много. А станции не видно. — Если б мы потерялись, то уже б и дорог не было, — серьёзно сказал Лёха.

Он поднялся и оглядел пейзаж. Лес, в котором они сейчас отдыхали, подросток помнил. От дороги они не отходили, так что скорее всего, шли правильно. Но дальше по пути должен быть поворот. Где именно, Лёха забыл. Старался возродить в памяти окружающую обстановку, какие-нибудь знаки или хотя бы неточные ориентиры, и не мог. Вдалеке собирались облака, листья на деревьях слегка покачивались от ветерка, нагонявшего прохладу. Муравей забрался на Лёхину стопу и неприятно её щекотал. Лёха скинул его, но он не унимался, и снова забрался на подростка. Тот потёр ногу о ногу и снова сбросил с себя насекомое. — Пошли? — Давай ещё пять минуточек?

Старший брат сел, облокотившись о дерево, и почувствовал сильнейшую усталость. Ноги гудели от ходьбы, в ушах стоял звон, а руки потяжелели. Очень хотелось спать. Лёха глянул на брата. Тот растянулся во весь рост и от нечего делать дергал траву и потом разделял травинку на две. Потом каждую из них он старался мелко разорвать в длину на полоски. Какие-то травинки, которые видимо казались ему слишком тонкими, он либо заплетал, стараясь сделать так много узлов, как получится до того, как растение порвётся, либо обматывал вокруг пальца, словно кольцо. Лёха без интереса смотрел за этим бессмысленным занятием, не замечая, что его веки тяжелеют, тело расслабляется и он проваливается в сон.

Юля стояла во дворе своего дома. На земле были расчерчены несколько квадратов, обозначавших танцевальную площадку. Медленно переставляя по ним ноги, Юля кружилась, разучивая вальс. Правая нога, левая, правая, разворот, стоп! Ещё раз. Правая нога, левая... — Есть хочешь? — бабушка стояла в дверях с тарелкой супа. — Нет, спасибо! — Старайся меньше разворачиваться. Не надо крутиться, как юла.

Юля запуталась. Говорят, вальс — это один из самых лёгких танцев. Казалось бы, что тут учить. А не получалось! Она путалась в ногах и топталась на месте. Или слишком круто вертелась и теряла равновесие. Бабушка отставила суп и вышла во двор. Подойдя к девочке, она по-мужски взяла её ладонь в свою и положила руку ей на талию.

— Я буду вести.

Со стороны они наверняка смотрелись комично — бабушка уступала Юле в росте по меньшей мере полторы головы и была полненькой. Но она крепко держала внучку за руку и потихоньку, не стараясь заставить девочку выучить всё сразу, вела её за собой.

— И-и-и... Раз, два, три. Раз, два, три!

Медленно кружась в вальсе под бабушкин счёт, Юля начала понимать, как нужно двигаться. С каждым поворотом она всё более уверенно передвигала ноги и даже начала улыбаться. — Вот! Вот! — одобрительно приговаривала старушка, — раз, два, три! — Получается, ба! — Конечно, получается.

Провальсировав до тарелки, бабушка отпустила Юлины руки и снова взяла суп. Во дворе был стол, длинный, хорошо сбитый и окрашенный в синий цвет. Он был уже накрыт — на белоснежной скатерти стояли мисочки с нарезанными овощами, хлебом и стакан компота. Старушка поставила обед, пригласив внучку. Пока Юля студила ложку, бабушка расспрашивала её о планах на пятницу. Понятно, что идёт на танцы. А с кем? — Ой, не знаю даже. Меня никто не приглашал, — девочка взяла кусочек хлеба, — там с кем-нибудь потанцую. — А Ромео твой? — Да где ж он мой-то? Перестань. Он идти не хочет. — Как это перестань? Вон же, стоит.

Юля обернулась. И правда, Лёха тёрся у калитки, решаясь постучать. Девочка быстро обтёрла рот тыльной стороной ладони и выскочила к нему. — А ты чего здесь? — Да вот, — мямлил Лёха, — принёс.

Он протянул ей коробку. В коробке лежали невероятной красоты нити: жёлтые, зелёные, синие, золотые. Каждая блестела на солнце, переливаясь и искрясь. Там же была игольница, в виде ёжика, из которой торчали разного размера иголки. Сам ёжик почему-то был розовым с чёрным носиком. Юля взяла коробку, светясь от счастья. — Лёха! Спасибо! Ничего себе! — Да ладно, мне не сложно было. — Ты что, в город за ними ходил? Подросток потупил взгляд, а потом решительно взял её за руку. — Юлька. Я, это... В общем, тут такое дело, понимаешь... Давай на танцы пойдём! Девочка улыбнулась и кинулась его обнимать. — Конечно, пойдём! Вместе! Они прошли во двор, и Лёха заметил квадраты на полу. — Я готовлюсь. Вальс учу, — пояснила Юля. — Так давай вместе учить, — Лёха взял её за руку, как сегодня уже брала бабушка. Только теперь это не было странным, а даже наоборот, казалось естественным. Они закружились, без музыки, и Лёха глянул на старушку. Она тихо шевелила губами: “Раз, два, три”. — Спасибо, что пришёл, — мягко сказала девочка при очередном повороте.

Их движения ускорялись, сохраняя при этом плавность. Вокруг было невероятное количество цвета. Всё цвело и пахло — лето! Яркая зелень слепила Лёхе глаза, и он благостно жмурился от удовольствия. Юля прижималась к нему всё ближе с каждым поворотом, что-то щебетала, но он не слышал. Лёха наслаждался её красотой, не замечая, как она сжимала его всё крепче и крепче. Положив обе руки ему на плечи, она прошептала: “Наконец-то”. И тряхнула так, что он чуть не оступился.

— Ты чего?

Юля тряхнула его ещё раз, два, три.

— Ну же! — закричала она не своим голосом, — Лёха!

Лёха открыл глаза. Над ним навис Чапа и тряс его за плечи. Глаза были испуганными, брат часто дышал.

— Чапа? — А кто ещё? Там машина поехала, — мальчик глянул на дорогу, — эх! Упустили!

Лёха машины не видел. Только столп пыли, который она подняла за собой.

— Долго я спал? — Нет, не очень. Просто ты перестал отзываться. Я решил дать тебе отдохнуть. А тут смотрю — едет. Куда надо, в смысле, не к нам в деревню. Ну, я и давай тебя будить. А ты не встаёшь. — Ладно, — Лёха потянулся, — наотдыхались. Пошли. — А поесть? — Потом. От тебя не убудет. — Ещё как убудет!

Подросток встал и размял затёкшие ноги. Солнце всё так же сияло над ними большим недвижимым диском. Значит, спал действительно немного. Лёха подобрал мешок со съестным и скомандовал идти дальше. Чапа нехотя поднялся за ним и для приличия побурчав о том, что уже давно обед, двинулся в путь. Поворот Лёха так и не вспомнил, зато теперь хотел в город ещё больше. Может, если они быстро управятся, то успеют к вечеру.

Всё ещё было нестерпимо жарко, и братья, лишившись тени, снова испытали на себе всю тяжесть июньского дня. Чапа тяжело дышал, но как-то стыдно признаваться в этом старшему. Лёха же перебирал в голове остатки сновидения, расплывавшегося перед глазами золоченным туманом. В попытках удержать сон в воспоминаниях, подросток ускорил шаг, будто догоняя его. — Погоди! — закричал Чапа, — я не успеваю. В который раз за день перейдя на бег, он догнал брата и дёрнул его за руку. — Да стой же! — Ну что? — Можем мы идти помедленнее?

Лёхе пришлось замедлиться и Чапа наконец почувствовал облегчение. Он уверенно шёл за подростком, уже не обращая внимания на растения, облепившие обочины дороги. Начинала болеть голова, но был уговор — не жаловаться. И Чапа шагал, стараясь не думать об этой боли. Наконец, они остановились перед поворотом. Дорога продолжала лететь вперёд, казалось, на многие километры, но именно здесь Лёха встал, как вкопанный. Глядя то вдаль, то на съезд, он усиленно размышлял. Решившись, он свернул с главной дороги, уводя за собой брата. Путь всё ещё представлял собой щебёнку, но зато поменялись декорации. Братья шли в прохладном теньке, влажном и приятном. Лёха снова натянул на себя майку. Теперь вместо полей и редкого лесочка вокруг сплошным зелёным полотном раскинулся настоящий лес. Зайди в него и пропадёшь навсегда. Со стороны он казался тёмным, дремучим, деревья стояли стеной, за которой была точно такая же стена. Этот лес был откуда-то из сказок, которые Лёхе на ночь читала мать. Лешие, водяные, кощеи и прочая нечисть должна была водиться в глубине чащи. Ветви росли высоко над ними и закрывали собой солнечный свет. Каждый шорох заставлял на себя обернуться. Лёха не знал, водится ли здесь кто-то, но был уверен, что да. Волки ли, медведи. А может, сам чёрт! Он завлекает путников в лесную глушь, заставляя их блуждать в неизвестности, а потом заживо ест. Или ведьмы, злобно смеясь, окружают несчастных и проклинают на вечные страдания. А может, в глубине этого злобного леса стоит одинокий дом, в котором живёт отшельник, сошедший с ума. Поздно ночью он выходит на дорогу, останавливая водителей, и просит довести его в город. Тех, кто соглашается, больше никогда не видят живыми. Лёха с детства рассказывал такие же байки пацанам. Но одно дело, когда ты рассказываешь это у себя во дворе, а другое — быть участником такой истории. Мнимая тишина вокруг была обманчива: листья колыхались на ветру, как будто пытаясь сказать что-то страшное, птицы поднимались в воздух большими группами. Их было не видно, но слышно хлопанье множества крыльев, поднимающихся над лесом. Может, птицы здесь — разведчики, показывающие кикиморе местоположение её следующих жертв. И хотя, на дворе стоял светлый день, одиночество давило на Лёху и заставляло нервничать. В этом лесу никто не услышит твой крик. Глупо было сюда идти, таща за собой Чапу. Если они погибнут здесь, заплутав, их уже вряд ли кто-то найдёт. Как же будет плакать мать! Следы, оставленные каким-то зверем, пересекали тропинку. Подростку казалось, что они свежие, и животное может быть где-то рядом. Если только это животное, а не что похуже. Возможно, оно прямо сейчас следит за ними из тени, выжидая, пока они выдохнутся, чтобы наброситься. Лёха вертел головой, прислушиваясь к каждому шороху. Находиться здесь было неприятно. Ему хотелось бежать, но он не мог оставить брата, а тот вряд ли выдержит Лёхин темп достаточно долго. Чапе тоже было не по себе. Раньше он бы с удовольствием остановился, чтобы изучить какой-нибудь фиолетовый цветок, выглядывающий из травы, но в этом лесу ему не хотелось смотреть ни на что вокруг, кроме спины старшего брата. Он вперил взгляд Лёхе между лопаток и шёл, часто спотыкаясь. Стараясь не глазеть по сторонам от страха, мальчик пытался отвлечь себя мыслями о городе, но в его голове каждое воспоминание предательски искажалось — люди, которых он видел, превращались в злобных чудовищ, радиаторы машин расплывались в ужасающих ухмылках, и мальчик бросил эту затею. Тогда он начал просто считать. Хотел было вслух, но смутился и считал про себя. Вокруг пахло падалью и сыростью, в каждом дупле можно было разглядеть чьё-то лицо, злобно глядящее на братьев. Подросток сам не заметил, как взял младшего за руку. — Ты чего? — спросил Чапа. — Пошли, — хрипло ответил Лёха.

