Двадцать три пятьдесят девять

Глава 1

00:00

Я проснулся от того, что сердце затрепетало и заверещало как придавленная сапогом мышь, а потом остановилось. На несколько секунд. На несколько сраных беззвучных секунд. А потом так двинуло в рёбра, что они хрустнули и казалось, сейчас, обломки пробьют кожу на грудине. В висках пульсировала боль, расширенные зрачки пронзил ослепительный свет, от болевого спазма всех этих палочек и колбочек. И я понял - всё. Понял и принял это, не по бесконечным результатам анализов, не по словам врача. Тело само сказало мне - конец. Подсказало сквозь холодный пот и тошноту, подкатившую к горлу.

В темноте, не зажигая ночника, я сел. Рядом спала жена, и её теплое родное дыхание впитывалось в подушку.Тишина. Обычная ночь. Часы на тумбочке показывают ровно полночь. И я точно знал, что не проживу сегодняшние сутки, что завтра, то есть уже сегодня, умру. До сегодняшнего дня целый месяц врачи разводили руками, говорили про какой-то синдром, про необычно редкую мутацию, когда организм самоуничтожиться и пожирает сам себя. Как зверь, со сломанным инстинктом пожирает своих детёнышей. Через двадцать четыре часа - конец. Дальше - распад.

Я встал и на ватных ногах прошаркал на кухню. Налил воды из-под крана. Руки тряслись, и половина стакана вылилась на пол. Вода была теплая, с привкусом хлорки. Так пахнет в морге, где хлоркой заглушают смрад тлена. Я допил остатки, запоминая этот вкус. Если ад существует, я попрошу такую же - как напоминание о том, как отвратительна жизнь чтоб не жалеть об её утрате.

Затем я зашел в туалет. Стоять не мог. Сел на унитаз. И не мог сходить, хотя мочевой пузырь был как каменный и резал как будто наполненный битым стеклом. Я просто сидел, сжимая от боли зубы, тихонько скулил, а руками сжимал край раковины. Сжимал и смотрел в стену. Белая плитка, а швы пожелтели. Я в очередной раз вспомнил, что хотел их отбелить, даже купил специальный маркер, но так вот и не собрался. Маркер лежал в ящике уже два года. Теперь я умру, а швы так и останутся желтыми. Смешно. Я хихикнул, и этот звук в тишине показался мне чужим, отвратительным. И я снова замолчал.

Преодолевая слабость, раздевшись, я залез в ванну и встал под душ. Повернув до отказа кран, включил холодную воду. Вода была ледяная, но мне казалось, что от тела идёт пар от плавящихся в огне внутренностей. Было больно от жалящих струй. Но это другая боль, отвлекающая. Я стоял под струей, тело покрывалось мурашками, но внутри горело, как будто кислота, разъедала его изнутри. Разъедала мышцы, сухожилия, кости. Я смотрел на свои руки. Вены синие, вздутые как провода. Вся кожа по изможденному телу, желтая как пергамент, натянулась. И я чувствовал, что под ней что-то булькало, двигалось. Я представил, как через пару десятков часов это всё остановится. Кровь перестанет течь, застынет. Сердце, мелко судорожно затрепетав, замрет. Мозг отключится.

Выйдя из душа мокрый, стуча зубами, я поглядел на свое отражение в зеркале.Оттуда на меня смотрела восковая маска, чужая. Или моя, но уже посмертная. Жена все еще спала. Я на цыпочках, босиком подошел к ней. Даже во сне, с приоткрытым ртом, слегка похрапывающая, она была красивой. Я хотел разбудить её, сказать об этом, обнять. Но не мог. Потому что если бы я её разбудил, я бы разревелся. А я не хотел плакать при ней, не хотел быть слабым. Я умирал, но это было моё поражение, моя личная проблема. И видеть, как я проигрываю, не должен никто.

04:00

Сплошная чернота за окном начала сереть. На продавленном диване, в зале, я лежу, уставившись в белеющий потолок. Телевизор на стене работает без звука. На экране мелькают знакомые и незнакомые лица, открываются рты, шевелятся губы, кто-то, ощерившись, хохочет. Но в моих ушах только ритмичное тиканье часов на стене. Тик. Так. Тик. Так. Этот тик-так как набат разрывает голову. Каждый мельчайший поворот шестерёнок отрезает кусок моей жизни. Микроскопический, незаметный как песчинка, но окончательно безвозвратный.

