Две сестры

Глава 1

Карельский лес, как призрачный некрополь, в него войдёшь — и звуки замолкают. Лишь мох ложится пóд ноги, как шёпот тех, кто пути обратного не знает.

Деревня стояла на пригорке, а лес начинался сразу за огородами – сосны, покрытые мхом полянки, заросли черники. Василина, Лина для своих, приехала субботним утром и поселилась у Зинаиды, дальней родственницы, которую видела последний раз на похоронах бабушки.

Дом был старый, отнюдь не новомодный «коттедж», обычный деревенский – с печкой, скрипучими деревянными полами и запахом сушёных трав. Лина разложила вещи в дальней комнатке. Повесила на спинку почти антикварного «венского» стула, невесть как попавшего в карельскую глубинку, джинсы, пару футболок и лёгкую стёганую курточку. Положила на стол, покрытый белой скатертью с мережкой-кисточкой понизу, книжку в бумажном переплёте (но Лина была уверена, что читать её всё равно не будет). Сняла с запястья мужские часы на широком кожаном ремешке, затянутом до самой последней дырочки (она заводила их каждое утро, хотя часовой механизм был с автоподзаводом – от движения руки). Часы улеглись на стол рядом с книжкой.

Дома Лине не сиделось. Она зашла в светёлку, нашла там пару пластиковых ведёрок из-под майонеза, ещё в прошлой жизни купленного в «Выручалочке». Положила в рюкзачок пластиковую бутылку с колодезной водой и пару пирожков с рисом и яйцом, накануне испечённых Зинаидой.

– Ты куда собралась-то? – спросила Зинаида, увидев Лину, выходящую за ограду.

– За земляникой.

– Далеко не ходи. За нижний овраг не суйся. Там место глухое.

Лина кивнула, не переспросила. Она ещё с детства от бабушки знала про это «глухое» место. Да и вообще, она мало о чём спрашивала в последние месяцы.

Лес встретил её душным вязким теплом и тишиной. Пахло разогретой хвоей, где-то вдали куковала кукушка. Лина шла знакомой тропой. Они ходили сюда с братом в той самой прошлой жизни. Он нёс рюкзак, она – два ведёрка из-под майонеза. Брат говорил, что земляника самая сладкая там, где солнце ложится на траву особенным пятном. Лина теперь не могла вспомнить, каким именно. Помнила только, что брат всегда возвращался с полным ведёрком, а она – с половиной.

Теперь она шла одна. С двумя ведёрками. Одно себе, второе... чтобы было.

Ягоду Лина нашла через полчаса. На знакомой поляне с большим замшелым валуном, притащенным ледником в незапамятные времена. Поляна была не очень большая, а земляника на ней – тёмно-красная, почти чёрная, крупнее обычной. Лина села на корточки и начала собирать ягоду. Механически. Иногда отправляла одну-две земляничины в рот. Пальцы – липкие от сока. В ушах – далёкий гул трассы. Где-то за лесом люди ехали по своим делам, шла обычная жизнь.

Лина потянулась за крупной ягодой у самой земли. Какая-то колючая веточка, сухая и острая, царапнула указательный палец. Лина инстинктивно отдёрнула руку. Капля крови упала на траву.

Гул трассы оборвался. Мгновенно. Так бывает, когда выключаешь вполголоса бубнящее радио. Кукушка тоже умолкла. Воздух стал густым, каким-то зябким, почти осенним. Запахло сырой землёй, дымом костра, а ещё почему-то солёной водой, как на берегу моря, хотя никакого моря рядом не было и быть не могло.

Металлический армейский жетон, висевший на кожаном шнуре под футболкой, стал тёплым. Лина вытащила его и подержала в ладони. Действительно, тёплый. Обратно под футболку прятать не стала. Потом поднялась и осмотрелась по сторонам. Лес вроде тот же – сосны, мох, трава, папоротники. Но деревья стали тоньше и выше. И солнечный свет падал иначе – скошенный, поздний, как на исходе лета.

Лина не испугалась. Скорее, её посетило чувство узнавания, дежавю. Она как будто вспомнила, что так уже было когда-то.