Дорога сужалась. Незаметно для путников, она из одноколейки превращалась в тропинку, еле различимую между деревьев. Поднимался ветер, и небо заволокло серыми плотными тучами. Где-то вдалеке слышался гром, но дождя не было, как будто громыхал сам лес, такой густой и опасный. Тот маленький лесочек, в котором пацаны нашли опушку для костра, не мог поравняться с этим — древним, как сама жизнь. Закаркал ворон, и Лёха почувствовал, как брат от неожиданности крепче сжал его руку. Кусты позади них зашевелились, братья, не сговариваясь, побежали вперёд. Подросток всё ещё держал младшего, чувствуя, как взмокли его ладони. Чапа старался поспевать, но из-за разницы в росте, сбился и упал навзничь. Руки мальчика были разодраны до крови, колено саднило и кажется, он крепко ударился плечом. Боль была такая, что у него потемнело в глазах, и он застонал. Пытаясь подавить в себе этот стон, Чапа уткнулся в колени и крепко сжал зубы. На глаза выступили слёзы, не давая ему разглядеть пространство перед собой. — Лёха? — тихо позвал мальчик. — Да, Чапа, я тут, — подскочивший подросток внимательно осматривал брата на предмет переломов, — ты как? — Больно. — Ничего, жить будешь.

Лёха аккуратно поднял Чапу, помогая ему встать. И зачем он взял его с собой? Пусть получил бы от взрослых, зато не надо было бы так волноваться! С Чапой, кажется, всё в порядке. И слава Богу! Братья посмотрели друг на друга. У Лёхи на лице читался испуг, у Чапы слезы были размазаны по щекам. Обернувшись и никого не увидев, старший выдохнул и фыркнул: — М-да. Ну и рожа у тебя! — На свою посмотри, — буркнул Чапа.

И оба засмеялись от облегчения. За ними никто не гнался, им ничего не угрожало. Зачем бежали? Так испугаться собственных теней, надо же! И они с удовольствием заливались детским смехом, испытывая счастье друг за друга. Отдышавшись, двинулись дальше. Чапа вытер кровь с ладоней, но чувствовал пощипывание. Плечо ныло, а коленка при каждом шаге маленькой иголочкой покалывала изнутри, хотя это и не мешало идти.

Тропинка становилась всё менее протоптанной, и Лёхе стало понятно, что он свернул не туда. Признаваться в этом он не желал, а потому надеялся выйти на нормальную дорогу и взять левее, чтобы добраться до автобусной станции. Снова раскатился гром. Теперь уже гораздо ближе к ним. Надо было торопиться, чтобы до дождя найти хоть какую-то защиту. Братья пошли быстрее. Чапе очень хотелось есть, и Лёха наконец, сжалился. Достал из мешка пару кусочков хлеба, но предупредил, что есть будут на ходу. Уплетая нехитрый паёк, Чапа размышлял о городе. Если бы у него был выбор, он, конечно, переехал бы. А что? Там же много чего есть. И машины, и автобусы, и магазины. Когда они ездили ему за школьной формой, он видел парикмахерскую. Через стеклянную витрину можно было разглядеть кресла, в которых сидели женщины. Вокруг них крутились работницы, орудуя ножницами и фенами. Чапу всегда стригла мама. Но он так хотел сидеть в этом громадном красном кресле, чтобы его укутали в светлую ткань и также возились рядом с ним, спрашивая, как он провел день и какие у него оценки в школе. А он бы важно отвечал, мол, дела хорошо, и учится на одни пятёрки. И парикмахер, состригая ему очередную непослушную прядь восхищалась бы, какой он молодец. Мама тоже так делала, но стригла его обычно просто во дворе, предварительно попросив раздеться по пояс. Из-за того, что не было накидки, волосы падали ему на живот и неприятно кололись. Ножницы у мамы были гигантскими, и когда дело доходило до чёлки, холодная сталь касалась его лба, заставляя переживать, что мамина рука соскользнёт, и он поранится. В эти ответственные моменты Чапа затихал и старался не шевелиться. Он даже задерживал дыхание, чтобы от него не двигалась голова. Мама улыбалась и быстро, но аккуратно, срезала волосы, сдувала их с его лица и крепко обнимала. Наверное, мальчик бы не хотел обниматься с незнакомой женщиной. Зато, когда он вырастет, сможет накопить достаточно денег и отведёт в парикмахерскую маму. А дед, скорее всего, откажется.

Пока Чапа рассуждал обо всех этих городских штуках, тропинка превратилась в непроходимые кусты, и братьям пришлось буквально продираться вперёд. Каждая ветка норовила уколоть глаз, трава щекотала икры, и Лёха аккуратно ступал, боясь наступить на змею. Глядя себе под ноги, он время от времени оборачивался на Чапу, проверяя, всё ли в порядке. Мальчик шёл за ним еле переставляя ноги. — Лёш, а мы правильно идём? — Правильно, конечно. — Я такого не помню. — Это другая тропа, — соврал Лёха, — так ближе. — Что-то не похоже. — Ничего, вот увидишь. Почти дошли.

Чапа успокоившись, снова ушёл в свои мысли. Лёха, развернулся и вскрикнул. Перед ним была женщина. Вернее, портрет женщины. Кладбище.

Глава 4

На Лёху смотрела улыбающаяся дама лет сорока пяти. Видимо, фотографию сделали незадолго до её смерти, она выглядела болезненной и очень худой. Однако, в глазах можно было увидеть надежду на будущее, будто она верила, что всё обойдётся и болезнь отступит. Но похоже, облегчение так и не пришло. Отойдя от шока, подросток повернулся на брата. Чапа, кажется, испугался Лёхиного крика сильнее, чем кладбищенской территории. Зрачки расширены, дыхание учащено. Мальчик медленно пятился, не отводя глаз от старшего.

— Да ладно тебе, — выдохнул Лёха, — ничего страшного. Пойдём.

Небо заволокли тяжелые серые тучи. Ветер поднялся и шелестел листьями на деревьях. Гром грохотал ближе и ближе. Лёха мрачно глянул в сторону леса, из которого они вышли. Возвращаться было поздно. Они явно не успеют к дороге до того, как их начнёт заливать. Значит, выход только один.

— Надо идти.

Но Чапе идти уже совершенно никуда не хотелось. Мало того, что они шли по страшной чаще, в которой незнамо, кто водится, так ещё и оказались у мёртвого места. От Лёхи он знал, что на кладбищах обычно обитают призраки. По ночам они вылетают из могил и кружат, громко переговариваясь. Брат как-то рассказывал ему историю о молодой девушке, которая заблудилась в полнолуние и вышла прямо к свежей могиле. Оттуда вылетел дух злобного старика, который в юности помышлял разбоем. Когда-то он грабил кареты и поезда богачей, убивая их своим излюбленным тонким ножом. Но его поймали и судили, всё награбленное вернули владельцам, а самого разбойника повесили или расстреляли. Однако его подельники, которых не смогли поймать, или доказательств было слишком мало, пришли потом на его могилу и принесли тот самый нож, которым совершались убийства. И закопали его тоже. Собственно, подробностей Чапа не помнил, но кажется, призрак схватил эту девушку и утащил за собой. Больше её никто не видел. Поэтому сейчас мальчик яростно мотал головой.

— Я туда не хочу. Пошли обратно, а? — Куда обратно? Домой? — Нет! В лес. — Зачем? Пойдем, говорю, тут недалеко. — Иди сам!

Подросток уже понимал, что доверия у Чапы не осталось. Даже мальчишке было понятно, что они потерялись. Лёха усиленно пытался придумать причину, по которой им нужно продолжить путь через кладбище. Ему самому было неуютно среди могил. Все эти кресты, торчащие из-под земли, покосившиеся от времени оградки, навевали тоску и страх. Место было старым, за ним явно никто давно не ухаживал, поэтому часть захоронений заросла травой и сорняками. Лёха боялся наступить на одно из таких. Ему казалось, что он может провалиться. Да и вообще, как-то нехорошо топтаться по чьему-то гробу, пусть и закопанному глубоко под землёй. Он ещё раз взглянул на напугавший его портрет. Имя на надгробии было едва различимо: Фролова Елена Петровна. Камень был крепким, но растрескался от старости и крошился. Могилы были повсюду, но без какого-то порядка. Будто люди, хоронившие здесь своих близких, не заботились о том, чтобы найти их в будущем. Вместо ровных рядов с протоптанными дорожками, кресты торчали то здесь, то там, и ко многим из них было практически невозможно добраться.