Я попытался представить, как умру. Внезапно, как будто выключат свет? Сердце остановится, и я просто погасну, как лампочка? Или медленно? Начну задыхаться, хватать воздух ртом, а воздух не пойдет, и я буду биться в судорогах как пойманная и выброшенная на берег рыба? А мозг будет отчаянно вопить и вымаливать еще минуты, секунды жизни?

Собрав все силы я поднялся, и прокрался на кухню. Прикрыв за собой дверь открыл окно и, вытащив из пачки сигарету, прикурил дрожащими руками. Вдохнул, вгоняя дым глубоко в легкие. Дым обжег горло, и я закашлялся - громко, хрипло, так, что в груди что-то захлюпало. Я посмотрел на окурок. Подумал - последняя сигарета. Затянулся. Нет, не последняя. Сейчас докурю, а потом ещё одну. И еще. Потому что я захотел сжечь все легкие к чертям собачьим, чтобы этот процесс ускорился.

Ночной город за окном спал. Фонари тускло желтели, пустые улицы блестели от ночной росы. Где-то заливалась лаем свора бродячих псов. Надрывно, до рвоты. Возможно этот озлобленный звериный ком лает на меня. Собаки чуют смерть и отгоняют её лаем, а когда она рядом - воют. Я прижался лбом к стеклу. Оно тут же запотело от дыхания. Я нарисовал пальцем круг. А внутри круга - крест. Символично, да? Похороните меня, ребята, только не «за плинтусом». Я криво улыбнулся.

Я прикрыл глаза. Вспомнилось детство. Далёкое безвозвратно ушедшее время. Последнее лето перед школой, перед первым классом. Мы с соседскими пацанами с помощью картонной коробки и палочки с привязанной верёвкой поймали во дворе воробья. Он, засунутый в найденную на помойке клетку для попугаев, бросался в разные стороны, пытаясь выпорхнуть на свободу, но железные прутья равнодушно отбрасывали его вновь и вновь. На следующий день воробей лежал в клетке. Мёртвый. Я открыл глаза и вздохнул. Воспоминание рассыпаются, как песок, оставив только черное раздражение. Стекло запотело снова, и мой рисунок исчез.

08:00

Я услышал её шаги, но не смог встать. Просто сидел и смотрел, как жена выходит из спальни, зевая, в наброшенном халате, с растрепанными волосами.

- Ты чего не спишь? - спросила она.

- Не хочу.

- Ты бледный.

- Я знаю.

- Температуру мерил?

-Не надо.

Она подошла и положила ладонь мне на лоб. Ее рука была теплой, мягкой. Я почти застонал от этого прикосновения - так хотелось прижаться к моему родному человеку, зарыться лицом в пряди ее, не расчёсанных после сна волос, забыться.

- Вроде нет, - сказала она. Ты завтракать будешь?

Я пожал плечами. Странный жест, ни да ни нет. Она пошла на кухню, загремела посудой. Я слышал, как она режет хлеб, стуча ножом по разделочной доске, как скворчит и стреляет маслом яичница на сковороде. Обычные звуки. А теперь самые страшные звуки в моей жизни. Потому что они говорили о том, что мир, после меня, продолжится. Жена живет, и будет жить своей жизнью, а я уже был мертв.

Я сел за стол. Она поставила передо мной тарелку. Яичница из двух яиц, два ломтика помидора, хлеб, масло в маслёнке, чай. Я смотрел на еду, и меня тошнило. Физически, реально, к горлу подкатывало.

- Я не голоден, - сказал я.

- Съешь хоть кусочек.

Я взял вилку, ткнул в желток. Желток вытек, оранжевая лужа. Как желчь. Я смотрел на неё не отрываясь, пока жена не убрала тарелку.

- Послушай, - сказал я, глядя ей в глаза. - Если меня не станет, ты не вини себя. Ты тут не причем.

- Прекрати, - перебила она. - Что за разговоры с утра?

- Просто запомни.

Она посмотрела на меня с испугом. Так смотрят на сумасшедшего, который вдруг, среди улицы начинает кричать про инопланетян.

- Ты выпил? - спросила она.

- Нет. Я просто говорю.

- Ты меня пугаешь.