За валуном кто-то плакал. Тихо, почти без звука – так плачут, когда вроде бы больше нет сил плакать. Лина подошла к валуну, обошла его.

На мху, опираясь спиной о камень, сидела женщина. Молодая, примерно ровесница Лины. Вылинявший, некогда густо-синий сарафан из домотканой шерсти, под ним – льняная неотбеленная рубаха. На груди – две большие овальные фибулы из жёлтого металла, соединённые ниткой бус. Две уложенные венчиком светлые косы перехвачены плетёной шерстяной тесьмой.

Перед женщиной – маленький костёр. Рядом – глиняный горшок. Около него – нож с потемневшей деревянной рукоятью, какой-то деревянный же обломок, похожий на часть черенка лопаты, а на полотняном лоскуте — серебряная подвеска, отдалённо напоминающая короткий тупой наконечник стрелы, и кусок янтаря, шероховатый, полупрозрачный. Женщина перебирала эти вещи пальцами и плакала. Почти беззвучно, как плачут от усталости, от бессилия, когда ничего больше нельзя сделать.

Лина сначала остановилась, а затем подошла к плачущей женщине. Та подняла глаза, увидела Лину, внимательно её оглядела – треккинговые ботинки, светло-голубые джинсы с модной некогда прорехой выше колена. Взгляд незнакомки скользнул вверх и замер на том месте, где на груди, обтянутой трикотажной тканью футболки, лежал прямоугольный армейский жетон.

Женщина долго смотрела на жетон. Потом перевела взгляд на второе ведëрко в руке Лины, пустое. Ничего не сказала. Просто показала сначала на вещи рядом с горшком, затем на себя, а потом махнула рукой в направлении юго-востока.

— Мой брат.

Лина поняла её без слов – не головой, а сердцем. И кивнула. Женщина снова посмотрела на жетон. На буквы, которых не знала и не могла прочитать, и снова на Лину. В её взгляде читалось всё: горе, бессилие, усталость и вопрос, опять-таки понятный Лине без слов.

— Твой тоже?

Лина кивнула и опустилась на мох рядом с незнакомкой.

Так они и сидели на мху – две женщины из разных эпох – и молчали. Пахло зрелыми травами, костровым дымом, немного сосновой живицей и ещё чуть-чуть — сладковатым женским потом. Где-то далеко снова закуковала кукушка.

Женщина повернула голову и едва слышно произнесла что-то на своём языке. Смысл вопроса, однако, до Лины дошел:

— Его имя?

Лина сжала жетон в руке, потом раскрыла ладонь и хрипло произнесла:

— Александр.

Это слово далось ей с трудом. Как будто она говорила на давно забытом наречии.

Женщина ничего не ответила, потянулась к Лине, взяла жетон из её руки, подержала в своей ладони. Потом протянула Лине горсть спелой земляники – той самой, почти чёрной. Лина взяла одну ягоду, положила в рот – кислая, с привкусом железа – и закрыла глаза...

Жара. Еле слышно кукует кукушка. Где-то далеко, за лесом, гудит фура.

Лина сидит на мху, оперевшись спиной о шершавый валун. Рядом — оба ведёрка. Полные. Земляника спелая, тёмная, налитая, тяжёлая. В правой руке – кусок янтаря, полупрозрачный, шероховатый, тёплый. А жетон под футболкой – непривычно холодный. Просто кусок металла.

Лина встаёт. Идёт к дому Зинаиды. Тропа под ногами та же самая, покрыта свежей мелкой травкой, пробивающийся сквозь твëрдую лесную почву с мелкими камнями. Запах разогретой хвои щекочет нос. Где-то за деревьями кукует кукушка...

Вечереет. От реки тянет прохладой. Лина сидит на крыльце. Подходит Зинаида и ставит рядом с ней большую белую кружку, над которой тонко вьëтся пар. Чай с мятой.

– Много набрала-то?

– Хватит. На этот раз хватит.

Зинаида кивает, будто понимает. Может, и понимает. А Лина сжимает в кармане лёгкой стёганой курточки шершавый кусок янтаря. И впервые за долгое время смотрит на юго-запад без боли. Просто смотрит. Как смотрят на уплывающую за горизонт тучу. На то, что ушло и больше не вернётся.