— Чапа, милый, пошли. — Нет! — У нас был уговор, я говорю, ты слушаешь! — Не пойду! — Чапа! — Да хоть обчапайся! — младший сел на камень, но тут же вскочил, побоявшись, что это очередное надгробие. — Ну, хочешь, я тебя в зоопарк отведу?

Мальчик задумался. Конечно, хочет. Но перспектива идти вглубь кладбища ему ой, как не нравилась. Кругом фотографии мёртвых людей, пристально смотрящих на него с укоризной и даже угрозой. Тишина, повисшая в этом месте, была тягучей, физически ощущаемой. Холод, пришедший с ветром, казался Чапе могильным. Всё в нём сжалось от напряжения. Одновременно младший боялся идти и остаться. И больше всего пугала перспектива остаться здесь одному. Вдруг Лёха сейчас пойдёт сам? Что тогда? Бежать за ним? Но тот уходить не спешил. Он попытался мягко улыбнуться младшему, но улыбка вышла жалкой и ненатуральной. Прямо сейчас Чапа видел перед собой не своего уверенного брата, а такого же ребёнка, как и он сам. Они не выросли, как думал мальчик. Все его мысли о школе, взрослой жизни, маме, разбились об этот момент. Он глянул на портрет Фроловой и зарыдал. Слёзы потекли сами собой, бесконтрольно. Чапа плакал, проклиная дорогу, лес, Лёху, это кладбище, свои разодранные коленки, всё на свете! Как же ему хотелось, чтобы всё это оказалось пустым сном, кошмаром, от которого можно проснуться и позвать маму. В детстве ему часто снились всякого рода ужасы. Почему-то с особым постоянством он видел один и тот же сон. Ему мнилось, что он военный лётчик, который вылетел на разведку. Необходимо было раскрыть позицию врага и доложить в штаб. Но каждый раз, когда он находил противника, с его самолётом что-то случалось: то загорался мотор, то рассыпались крылья, то вражеские самолёты вылетали на перехват. И раз за разом, Чапа просыпался в холодном поту. Его последним видением была стремительно приближающаяся земля. Мама вбегала в комнату к плачущему мальчику, включала свет и обнимала его крепко-крепко, гладя по голове. Как же ему сейчас было необходимо это объятие! Нервы Чапы не выдержали. Первое время он пытался бороться со слезами, — ему было неловко плакать перед братом, — но быстро это бросил. Наоборот, он отдался плачу полностью. Ему хотелось кричать, биться в истерике, топать ногами, но он молча смотрел на Лёху, пока из глаз по щекам текли тяжёлые солёные капли. Подростка это поразило больше всего. Чапа плакал в абсолютной тишине, не издавая даже писка, не шмыгая носом. Плакал, и всё. Лёха решил дать ему эту возможность. Было трудно глядеть на брата, обоим было как-то не по себе от этой сцены, и старший отвернулся. Трава неприятно колола ступни, но разглядывать её было морально легче, чем выдержать взгляд мальчика на себе. Оба молчали. Каждый из них мог многое сказать другому, но подходящих слов как будто невозможно было найти. Лёха смотрел на Елену Фролову, гадая, кем она была при жизни. Почему-то она отдалённо напоминала ему Юльку. Возможно, ему просто казалось, но может быть, когда она станет старше, то будет выглядеть примерно также, как женщина на портрете. Рядом с её могилой была ещё одна, попроще. Простой деревянный крест, рассохшийся от времени с проржавевшей табличкой, на которой значилось: Фролов Виктор Иванович. Даты жизни очень разнились, скорее всего, это был дед, а то и просто однофамилец. Насыпь была сплошь усеяна травой, доходившей до колена. Возможно, у Елены просто не хватало сил, чтобы как следует ухаживать за этим местом. А когда не стало её самой, было уже некому. Хотя, камень ведь стоял. Лёха старался гнать от себя подобные рассуждения, но не мог избавиться от жалости к этой могилке. Кем был Виктор Иванович? Как он жил? Что оставил после себя? Насколько же душераздирающей казалась мысль о том, что после смерти, Виктор Иванович стал не больше, чем воспоминанием, которое было запрятано так глубоко, что никто даже не соизволил прийти к нему, чтобы привести могилу в порядок. Был человек, и нет. Даже надгробия нет, что уж там. Преданный забвению, одинокий, он будет лежать здесь до скончания веков, и некому будет помянуть его или тем более сказать о нём хоть что-то. Лёха тяжело вздохнул. Сколько они с Чапой стоят, думая о своём, подросток не знал. Постепенно младший брат успокаивался. Его перестало колотить, дыхание становилось ровнее, а слёз текло всё меньше. Видимо, он настолько устал плакать, что просто прекратил это, как по мановению волшебной палочки. Лёха молча обнял брата и почувствовал в ответ крепкое, полное сожалений объятие. Медленно двинулись дальше. Стараясь обходить могильные камни и ища глазами тропинку, по которой можно было бы выбраться, братья осторожно ступали вперёд. Чапу потянуло в сон, и Лёхе приходилось дёргать его за руку, чтобы поддерживать в нём хоть какую-то бодрость. Могилы вокруг были самыми разными. Простые кресты, как у Виктора Ивановича, попадались чаще всего, но были здесь и плиты, как у Елены Петровны. Однако, нашлась пара древних склепов. Высокие, из хорошего камня, комнаты последнего приюта. Один из них был установлен ещё до реформы. Не было даты, только надпись: Фёдоръ, сын Василия Пермского. С крыши склепа на братьев смотрел грустный ангел с отколовшимся лицом. Картина была довольно жуткой, и Лёха ускорил шаг, чтобы Чапа не успел присмотреться. Дождь послужил продолжением Чапиной истерики. Он хлынул внезапно, когда они не прошли и половины кладбища. Не было никаких предупреждений в виде редких капель, постепенно усиливающихся и превращающихся в полноценный ливень. Небо просто открыло кран. Стало очень сыро и мерзко. Дорожка под ними превратилась в сплошное коричневое месиво. Идти стало ещё сложнее — ноги шлёпали по лужам, проваливаясь в залитые водой ямы; братья не единожды теряли равновесие, поскальзываясь на мокрой траве, падая и вставая, цепляясь за могильные оградки. Плутали в полутьме, то и дело возвращаясь назад, теряясь среди одинаковых крестов, похожих друг на друга. Усилился ветер, лез под майки и пробирал до костей. Кладбище ощущалось сплошным бесконечным лабиринтом, из которого уже не будет выхода. Чапа смертельно устал и еле волочил ноги, несмотря на то что Лёха тянул его за собой с поразительным упрямством.

— Ничего! Вот сейчас выберемся отсюда, а там уже рукой подать.

Неясно было, кого старший брат пытается подбодрить сильнее — себя или мальчика. Когда Лёхе с Чапой удалось-таки подойти к тяжёлым металлическим воротам с осыпающейся краской, оба вымокли до нитки. Лужи размером с футбольное поле каждое, были непроходимы. Пытаясь обогнуть их по кромке, Лёха оступился и свалился в одну из таких, тут же наглотавшись воды и измазавшись в серо-коричневой грязи. Мешок со съестным тоже извалялся в этой мерзости. Флягу ещё можно было протереть, а вот хлеб промок и почернел.

— Твою ж!

Плечо натирала мокрая лямка, еда была испорчена, младший брат выбился из сил, и Лёха почувствовал такую беспросветную тоску, которой не испытывал никогда. Какой во всём этом смысл, если Юля даже не узнает о том, через что ему пришлось пройти? Какая разница, как много усилий было потрачено, если он мог просто дождаться следующей недели и съездить в город вместе с дедом. Ну и пусть, было бы после танцев. Но нитки-то были бы те же! Подросток взвыл и громко выругался. Чапа сделал вид, что не заметил этого, а может, и правда не услышал из-за сплошной стены дождя. Общаться было катастрофически сложно — приходилось кричать, что есть мочи, чтобы услышать хотя бы себя. Поэтому коммуникация свелась до жестов и коротких выкриков. Оба продрогли и шмыгали носами. Идя по дороге, уже не зная, по какой и в какую сторону, Лёха надеялся на попутку. Хоть какую-нибудь. Даже телега сгодилась бы. Но чем дольше они шли, тем отчётливее было понятно, что в такую погоду никто никуда не ездит. Ничего не было видно дальше собственного носа. Дождь лил, не прекращая, не ослабевая даже на пару минут. Единственная, кого братья встретили на пути, была корова, явно заплутавшая также, как они. Наконец, впереди показалось нечто, отдалённо напоминавшее какую-то хижину. Лёха с Чапой ускорили шаг, и оказавшись перед тяжелой деревянной дверью, заколошматили в неё, что было сил. Но никто не открыл. Тогда подросток обошёл дом, оставив младшего брата на крыльце, чтобы продолжал стучать, но в окна ничего не было видно. Лёха колотил по ставне, но и сейчас на шум не появились хозяева. За домом расположился какой-то сарай, чья дверь была не заперта. Внутри валялись рабочие инструменты, строительные мусор и банки из-под краски. Лёха вернулся за братом и поволок его за собой.