Я неловко встал. Стул отодвинулся с противным скрипом. А я так хотел сказать ей правду. В своей секундной слабости вывалить это на неё, как ведро с помоями. Чтобы она тоже испугалась, чтобы ей стало так же хреново, как мне. Я еле сдержался. Зачем портить ей день? Через десяток или чуть больше часов она узнает сама. Когда я буду лежать с открытым ртом и пустыми глазами.

Я вышел из кухни, надел куртку, сунул ноги в ботинки.

- Я пройдусь.

- Илья! - крикнула она. - Илья, стой!

Но я уже закрыл дверь и начал спускаться по лестнице.

10:00

Я медленно шел по улице. Город жил своей жизнью. Основной поток людей спешивших на работу уже спал. Час пик прошел. В этот час пенсионеры штурмовали супермаркеты, пытаясь сэкономить на десяти процентной скидке. Редкие прохожие шли, отрешившись от всего и таращась в телефоны. Мамы с колясками сидели на скамейках парка, и пили кофе из бумажных стаканчиков. Я шел среди них, но чувствовал себя призраком. Я - уже мертвец. Моя кровь внутри тела разлагалась заживо, мои клетки уничтожали друг друга, а эти люди шли мимо и даже не оборачивались.

Я зашел в попутную аптеку с зелёным крестом на входе и купил упаковку кеторола. Зачем? Хотел заглушить боль в груди. Она нарастала с каждым вздохом. Сначала чуть ноющая, потом острая, пронзившая плечо и отдающая в челюсть. Я разжевал сразу четыре таблетки прямо в аптеке, запив водой из купленной здесь же бутылки Ессентуков. Вкус металлический, противный.

Выйдя из аптеки, я медленно побрел на набережную. Мутная ввода не торопясь тащила вниз по течению радужные пятна мазута, пустые пластиковые бутылки и прочую мерзость. На том берегу строился очередной человейник. Крутили шеями башенные краны, грохотали бульдозеры и экскаваторы. Я оперся на перила. Ветер дул в лицо, холодный, сырой. Подумалось: "Если я прыгну сейчас, всё закончится быстрее". Но в этот же момент я испугался своей мысли. Я не хотел умирать. Хотел жить. Так хотел, что заскрипел зубами, почти дробя их. Хотел жить до истерики, до проклятий на всё что меня окружало, проклятий на этот предавший меня мир.

Я снова прикрыл глаза, это становилось привычкой. Я подумал что всю жизнь чего-то ждал. Ждал, что станет лучше жить. Не стало. Ждал, что пойму что-то в жизни. Не понял. Была работа, которую я ненавидел. Были друзья, которые куда-то исчезли. Только жена осталась. И мать, которая жила далеко и звонила раз в неделю. И это всё. Это был весь мой мир. Ни детей, как говориться, ни плетей. Теперь и ждать нечего.

Я достал телефон. Набрал номер матери.

- Алло, сынок? - голос у неё был тонкий, старческий, с дребезжанием.

- Мам, - сказал я. - Я просто так звоню. Скучаю.

- Ты заболел? Голос у тебя какой-то...

- Нет, мам. Всё хорошо. Как ты там?

Она начала рассказывать про свою соседку, что сына на войну проводила - "вернется Коленька, с деньгами, дом подправим, машину купит себе, заживем». Про кота, который влез на дерево. Про погоду, про урожай. Я слушал и сжимал трубку всё сильнее и сильнее, так что пальцы побелели. Хотелось запомнить каждое слово матери. Каждое её "ну ты и балаболка", когда я через силу пытался шутить. Её смех. Потому что это было последний раз. Я знал это.

- Ладно, мам. Пока.

- Пока, сыночек. Звони чаще.

Я сбросил звонок. И разрыдался. Прямо на набережной. Прижавшись лицом к мокрому холодному бетону перил, я выл как пёс. Мимо шли люди и смотрели на меня кто с жалостью, кто с недоумением, кто с брезгливостью, с осуждением. А я плакал. Долго. Дома я не мог позволить себе плакать. На улице - да. Здесь никто меня не знал. Здесь я мог быть слабым.

14:00

Я вернулся домой. Жена сидела на кухне. Перед ней пепельница, полная окурков. Она не курила. Но сейчас курила.

- Ты где был? - спросила она. Голос дрожал.