Внутри сарая было сухо. Братья разделись до трусов, выжали майки и развесили одежду сушится на граблях и тяпках. Чапе было не по себе от того, что они, по сути, вломились в чужой дом, но слишком хотелось отдохнуть, чтобы мучится угрызениями совести. Сильно колотило от холода, зубы стучали о зубы. Лёха прикрыл дверь, вздрогнул и деловито осмотрел помещение. Ничем непримечательная хибара, в которой они сейчас сидели, была низкой бревенчатой комнаткой, грязной и очень неухоженной. Теперь, когда она была закрыта, можно было немного перевести дух, отдышаться и даже перекинуться парой фраз — дождь был не так слышен, хоть и стучал по крыше без остановки. После всех сегодняшних приключений очень хотелось есть. Лёха раскрыл мешок, достал оттуда испорченный бутерброд и отломил Чапе относительно чистый кусочек. Себе оставил флягу.

— Надо переждать. А там, может, хозяева вернутся, спросим у них дорогу. Ты как?

Чапа хотел было ответить, но так продрог, что просто пожал плечами. Думать сил не было. Оценивать своё состояние тоже. Чапа молча пережёвывал хлеб, уставившись в одну точку. Он думал о маме. Как она там? Скорее всего, уже выбежала во двор, чтобы снять бельё. Наверняка, она пинает тазик, подставляя его под намокшие простыни и быстро собирает прищепки. А потом, когда закончит, они с дедом сядут пить чай. Такой горячий, что обжигает губы и язык. Чапа как-то раз сделал большой глоток такого чая, у него аж горло свело от кипятка. И язык потом неделю практически не чувствовал вкуса. Вот бы сейчас также. Младший искоса взглянул на Лёху. Кажется, после кладбищенского потрясения, к тому вернулось самообладание. А может, он просто устал бояться и беспокоится. По крайней мере, подросток сидел смирно, разглядывая инструменты и время от времени трогая одежду. Видимо, надеялся, что быстро высохнет.

— Лёш. Я больше не хочу в город. — Ну, а я что могу сделать? Обратно уже не повернёшь. — А может, вернёмся? — Как мы вернёмся? Дело есть. — Кстати, а зачем мы туда вообще идём?

Только тут до Лёхи дошло, что Чапа-то не в курсе, зачем они идут. Он настолько сосредоточился на этих нитках, что совсем забыл рассказать мелкому, ради чего этот поход вообще предпринимается. Однако, говорить правду не хотелось. Не Чапино это дело. Что-то выдумать Лёха не смог, поэтому просто промолчал. Воцарилась тишина, нарушаемая шумом дождя и тяжёлым дыханием старшего брата. Чапа пристально взглянул на свою ладонь. Указательным пальцем левой руки провел по линии жизни. Она была длинной и очень чёткой. Под ногти забилась грязь, царапина на руке горела ярко-красной полосой. Ничего не хотелось. С разрешения подростка мальчик закрыл глаза и задремал. Лёха же ещё немного прошелся по сараю, снова дотронулся до майки и, чертыхнувшись, принялся её выжимать. Он скручивал ткань до хруста, тряс её над собой, только чтобы она высохла. Воду выжать было уже нельзя и оставалось просто ждать. Подросток вспомнил о хозяевах дома. Возможно, они уехали ненадолго, хотя, судя по состоянию тяпок, вряд ли появляются здесь чаще, чем пару раз в год. А может быть, они давным-давно сами стали жильцами того самого кладбища, из которого братья выбрались с таким трудом. Дождь потихоньку прекращался. Лёха приоткрыл дверь и высунул руку. Капли практически не намочили ладонь, поэтому он ещё раз тряхнул штаны, сушившиеся неподалеку, натянул их на себя и вышел во двор. Размытые тропки, ведущие к дому и выходу из участка утопали в чавкающей слякоти. Чуть поодаль владельцами была построена летняя веранда. Под крышей из старого дерева стоял стол с двумя длинными тёмно-зелёными лавочками. Возможно, когда-то жильцы встречали здесь гостей, устраивали шумные праздники, но сейчас вид у постройки был удручающим. Полоса невезения, настигшая братьев, застала Лёху врасплох. Он не был готов к такой резкой смене погоды и даже не предполагал, что нужно взять с собой зонт или хоть какой-нибудь головной убор. По вискам стекала вода, грязь была размазана по лицу и рукам. Лёха прошёлся по участку. Всё вокруг было действительно заброшенным. Одна из ставней, в которую он долбил накануне, покосилась и висела на одной петле. Подросток снова глянул в окно. Сейчас, когда небо стало светлее, а капли дождя не текли по стеклу сплошным потоком, внутри можно было увидеть старую мебель, расставленную в комнате. Громадный шкаф подпирал собой потолок, одна из дверок была приоткрыта. Рядом с этим гигантом стояла такая же большая кровать, металлическая, с несколькими пожелтевшими матрасами и подушками, в наволочку которых можно было бы спрятать Чапу. Стол, стоявший под окном и косивший на правую ножку, был завален какими-то бумагами, книгами и свечками. Почему-то в окно со стола смотрела икона. Кто был на ней изображён Лёха не знал. Он вообще мало что знал о православии. Родители не держали пост, а в церковь ездили разве что для крещения Чапы. Когда-то бабушка сделала в доме красный уголок, специальное место под иконы, но после её смерти дед продал всё имущество и переехал в дом своего отца, забрав маму с маленьким Лёхой. Бабушку он не помнил, зато в его памяти стоял запах пирожков с капустой, которые были её фирменным блюдом. Дед, кстати, ухаживал за бабушкиной могилой. Не реже, чем раз в месяц, он прихорашивался перед зеркалом, надевая её любимую клетчатую черно-синюю рубашку, и ехал куда-то за деревню. Не на это кладбище, а дальше, может даже в другую сторону. Лёху тоже пару раз брали с собой, но глядя на бабушкин портрет, он не испытывал каких-то особых чувств. В одну из таких поездок старик рассказывал ему об их знакомстве. Они работали на одном заводе. Бабушка была то ли машинисткой, то ли бухгалтером, а дед заведовал станком. Долгое время они трудились, не обращая никакого внимания друг на друга, а потом, на танцах, устроенных в честь дня рождения предприятия, он пригласил её на вальс. Дед говорил, что после этого не мог думать ни о ком другом. Ему очень нравилось слушать её истории, в том числе о религии. Он сам был атеистом до мозга костей, бабушка же, наоборот, очень чтила традиции, и он часто расспрашивал её о Боге. Пара могла болтать вечерами напролёт о том, что такое триединство, как грешники попадают в рай, и почему Бог допускает на земле войны и болезни, если он есть Любовь. Когда бабушка умерла, дед просто не захотел оставаться в месте, где всё вокруг напоминало о ней. Поэтому и переехал. Лёха смотрел на её портрет, пытаясь вспомнить или хотя бы представить её походку, манеру речи и смех. Ему казалось, что хорошего человека можно узнать по тому, насколько искренне он смеется. Юлин смех он обожал. Покрутившись у окна, Лёха решился ещё раз постучать в дом. Не надеясь на успех, он трижды громко стукнул в дверь. Ответа не было. Тогда он схватился за грязную сырую ручку и дёрнул её на себя. И дверь распахнулась. В нос ударил запах старины и пыли. Не решаясь войти, Лёха спустился с крыльца и постоял в нерешительности, глядя на закрытую калитку. А если кто-то объявится? Как только он зайдёт внутрь, чья-то машина остановится у забора, и грубые мужские руки откроют ворота? Что тогда он скажет, как сможет объяснить? С другой стороны, внутри могли оставаться какие-нибудь консервы, которые очень бы не помешали в сложившейся ситуации. Но он же не вор! Так, посмотрит одним глазком, может, возьмёт парочку, но потом вернёт, на обратном пути. Дверь в дом покачивалась на ветру, протяжно поскрипывая. Капли дождя мерно барабанили по шиферу крыши. Надо решаться! Лёха медленно вошёл в дом, передумав разуваться на входе, и не спуская глаз с калитки, ведущей во двор.

Внутри дома было относительно светло. Возможно, раньше чья-то женская рука даже поддерживала здесь уют и порядок, однако теперь, когда здесь никто не жил, обстановка пришла в упадок. С порога Лёха видел комнату, которую разглядывал из окна. Она находилась дальше по коридору, дверной проём раньше был выкрашен в благородный белый цвет, но краска облупилась и местами отсохла. Слева от входа была кухня с побившейся плиткой и коричневыми жирными пятнами на потолке. Старый духовой шкаф стоял посреди помещения открытым, с торчащими из него сковородками, сложенными одна в другую. Лёха прошёл вглубь дома и заглянул в комнатушку. Бумаги, валяющиеся на столе, оказались чьими-то черновиками. Детским почерком на пожелтевших листах были старательно выведены печатные буквы. Под ними лежали какие-то сборники сказок, стишки, а у ножки стола валялась забытая тряпичная кукла. Одетая в синее платьице, она сжимала в руке пастуший посох и улыбалась во всю ширину своего маленького розового лица. Правый глаз отсутствовал, видимо, оторвался со временем. Лёха машинально перебирал черновики и книги, пытаясь привести в порядок все эти разрозненные записи. Почему-то ему было необходимо сложить всё аккуратно, будто бы извиняясь за проникновение в жилище. Заглянув в шкаф, он увидел кучу тряпья, наваленного как придётся. Мужские светлые штаны с толстым чёрным поясом, женская босоножка и маленькое зеленое платье в белый горошек когда-то давно выпали на пол и покрылись слоем серой пыли. Подросток, чувствуя себя очень неловко, запихнул это всё в шкаф и попытался закрыть дверцу. Она не закрывалась. Громко скрипя, отъезжала снова и снова, и сложенные Лёхой вещи с грохотом вываливались на паркет. Он поискал глазами что-нибудь, чем можно было бы её подпереть и обнаружив стул, с висящей на нём блузой, подставил его под непослушное дерево. Кровать была убрана и заправлена, и являлась единственным, что в комнате было в относительном порядке. Дышать было тяжело из-за скопившейся пыли, и Лёха открыл окно. Дождь на улице превратился в маленький дождик, выглянуло солнце и осветило пространство двора. Можно было увидеть тот самый сарайчик, в котором тихо дремал Чапа и беседку, которую Лёха уже исследовал. Постояв так немного, вдыхая запах мокрой травы, его любимый, подросток отошёл от окна. На стене висела картина какого-то художника, жившего, судя по дате, так много лет назад, что вряд ли дом принадлежал ему. Старые часы, стоявшие на полу, давным-давно прекратили свой ход. Маятник, не защищенный стеклом, начал покрываться ржавчиной и завис в одном положении. Большая стрелка, указывающая на одиннадцать, отломилась, как только Лёха попробовал её перевести. Всё в комнате было пропитано старостью. Как будто дом, в котором остановилось время, был всего лишь продолжением кладбища, только вместо табличек с именами, про человека можно было узнать по окружающей обстановке. Сердце защемило от тоски, и глаза подростка инстинктивно нашли сарай. У него хотя бы есть Чапа. Он не один. Они дойдут в город, купят нитки, а потом Лёха сводит младшего брата в зоопарк. Денег должно хватить. Он точно заслужил посмотреть на своего любимого слона после сегодняшних злоключений. Раковина, стоявшая в кухне, была насквозь жёлтой. Лёха с отвращением покрутил грязные краны, не особо надеясь на результат. Воды и впрямь не оказалось. Подросток провёл рукой по щеке, ощупывая след от падения. Серая масса застыла на коже, и каждый раз, когда он шевелил челюстью, можно было ощутить, как стянуто лицо. Нужно было найти умывальник, бочку с водой, что угодно, и привести себя в порядок. Но сначала Лёха поочерёдно стал открывать кухонные шкафы. В хлебнице, что стояла на длинной бледно-голубой столешнице, оказалась окаменевшая корка, кем-то явно поеденная. В шкафах над ним были грязные кастрюли, покрытые чем-то липким, и Лёха отдернул руку. Пытаясь оттереть ладонь, он хлопал себя по штанине, продолжая открывать шкафчики. Термосы с лопнувшими крышками, чайники с оплавленными носиками, исполосованные ножами дощечки для резки, чашечки, расписанные под гжель с чем-то чёрным на дне, но никаких консервов. В столе Лёха нашёл полочку с вилками, короткие зубчики которых были погнуты и затуплены. Там же лежали алюминиевые ложки и даже каким-то чудом поместился небольшой гранёный стакан, мутный внутри. Подросток обшарил всю кухню: всё, что выдвигалось, было выдвинуто, всё, что открывалось, было открыто, но еды не было. Может, у хозяев был какой-нибудь погреб? И действительно, в коридоре под квадратной крышкой зиял проём с шаткой деревянной лестницей. Паутина оставалась на Лёхиных подошвах, когда он с осторожностью спускался вниз. В темноте было ничего не разглядеть, пришлось шарить по полкам руками, в надежде найти хотя бы одну баночку со съестным. Наконец, ему улыбнулась удача: банка консервов! Пыльная, местами погнутая, но не вскрытая. Лёха вылез наверх, достал из кухонного стола открывашку и воткнул в мягкую податливую крышку. Внутри оказалось тушёнка. Лёха поддел её кончиком открывашки и засунул себе в рот. Покатал языком и проглотил. Сойдёт. Уж точно лучше того хлеба, который у них остался. Подросток нашёл пару более-менее чистых вилок, протёр их о штаны и вышел к сараю. Внутри Чапа видел восемнадцатый сон. Пусть уснул он ненадолго, события этого дня произвели на него такое сильное впечатление, что зрачки мальчика двигались под закрытыми веками. Лёха потряс брата за плечо и вручил тому вилку.

— Приятного. Сейчас перекусим, и пойдём. — Откуда это? — Чапа спросонок пытался вспомнить, где находится. — Из дома. — Ты что, внутрь залез? — А ты как думаешь? Пришлось. Ешь давай.

Чапе дважды повторять было незачем. Он живо набросился на тушёнку, и Лёхе даже пришлось предупредить его, что сам он ещё ничего не ел. Тогда младший поставил банку между ними, и обоим удалось полакомиться.

— Лёш, а как ты попал в дом? — Дверь оказалась не заперта. Кажется, там никто не живёт. — Фух, — выдохнул Чапа, — я-то думал, нам с тобой влетит. — Индюк тоже думал. Там, кстати, кукла есть. Хочешь, с собой забери. — Что я, девчонка, в куклы играть? — Кто ж тебя поймёт.

Чапа хотел было обидеться, но брат принёс поесть, так что в этот раз можно было стерпеть. Утерев рот тыльной стороной ладони, Лёха опёрся на стену сарайчика и выдохнул. Младший быстро расправился с остатками и протянул ему банку.

— Что? Доел? Вот и выбрасывай. — Куда? — Куда хочешь.

Мальчик поднялся, чтобы одеться. Его штаны с майкой были сырыми, как и у Лёхи, и неприятно прилипали к телу своей холодной тканью. Вздрогнув, Чапа взял пустую жестянку консервов и вышел во двор. В дом он зайти не решался. Ну и что, что Лёха там был? Он-то не Лёха. Но открытая дверь внутрь всё же привлекала его внимание. Немного покружив по двору, Чапа снова и снова натыкался глазами на дверной проём. Было любопытно, что там внутри. Да и с банкой нужно что-то сделать, не будет же он с ней таскаться, правильно? Помявшись, Чапа влетел внутрь, оставил тушёнку на кухонном столе и пулей вернулся назад.

— Лёх! Пошли!

Глава 5

Дождь прекратился одномоментно, как будто небесный управдом перекрыл кран. Поднявшаяся прохлада заставляла братьев временами вздрагивать по пути. Ветерок, пусть и небольшой, из приятного превратился в промозглый, а лужи, встречающиеся то тут, то там, являли собою коричневое месиво. Дом, который послужил перевалочным пунктом, оказался началом небольшой незнакомой деревеньки. Посреди неё высилась бело-голубая церквушка, к которой можно было добраться из любого конца населённого пункта. На улице не было людей, видимо, все попрятались от дождя, и братья никого не видели по пути. Лёха рассудил, что здесь должен быть хоть какой-нибудь гастроном, где можно купить пару булочек на обратную дорогу и спросить, как выйти на автобусную станцию. Озираясь по сторонам, он видел разве что собак, которые глядели на путников из-за невысоких заборов и злобно скалили пасти. Однако, не лаяли, и на том спасибо. Чапа снова почувствовал в себе тягу к знаниям, и во все глаза разглядывал окружившие их домишки. Большей частью они были деревянными одноэтажными постройками, но при этом довольно ухоженными. Даже лавочки, вбитые перед дворами, были аккуратно покрашены. За одной из калиток слышалась какая-то возня, и Лёха решился постучать.

— Здравствуйте! Как пройти на автобус?

Во дворе что-то с шумом проехалось по земле, и всё стихло.

— Простите, мы заблудились! — крикнул подросток.

Но никто не открыл. М-да, местечко явно не самое приветливое. Солнце выкатилось из-за тучи и лизнуло спину теплом. Лёха отошёл от калитки, и она тут же отворилась. На него смотрела старуха, явно жившая уже не одну сотню лет. Сгорбленная, худая женщина опиралась на трость. Шаркая ногами, она вышла на улицу и медленно закрыла за собой.

— Чего шумишь, а? — Добрый день! Мы заблудились. Подскажите, куда... — А? — Заблудились, говорю! — прокричал Лёха, — свернули не туда! Как пройти на станцию? — А, на станцию? — Да, бабушка! На станцию! — Так это вам не сюда. Тут станции отродясь не было. — А куда идти? — А?

Лёха прикрыл глаза и сделал глубокий вздох. Старуха, устав стоять, опустилась на лавочку и приветливо улыбнулась Чапе. Мальчику показалось, что зубов у неё совершенно нет. Она была странной, но не страшной. Просто видимо, годы сделали своё дело. Он постарался улыбнуться ей в ответ, но не был уверен, что у него получилось. Тем не менее, старуха осталась довольна. Пока Лёха пытался до неё докричаться, она залезла в карман халата, достала оттуда леденец и медленно развернув фантик, сунула конфету себе в рот. Катая её там от щеки до щеки, она громко причмокивала.

— Бабушка! — всё ещё пытался Лёха, — подскажите, что это за деревня? — Верхановка это, внучек. — А мы идём из Зябликово. — Ой, как далеко забрели-то! Что ж вам тут надо? — Тут ничего! Как дойти до станции, где автобусы? — А? — Автобусы, бабушка! — А, автобусы! Это вам надо дальше, — она смотрела на Чапу, которому было от этого не по себе. — Куда, дальше? — А?

Лёха застонал. — Ну вот почему так? — спросил он у младшего, — простите! А где у вас тут гастроном? — Так дальше, по дороге. Вы идите прямо, не пропустите. Он у нас напротив церкви. Прямо, прямо!