- Гулял.

- Ты не хочешь что-то сказать?

- Нет.

Она подошла ко мне. Обняла. Я почувствовал запах её духов, который всегда очень любил. Сейчас этот запах смешался с запахом сигарет. И меня снова затошнило. Я отстранился.

- Извини, - сказал я. - Устал. Пойду лягу.

Я опустился на диван.

Внутри всё болело. Будто меня переехал грузовик. Я еще дышу, но уже не могу шевелиться расплющенный в лепёшку. Я повернул голову и увидел на журнальном столике книгу. Детектив, который пытался читать почти две недели. Теперь я никогда не узнаю, кто убийца. И это разрывало меня даже сильнее, чем боль в груди.

Я услышал, как жена с кем-то говорит по телефону. Может с подругой, может с тёщей. Я слышал, как она плачет. Как шепчет "Мне кажется, он сходит с ума. Я боюсь. Я не знаю, что делать". Сквозь гипсокартонную перегородку, я слышал каждое её слово. Со вспыхнувшей злостью мне хотелось вскочить, выхватить трубку и заорать: "Я умираю, сука! Я умираю, а ты думаешь, что это шизофрения?!"

Но я не встал. А просто лежал и слушал.

18:00

Боль стала невыносимой. Она переместилась в живот. Жжение, рези, спазмы. Я дополз до ванны, заперся и рухнул на пол. Прижав колени к груди. Рычал. По-звериному. Жена стучала в дверь.

- Илья! Открой! Илья, я вызову скорую!

- Не надо! - прохрипел я. - Не вызывай!

Я не хотел, чтобы меня спасали. Потому что знал - бесполезно. Врачи скажут то же самое, что уже сказали. И тогда она узнает правду. А я не хотел, чтобы она знала. Я хотел, чтобы последние часы её жизни со мной были нормальными. Пусть она злится на мое глупое поведение, пусть думает, что у меня кризис среднего возраста, шизофрения, наконец. Но не жалеет меня. Не смотрит жалостливыми глазами, как на умирающую собаку.

Покрываясь липким потом от боли и напряжения я поднялся с пола открыл кран и сунул голову под воду. Ледяная, как и утром. Она немного притупила боль. Шатаясь, посмотрел в зеркало. На меня смотрел старик. С мокрыми волосами. Серое лицо. Запавшие глаза. Губы белые. Я не узнал себя. Я провел рукой по щеке - кожа обвисла, как у трупа. "Труп", - подумал я. - "Я уже труп. Я пока хожу, дышу и разговариваю, но я труп".

Я вышел из ванной. Жена, с мокрыми, набрякшими глазами стояла в коридоре, прижимая к груди кухонное полотенце.

- Я вызову врача, - твердо сказала она.

- Не надо. Мне нужно просто побыть одному.

- Илья, я боюсь, - прошептала она.

- И я боюсь.

Я прошел в спальню. Запер дверь. Сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Сердце билось часто и беспорядочно, как запертый в клетке воробей из моих детских воспоминаний. Тогда мы просто вытряхнули птицу из клетки и за играми сразу забыли о ней. Эко дело, для деревенских пацанов, которые с детства видели как режут скотину начиная курами и заканчивая здоровенными быками.

Время тянулось медленно. Каждая минута была вечностью. Но их оставалось всего триста шестьдесят.

22:00

Осознав себя вновь, я понял, что опять лежу на полу. Боль куда-то ушла, забилась в угол. Стала фоном - как тиканье часов, к которому привыкаешь и перестаешь замечать. На смену ей пришло странное спокойствие. Апатия. Мне стало на всё, всё равно.

За запертой дверью были слышны всхлипывания жены. Я представил, что она сидит на полу в коридоре и плачет. Я подумал, почему на полу? И я, и она на полу. Есть ведь в квартире стулья, всякие пуфики. Мысль пришла и ушла, не задев чувств. Мне было безразлично. Я не мог чувствовать, не мог переживать. Эмоции отключились, как будто кто-то их вырубил, разъединив клеммы рубильника.

Я начал думать о том, что меня похоронят. Наверное, в том костюме, который висит здесь в спальне в шкафу. Мы с женой ездили его покупать вместе к свадьбе друга, три года назад. Я никогда больше его не надену. Или нет, надену, но уже мертвым. Конечно, он будет великоват, я сильно исхудал за время болезни, но думаю, его подошьют на скорую руку. Новый точно покупать не будут. Гроб. На гроб, наверное, не поскупятся. Во всяком случае, не купят уж самый дешевый из прессованной бумаги.