Старуха замахала свободной рукой в сторону. Подросток перевёл взгляд. До церкви им нужно было пройти чуть ли не всю деревню. Как она ходит за продуктами? Может, ей кто-то приносит? Или она с родственниками живёт? Сдержанно кивнув женщине, Лёха побрёл в указанном направлении. Чапа немного потоптался на месте, испытывая неловкость от резко прерванного разговора, но не выдержав бабкин взгляд, метнулся за братом. Старуха осталась сидеть на месте, глядя им вслед и причмокивая леденцом. Вечерело. Солнце грело, будто извиняясь за ливень и стараясь нагнать не отданное за день тепло. Лёха начинал беспокоиться. Он был уверен, что за сегодня они точно успеют, но сейчас его терзали сомнения. Если бы только они не заблудились! Гастроном сверкал белой тяжеленной металлической дверью. Сырые ступеньки уже кое где высохли, но на ржавых перилах ещё оставались дождевые капли. Пройдя внутрь, братья увидели небольшое помещение, забитое хлебом и консервами. За стойкой скучала тучная продавщица. Она листала какой-то журнал, и даже не подумала отложить его, когда услышала колокольчик над входом. — Здравствуйте, — снова начал Лёха. В ответ — тишина. — Нам бы дорогу спросить. Снова никакого ответа. — Можно булку у вас купить? Продавшица бросила быстрый недовольный взгляд на братьев и потянулась за хлебом. — Вам какой? — Белый, вон тот. Спасибо. Вы не знаете, как пройти на станцию? — Нет. — А сколько времени? Лёха уже увидел часы, висевшие на стене. Они показывали, что день подходил к пяти. Тем не менее, он очень хотел разговорить женщину. Если они не выяснят, куда идти, им придётся вернуться домой с пустыми руками. Тогда всё их приключение коту под хвост. Женщина не ответила. Молча рассчитав братьев, она снова уселась на стул и принялась за журнал. Лёха с Чапой вышли на улицу, и мальчик предложил заглянуть в церковь. Идея выглядела конструктивной, учитывая, что там наверняка должны быть прихожане. Лёха коротко кивнул, и они зашли в церковный дворик. Внутри было ухожено. Пусть он и был небольшим, но содержался в порядке. Лёха вспомнил, как вчера убирался, помогая деду. Тут тоже, наверное, кто-то подметает, при чём, чаще, чем у них дома. В самой церкви, небогато расписанной, горела лампадка, под светом которой сидел местный священник, старенький дедушка, сухой и по виду очень добрый. Когда братья к нему подошли, он обернулся и приветливо на них посмотрел.

— Здравствуйте, молодые люди. Чем я могу вам помочь?

Как выяснилось, церквушка стояла здесь ещё до революции, и во время войны укрывала у себя партизан. Священник живо и в красках рассказывал историю о том, как лично разговаривал с фрицами, пока в его комнатке пряталась пара ребят Лёхиного возраста. — И вот, он смотрит на меня, с подозрением. А я про себя молитву читаю, только, чтоб не обыскивал. Постоял, глазами похлопал, да ушёл восвояси. Я потом за этих молодцев свечку поставил. После войны ко мне приезжали, благодарили. А я что? Просто зло не хотел пускать. Так же он поведал о своей деревушке и мягко расспросил Лёху об их с Чапой путешествии. Тот не стал кривить душой и вкратце рассказал о сегодняшнем дне. Особый упор подросток сделал на том, что у них не очень много времени и желательно бы попасть на автобус сегодня, так как ночевать им негде. Чапа же в красках рассказывал про зоопарк, и священник заметил теплый взгляд подростка, который задержался на брате. По всему было видно, что эти двое через много прошли за сегодня, но не потеряли оптимизма. Это, несомненно, грело батюшке душу.

Когда разговор снова вернулся к тому, что им нужно спешить, священник, кивая, указал им направление, и братья вышли из церкви. Пройти до автобусной станции было недалеко, оказалось, что в соседней деревне, всего пара километров, есть остановка. Учитывая, как долго они плутали, это расстояние было совсем небольшим. Лёха глянул на брата, и парочка снова двинулась в путь. Когда уже почти вышли из деревни, наткнулись на небольшую речку. Спустившись к берегу, Чапа снова наполнил флягу, предварительно допив то, что оставалось. Уже разворачиваясь, мальчик заметил какое-то движение в соседних кустах. Медленно пятясь назад, он видел, как кусты шевелятся всё сильнее. Чапа споткнулся и упал на лопатки. В этот же момент, из кустов выскочила собака. Громадная, с черно-коричневой шерстью, она оскалила зубы и глухо зарычала. Лёха услышал этот рык и начал осторожно спускаться к берегу. Чапа лежал, не шевелясь, стараясь не смотреть на пса. Он где-то слышал, что если встретиться взглядом со злобной собакой, она тут же кинется в бой. Поэтому сейчас он крепко зажмурился, боясь ползти или вставать. Лёха поискал глазами что-нибудь, что могло помочь и нашёл длинную палку. Медленно наклоняясь, чтобы её подобрать, он видел, как пёс упёрся лапами в землю и стоя, как вкопанный, рычал на младшего брата. Тот весь вспотел от напряжения. С флягой в руке, Чапа продолжал жмуриться, и больше всего на свете его сейчас волновало, что он может разлить только что набранную воду. Странное свойство, когда угрожает опасность, человеческий мозг упорно старается её игнорировать, отвлекаясь на мелочи. Лёха взял дерево в руку и медленно подбирался к брату. И тут пёс сорвался с места. Чапа открыл глаза и увидел летящее на него разъярённое животное. От страха он закричал, что есть мочи, но не мог сдвинуться с места. Всё происходило будто в кино. Секунды растянулись для мальчика в часы. Он видел собаку, которая бежала на него, успевал подумать о том, что надо бы пнуть её ногой, когда она будет достаточно близко или вскочить и побежать, но у него не получалось заставить организм делать хоть что-то. Как будто всё его тело мгновенно оцепенело и больше не подчинялось. Было страшно. Так страшно, как никогда. Все кошмарные истории про призраков, которые рассказывал ему Лёха, теперь казались просто колыбельными. Видя раскрытую пасть чудовища, Чапа знал, что скоро она захлопнется у него на лице. Мама! Мамочка! Лёха успел как раз вовремя. Размахнувшись, как следует, он со всей силы обрушил палку на псину. Удар пришёлся собаке по боку, она взвыла и отлетела к воде. Старший брат встал между Чапой и собакой, приготовившись к новой атаке. Но скулящий пёс остался на земле. Он вывернулся, сел и прижав уши, смотрел на братьев. Лёха глядел зверю прямо в глаза. Каждый мускул в его теле был напряжён. Чапа всё ещё не мог пошевелиться, но учащенно дышал. Как и Лёха. Собака убежала прочь в кусты, и старший брат обмяк. Он упал рядом с Чапой и тяжело дышал. Тот только и смог, что выдавить из себя глухое “спасибо”.

— Не за что. В следующий раз воду буду набирать я.

Фляга лежала неподалеку. Чапа сам не заметил, как отшвырнул её от себя. Видимо, когда пёс рванул на него, что-то в нём переклинило. Отдышавшись, братья умылись в речке. Лёха тёр лицо изо всех сил. Не ясно, что он старался смыть — грязь или недавние события. Сердце бешено колотилось, в висках стучало, а ноги подкашивались от адреналина. Чапа тоже был не в лучшем состоянии. Потный, трясущимися руками он собирал воду, которая тут же утекала сквозь щель между ладонями. В конце концов, он так разозлился, что просто окунул в реку лицо. Вода, на удивление, оказалась теплее, чем он думал. Тут же сбросив с себя одежду, Чапа разбежался и прыгнул в реку, под неодобрительные оклики старшего брата. Хлопая по воде руками, он заходил глубже и глубже, пока не перестал чувствовать землю под ногами. Плавать Чапа умел с самого детства. Лёха упорно учил его, когда ходил с пацанами на речку. Сначала они плавали вдоль берега. Старший брат поддерживал мальчика, когда тот барахтался по-собачьи, но совсем скоро, этого не потребовалось. Чапа усваивал всё на лету, и спустя какое-то время, плавал наперегонки с Жекой. Тот сначала пытался поддаваться, но быстро понял, что не нужно — Чапа был быстр, словно ракета. Несмотря на свой небольшой рост, он умел вырваться вперёд и проплыть до середины реки и обратно, практически не снижая темпа. Пацаны стояли на берегу и с удивлением глазели на то, как Лёхин брат летит, как метеор, а Жека плывёт где-то позади. После гонки он пытался оправдаться, что решил дать мелкому фору, но всем было ясно, что Чапа на голову его превзошёл. Тогда поплыл Валерчик. Посмеиваясь над нерасторопностью Жеки, он тоже быстро понял, что с Чапой шутки плохи. Изо всех сил он грёб вперёд, глотая воду и практически не поднимая головы. Из-за чего, собственно, и проиграл. Когда Валерчик доплыл до середины реки, Чапа отставал от него на полкорпуса. Но подросток не заметил, где находится, и поплыл дальше. Удивлённый Чапа спокойно развернулся и двинулся в обратный путь. Когда до Валерчика дошло, что он пропустил поворот, было уже поздно — Чапу поздравляли пацаны на берегу. И вот теперь он плыл также быстро, как и тогда, рассекая воду. Всё, чего он хотел — выкинуть из головы этот эпизод. Ему было страшно до сих пор, несмотря на то что всё закончилось. Он плыл и плыл, не обращая внимания на то, что мышцы в руках забились. Доплыв до середины реки, он обернулся по привычке, и увидел подплывающего Лёху. Им обоим было это необходимо. Чапа смотрел на брата с щенячьей преданностью, когда тот резко провёл по воде, обрызгав мальчика. Сначала Чапа просто хлопал глазами, но Лёха снова ударил по воде, заставив его зажмуриться. Тогда Чапа тоже начал брызгаться. Они обливали друг друга водой, которая застилала глаза, попадала в рот, и были счастливы. День был невероятно длинным. Злоключения, которые встречались им на пути, шли чередой, и не было возможности просто насладиться этим днём. А теперь она появилась! Братья брызгались и смеялись, Лёха даже позволил Чапе с него понырять. Мальчик упёрся об его плечи и прыгал в воду, как мешок с картошкой, радостно выныривая и прося повторить. Вылезли на берег уставшие. В мешке оказался относительно чистый пряник, который Лёха разломил пополам, и они перекусили, глядя на речку.

До автобусной станции оказалось рукой подать — прямая дорога, по которой они прошли безо всяких проблем. Там оставался один бело-синий автобус, в котором сидел грузный загорелый шофёр. Долго ждать не пришлось. Народ набился в машину так плотно, что братьев прижало массой людей. Мотор натужно загудел, и автобус тронулся. Водитель курил без остановки, и дым летел внутрь салона. Какая-то женщина начала было возмущаться, но быстро поняв, что это ни к чему не приведёт, замолчала. Наконец, Лёха смог выдохнуть. Они ехали в город. Всё было почти так, как он и задумывал. За исключением того, что Верхановка, до которой они дошли с таким трудом, оказалась гораздо правее необходимого. По словам священника, изначально это было поселение лесорубов, которое основали ещё до революции. Деревня всегда была на отшибе цивилизации, и электричество у них появилось уже после войны. Благо, в соседней деревне работала автостанция. Маршрут автобуса был другим, но он всё равно ехал на тот же вокзал, так что подросток надеялся, что сумеет сориентироваться. В последний его приезд они с семьёй проходили мимо швейного магазина, мама даже заскочила туда, чтобы взять себе что-то. Как раз туда Лёха и надеялся попасть. Небо темнело, народ в автобусе ехал уставший. Мужики, сидящие на заднем ряду, обсуждали каких-то своих знакомых. По совпадению, имя одного из них было таким же, как у подростка, и Лёха время от времени вздрагивал, боясь, что их хватились дома, и повезут обратно в деревню. Чапа клевал носом, жуя булку, купленную в деревенском магазине, а старший всё смотрел в окно, на длинные провода, тянувшиеся от столба к столбу. Как там родители? Если всё пройдёт хорошо, они даже вопросов не зададут. А если нет? В этот раз дед его точно убьёт. Он перевёл взгляд на Чапу. Тот сидел, с любопытством подслушивая двух женщин, сидящих впереди, воркующих о своих мужьях. Мужчина одной из них был явно не лучшим человеком на свете, и она без умолку говорила о том, как хотела бы с ним развестись. Вторая всё кивала, поглядывая в окно, явно пропуская мимо ушей большую часть монолога своей подруги. Солнечный закатный луч слепил водителю глаза, и он щурился, глядя в зеркало заднего вида. Поймав на себя его взгляд, Лёха почему-то тут же отвёл глаза. До города оставалось всего ничего. Наконец-то.

Глава 6

Вокзал встретил путников суетой, типичной для одной из главных транспортных артерий в городе. Народ вывалился из автобуса как-то сразу, разбежавшись в разные стороны. Только братья стояли на автобусной остановке — Лёха старался вспомнить, где именно находится швейный магазин. Они уже сегодня заблудились, и кружить по ночным улицам, в панике соображая, куда идти, ему очень не хотелось. Поэтому стоя под зажегшимся к вечеру фонарём, Чапин брат крутил головой, в попытках найти правильное направление. Наконец, он коротко кивнул младшему и перешёл дорогу. Оказавшись в толпе, Чапа снова занервничал. Он опасался потерять Лёху из виду и семенил за ним по пятам. Тот же летел, сталкиваясь с прохожими, обходя их по краю тротуара и недовольно пыхтя, когда обогнать кого-то получалось не сразу. В этой массе пиджаков, рубашек, платьев и брюк, Чапа очень старался сохранить брата в поле зрения, но время от времени натыкался на какую-нибудь толстую тётку, которая своей широкой спиной заслоняла от него Лёху. В эти секунды мальчик лепетал извинения и хлопал нерасторопную женщину по спине. Когда она это замечала и разворачивалась, Чапа тут же выныривал из-под неё, только, чтобы уткнуться в такого же широкого мужчину. Лёха наоборот не церемонился. Он пытался проскальзывать между людьми, но если вдруг ему случалось отдавить кому-нибудь ногу, подросток не испытывал угрызений совести. Время поджимало. Они, конечно, добрались до города, но впереди ещё обратный путь. Уже практически стемнело, люди спешили с работы к себе в уютные гостиные, кошки мяукали где-то в подворотнях, слышался звон стекла. Напрасная городская суета давила Чапе на голову, и он то и дело тёр себе лоб, будто пытаясь сбросить напряжение. Петляя между всеми этими каблуками и шляпками, они неожиданно для самих себя выплыли на относительно тихую улочку. Горожан здесь было уже не так много, а те, что встречались, шли гораздо размереннее и спокойнее. По левую руку от ребят тянулись большие стеклянные витрины, какие-то дворики, и высокие столы с полупьяными мужчинами, которые громко смеялись и сплёвывали прямо на тротуар. Не замечая голов, которые то и дело на них поворачивались, Лёха шёл прямо. Он знал эту часть города. Именно здесь они с семьёй покупали Чапе школьную форму. Подросток даже помнил вывеску над мастерской: “Швея и я”. Именно её можно было разглядеть в конце улицы, которая обрывалась резким т-образным перекрёстком.

Если пойти от него вправо, можно увидеть небольшой парк, за которым виднелась железнодорожная станция. А вот уйдя влево, братья добрались бы до магазина, в который Лёха так стремился попасть. Поэтому он, не раздумывая и уверенно ориентируясь, повернул в нужную сторону. Чапе дышалось легче, чем раньше, и он немного расслабился. Несмотря на зажжённые фонари, до заката оставалось ещё какое-то время, так что пока не стоило задумываться о темноте слабо знакомого города. Мальчик немного замедлил шаг, но при этом сохранял Лёхин темп. По дороге он разглядывал сменяющие друг друга дома. Они были такими же большими, как он их запомнил. Высокие, местами в пять этажей, они нависали над ним своим бежевым окрасом и миллионами окон. В некоторых из них уже был свет. Народ, добравшийся до квартир, по инерции суетился, готовя себе ужин, отчитывая детей за непослушание и проверяя, есть ли в кране горячая вода. По асфальтовой дороге, гудя, проезжали машины, в которых уставшие мужчины мельком оглядывали братьев, не придавая им абсолютно никакого значения. Только один водитель весело посигналил, от чего Чапа непроизвольно вздрогнул. Тем не менее, город устал. Путники устали не меньше. Но всё же, мальчик находил в себе силы улыбнуться женщине, продающей квас прямо из бочки, парой движений погладить проходящую мимо собаку и без нужды сорвать листья с растущего на пути дерева. Как они дошли до магазина кройки и шитья, Чапа не запомнил. Для него остановка брата стала полной неожиданностью. Закатывающееся солнце направляло лучи прямо в витрину, отчего внутри ничего не было видно. Лёха сложил руки козырьком и прилип к стеклу. Не сказать, что это помогло. Тогда он дёрнул дверь на себя и вошёл. Чапа юркнул за ним.

Магазин был очень небольшим и от того тесным. За прилавком к стене были прибиты полочки, на которых размещался самый красивый и дорогой товар — швейные машинки разных цветов и размеров. В витрине перед кассой под стеклом приветливо переливались нити всевозможных оттенков, иголки различной длины и инструкции по вышиванию. Продавец был худосочным мужчиной с аккуратной седой бородкой и заметной залысиной. Когда братья вошли, он удивлённо на них посмотрел, но ничего не сказал.

— Здравствуйте! Нам бы нитки, — отрапортавал Лёха. — Добрый вечер, юноша. А вам для чего? — В смысле? — Ну как же, позвольте. Нитки бывают хлопковые, шерстяные, льняные, шёлковые, гобеленовые. Или, например, вискозные. — Какие? — Вискозные. Чтобы вышивать узелками, понимаете? — мужчина посмотрел на Лёху, — вижу, что они вам не подходят. — А они у вас есть? — Нет. — Мне бы просто нитки. Чтоб крестиком шить. — Молодой человек, — цокнул продавец, — крестиком не шьют, им вышивают.

Лёха оторопел. Он бессмысленно разглядывал прилавок, сдаваясь под энергией продавца. Тот между тем ни с того ни с сего решил прочесть лекцию о том, как человечество пришло к вышиванию, хотя его никто об этом не просил. Лёха пропустил начало монолога, зато Чапе было интересно.

— Когда первобытные люди стали замерзать, им понадобилась одежда. У них, конечно, такого выбора, как у нас не было, — махнул рукой мужчина, — поэтому довольствовались тем, что есть. Шкурами! Представляете? А как соединить две шкуры, чтобы получилась, допустим, жилетка? — Скотчем, — предположил Чапа. — Хорошая догадка, но скотча тогда не было. — Тогда клеем! — Жилами! То есть, сначала человек какого-нибудь гепарда — хрясь! — потом с него шкуру — оп! — и на себя. Вот так-то.

Лёха слушал вполуха. Ему было далеко не до пещерных людей. Всё равно поумирали. А он-то живой! И у него есть дело.

— А иголки? — спросил он. — О, это тоже интересно. Иглами служили кости. Так сказать, остались от ослика рожки да ножки. Хотя и рожки можно приспособить под кружку, например, а ножки — в суп. — Я имею в виду, есть ли у вас иголки? — Конечно! Вам какие? С длинным ушком? Или с тупым концом? Может, для бисера?

Подросток чуть не взвыл от досады. Как в этом всём не запутаться? Как Юля вообще решила этим заниматься?

Пока продавец развлекал Чапу рассказами про Францию Эпохи Возрождения, Лёха пытался вспомнить, как выглядела игла, которую Юля держала в руках. Кажется, она была маленькой, с узким ушком. В общем, обычная. Самая обыкновенная. Но он не видел таких на витрине. Все они были какой-то странной формы, дурацкого размера и вообще. Надо было ехать с мамой. Чёрт!

— ...а пурпуэны у французов вообще, извините. Такой вычурности себе даже испанцы не позволяли! — Пурпу...? — Эн. Это куртка такая. Или жилетка. У неё ещё сзади шнурочки были. — А-а-а, — понимающе протянул Чапа. — Будьте добры, пожалуйста, — уже не так уверенно начал Лёха, — мне нити для шить...вышивания крестиком и иголки для вышивания крестиком. — Это мы можем, — улыбнулся мужчина, — а вам? — Мне не надо, — замотал головой Чапа. — Ну, наше дело — предложить.