Запах земли. Черви. О, черви. Я представил, как черви едят мои глаза. Это было отвратительно. Но я не мог остановиться. Я прокручивал в голове процесс разложения. Жир, который превращается в слизь, кожа, которая отходит от мышц, кости, которые белеют. Я не боялся. Чувств не было.

Наоборот. Представляя это, я засмеялся. Дико, истерично, захлебываясь. В коридоре испуганно затихли всхлипы.

- Илья? - голос жены был тихим и испуганным. - Илья. Что с тобой?

- Я... - я не мог договорить, смех душил меня. - Я думаю о том, как меня съедят черви.

- Ты больной, - сказала она и заплакала еще сильнее.

- Да. Больной. Приятно познакомиться.

Еще всхлипывая от отступавшей истерики я лег на спину раскинул руки и уставился в потолок. Он был белым, с мелкими трещинками по штукатурке. Потолок стал единственным свидетелем моего страха. Молчаливым, тупым, бесчувственным и оттого ненавистным свидетелем.

23:50

Осталось десять минут.

Я чувствовал, как меня покидают силы. Воздух входил в грудь с трудом - легкие работали на износ, хрипели, булькали. Я уже не мог встать. Ноги отнялись. Руки онемели. Я лежал всё также на полу в спальне, под дверью хлюпала слезами жена, она не уходила.

- Прости меня, - прошептал я. Она не услышала. - Прости, что я не сказал тебе. Прости, что я трус.

Господи. Если бы кто знал, как я хотел позвать её. Хотел, чтобы она вошла, бросилась ко мне, взяла за руку, прижалась к моей груди. Я хотел умереть, чувствуя тепло её рук, её дыхание, её запах. Но не позвал. Потому что если бы позвал, я бы увидел её лицо. Лицо, когда она всё поймет. Увидел этот ужас, это горе. И моё последнее воспоминание о ней будет не как о единственном в мире любимом человеке, а как о сломанной кукле. Нет. Лучше так. Пусть она помнит меня живым. Хоть странным, хоть сумасшедшим, хоть эгоистом, но живым. Да и как бы она вошла. Дверь то заперта.

Я в последний раз закрыл глаза. Внутри распластанного тела разрасталась пустота. Не боль, а именно пустота - мягкая, густая, как смоль. Каждый вдох приносил свет, каждый выдох множил тьму. Тьма заливала меня изнутри всё больше и больше. От пальцев ног и рук к сердцу, от сердца к горлу, от гола к мозгу.

Воздуха. Я широко открыл рот, чтобы вдохнуть, но вдохнуть не смог. Воздух был слишком тяжелым. Слишком плотным. Каменным.

"Ну вот", - подумал я. - "Всё".

В умирающих нейронах мозга, еще крутились мысли. Маркер для плитки. Купил и не использовал. Желтые швы. Книга с закладкой. Я так и не узнал, кто убийца. И жена узнает правду не от меня. Потому что я сбежал. Я трус.

А потом я перестал думать.

23:59

Соседи помогли взломать замок. Жена вбежала и увидела его.Он лежал на полу.Глаза открыты. Руки раскинуты. Как будто он упал с неба.

Она рухнула перед ним на колени, схватила его за плечи, затрясла.

- Илья! Илья, вставай!

Тишина.

- Илья!

Тишина.

Он не отвечал, на долю секунды замолчала и она. В доме стало тихо.

Женщина запрокинула голову и заскулила - по-звериному, как собака, которая потеряла хозяина. Этот страшный звук заполнил весь дом, разбился о стены, вылетел в окно и растворился в ночной темноте.

Часы на стене продолжали отмерять время. Тик. Так. Тик. Так.

00.00

Двенадцать часов ночи. Наступил новый день. А его уже в нем не было.

Она сидела рядом с ним, гладила его холодную руку и как молитву повторяя его имя. Вспоминала, как он каждое утро варил ей кофе и приносил в постель со словами "Дети! В школу собирайтесь, петушок пропел давно...", а теперь не будет. И совсем не думала о пожелтевших швах на плитке в ванной комнате.