Когда мужчина рассчитал братьев, и они вышли на улицу, Лёха расслабился. Внутри ему всё время казалось, что мужчина потешается над ним, хотя Чапа так не подумал. Ему наоборот очень понравились рассказы про французов, и захотелось шить. Или вышивать? Тьфу. Летняя вечерняя прохлада наполняла собой воздух. Солнце ласково касалось крыш домов и широких улиц. Лёха прикинул, что в целом, они успеют заскочить ещё кое-куда.

— Чапа. — А? — Ты молодец. — Ты чего это? — Пошли.

Когда перед Чапиными глазами появился зоопарк, он старательно проморгался. Но тот не исчез, а Лёха мягко подталкивал мальчика вперёд. Радости не было предела! Большая территория зоопарка была поделена по секторам. Арктика, Европа, Африка, Америки и Родной Край. Так и было написано — Родной Край. Сначала заскочили туда. В просторных загонах паслись яки, большие животные, состоящие из одной только шерсти. Поодаль развалились громадные зубры. Один из них чесал свой бок о дерево и неодобрительно поглядывал на следящих за ним лошадей из соседнего вольера. В арктической зоне, которая почему-то начиналась следом, братья никого не увидели. Рассудили, что поскольку лето, животных перевезли в другой зоопарк, куда-нибудь в Сибирь. Зато в Америках и Европе!

Так много птиц Чапа не видел никогда в жизни! Тут тебе и известные и опасные беркуты, и черноголовые щеглы, и тупики с туканами, и даже фламинго! Мальчик решил, что фламинго будет его вторым любимым животным, после слона. Или третьим? Ведь ещё есть Половинка. Нахальные еноты свободно расхаживали по клетке, как будто подтрунивая тем самым над волками и лисицами, которые метались туда-сюда, не зная, прятаться от братьев или показать себя во всей красе. Большие хищные кошки занимались обычными для кошек делами — валялись на солнышке, вылизывались и катали какой-то мячик. Шкипер делает дома примерно то же самое, но зато эти — прям большие! Лёха шёл рядом абсолютно не торопясь. Главное было сделано. А там — будь, что будет. В конце концов, лето, можно будет переночевать на вокзале, а утром первым же рейсом вернуться домой. Он перебирал в голове сегодняшний день и тихо радовался за Чапу. Денег у него осталось ровно на билеты домой и стаканчик мороженного, который младший брат держал в руке. Оно быстро таяло, но он был настолько зачарован живностью, что замечал это, только когда сливки капали ему прямо на руку.А как же мама с дедом? А пацаны? Лёха очень не хотел никого подводить, но зато можно будет получить по шапке и со спокойной совестью позвать Юльку на танцы. То-то она обрадуется, когда он к ней завтра придёт! Внезапно Чапа схватил его за руку и резко куда-то потащил. Мимо забавных мартышек и грозных горилл, мимо маленьких лемуров и вороватых макак. Они зашли в отдельное здание, которое располагалось прямо на территории зоопарка. За высокой железной оградой, в тени, стоял он. Предел Чапиных мечтаний — громадный серый африканский слон. Чапа чуть ли не вопил от восторга. Так и застыл с Лёхиной ладонью в руке. Незаметно для него самого, улыбка от уха до уха растянулась на лице. Слон между тем не делал ничего. Он только глядел на небольшую группу людей, окруживших вольер и перетаптывался с ноги на ногу, будто стесняясь выступать. Но среди незнакомцев он увидел знакомую физиономию. Подойдя поближе, гигант протянул хобот в сторону Чапы, и тот уже было предложил ему доесть своё мороженное, но Лёха запротестовал. — Ты что? У него ж диета! Подросток выхватил стаканчик и одним махом его проглотил. Голова резко заболела, зато у Чапы теперь не было соблазна делиться со слоном тем, что тому не положено. Чапа протянул африканскому приятелю пустую руку и осторожно погладил его по хоботу. Тот был шершавым и теплым. Мальчик гладил животное и не мог поверить в происходящее. Узнал! Он узнал! Постояв так немного, слон, видимо, утомился и отошёл от прутьев. Зато он снова повторил свой номер с поливанием! Толпа отпрянула, как и в прошлый раз, а Чапа стоял и хлопал в ладоши. Потом слон горделиво прошёлся по вольеру и принялся за еду. Он ел, глядя на Чапу, и тому казалось, что слон ему улыбается. Долго же они там пробыли. Зоопарк закрывался, на улице стояла непроглядная тьма. Охранник был строг, когда объявил о закрытии, но потом похлопал Чапу по плечу, признавшись, что этот слон и его любимый тоже. Мужчина пригласил мальчика приехать в следующий раз пораньше, чтобы у них было больше времени. На том и распрощались. Когда они вышли за территорию зоопарка, Чапа светился ярче уличных фонарей. День был замечательный! Ну и пусть, они попали под дождь, зато вон! А ещё..! Мальчик пересказывал Лёхе события, произошедшие за сегодня, будто брата с ним не было. Когда ворота закрылись, и охранник, позвякивая ключами, ушёл, путешественники продолжали стоять у стен зоопарка.

— Молодые люди! — раздался голос, — вы что здесь делаете?

Лёха обернулся и увидел перед собой милиционера. Тот стоял, скрестив руки на груди, и внимательно их рассматривал.

— Да мы, вот, — запинаясь, ответил Лёха, — из зоопарка. — Вижу. Зовут вас как? — Меня — Лёха, а это — Чапа. В смысле, Паша. Павел. — Проедемте-ка. — Куда? — испугался подросток, — я никуда не поеду. У меня брат, вот. — Так и брат поедет, — успокоил милиционер.

Лёху охватила паника. Посадят! Точно посадят! А за что? А за то, что из дома убежал, да брата прихватил. И вместо танцев будет что-то совсем другое. Страшное, чёрное. Он побледнел и крепко сжал зубы, чтобы не выдать себя. Но видимо, получилось так себе, потому что мужчина заулыбался и аккуратно спросил.

— Вы знаете, как родители беспокоятся? — Как — родители? — А вот так. Сижу себе сегодня, никого не трогаю. И тут — звонок. Священник, Сергий. Говорит, Миша! Тут два ребятёнка в город идут. Боязно за них, как бы чего не случилось. Ну, я давай выяснять, что да как. Сергий мне и про зоопарк сказал, собственно. Так что, полезайте в машину, домой вас отвезу. — Домой? А тюрьма? — Успеется, — захохотал Михаил.

Дорога домой заняла от силы час. Пока ехали, Чапа во второй раз пересказывал милиционеру историю их путешествия. Но если про кладбище он упоминал вскользь, то вот про слона и фламинго осыпал мужчину подробностями. Лёха всё время молчал, сжимая в руке драгоценный подарок. Ему казалось, что нет ничего важнее, чем пригласить на танцы девочку, которая пока ещё не очень уверено вяжет. Или вышивает. Да вообще, какая разница? На крыльце уже ждал дед. Суровый и молчаливый. Лёха с Чапой вылезли из машины, распрощались с Михаилом, и медленно подошли к старику. Лёха потупил взгляд, проходя мимо и почувствовал острую боль ниже спины. Взвизгнув от внезапности, подросток ощутил ещё один хлёсткий удар. Дед снова промочил лозину в ведре с водой и повторил процедуру.

— Ты что, совсем? — орал он, — ушли вдвоём! Куда? Когда? — Ай, деда! Ну всё ж нормально! — Молчать! А ну!

На шестой или седьмой удар, когда рука старика устала, а Лёхины ладони раскраснелись из-за попыток прикрыться, наказание было закончено. Дед сел прямо на ступеньки и достал сигарету. — Черти! — Деда, ну прости, — протянул Чапа, которому, кстати, не влетело. — Да что прости! Вам ещё с мамкой разбираться. Она аж поседела за сегодня. Ну ладно мальчишка, но ты-то взрослый человек, Лёх! Мы же разговаривали с тобой. — Разговаривали, — Лёха со вздохом опустился рядом, стараясь сесть так, чтобы не задеть следы на мягком месте. — Я же просил. — Просил. — И, главное, пацанов врать заставил. А они ж врать не умеют. По Димке-то всё видно было. — Ну, я же для дела. — Дело! Он для дела! — дед вздохнул, — ко мне, когда почтальонша наша прибежала, с криками, что из милиции звонят, я аж присел. А вас нет! — Тебе Михаил звонил? — Звонил. Говорит, в зоопарк идёте. На слона смотреть. Чапа вздохнул и подковырнул носком землю. — Прости. — Та, — отмахнулся старик, — как погуляли? И Чапа в третий раз завёл свою шарманку. И рассказал про всё, про всё. Как заблудились, как страшно было на кладбище, как Лёха раздобыл еды после дождя, как в город добрались. И что люди делали нитки из шкур, и что зубры, они, как яки, но не совсем, и про фламинго. И про слона. Пока он всё это расписывал, никто не заметил, как мама вышла из дома. Она тронула Лёху за плечо и увела его подальше. О чём они разговаривали, Чапа не знал. И никогда не узнает. Но после этого мама вышла заплаканная, а Лёха пулей выскочил со двора. Мать присела рядом с мальчиком и крепко его обняла. Чапа сначала смутился, а потом так крепко сжал её в объятии, что дед уж было принялся их разнимать. Все втроём пошли пить чай. А под дверью пробежала толстая зелёно-коричневая ящерица. Лёха летел по деревне. За сегодня он на всю жизнь усвоил две вещи: семья — это подарок, и как же он их любит. Добежав до знакомой калитки, он со всей силы заколошматил в дверь. На шум вышла бабушка, но увидев, кто пришёл, позвала Юлю. Та неуверенно открыла дверь и обомлела. Лёха держал в руках набор ниток и иголок, переминаясь с ноги на ногу и глупо улыбаясь. — Лёша...Спасибо! — Пошли на танцы! — выпалил подросток. — Чего? Ты ж не хотел. — А вот теперь захотел, — он схватил её за руку и заглянул в глаза, — пошли, а? Вместе!