Душа

Душа

Душу он решил отдать в начале ноября, в четверг, когда пришёл вечером с работы и понял, что ему ничего не нужно. Свет он включать не стал, сел в темноте на табуретку в прихожей, не снимая куртки, и просидел до ночи, слушая, как у соседа за стеной бубнит телевизор. На кухне лежал купленный в понедельник хлеб, к которому он так и не притронулся, а календарь на стене всё ещё был открыт на июле. Умирать он не собирался. Он хотел жить дальше, ходить на работу и покупать хлеб, только без того, что с июля болело у него внутри и не давало ни спать, ни думать о другом. Душа всё равно лежала у него без дела, и он подумал, что кому-нибудь она, может, пригодится, хотя что с ней будет дальше, его мало волновало. Каково это — жить без души, он не знал и не стал об этом думать. Он знал только, что с ней больше не выдержит.

Церковь стояла в конце улицы, за сквером. Он прожил рядом восемь лет и ни разу не заходил внутрь, но если отдавать душу, то начинать, решил он, надо оттуда. Как это делается, он себе не представлял, но подумал, что должен быть какой-то механизм для этого, не могло не быть. Он поднялся с табуретки, проверил, на месте ли ключи, и вышел, не закрыв за собой форточку на кухне.

* * *

Церковь была белая, с зелёным куполом, и у крыльца рос старый клён, под которым стояла скамейка. Калитка в ограде была открыта, дверь заперта, и на ней под лампочкой висело расписание служб. Он подёргал ручку, а пока читал расписание, за спиной зашуршала метла. Он обернулся. Невысокий старик в оранжевом жилете поверх ватника и в вязаной шапке сгребал листья к ограде, ветер разносил их обратно по дорожке, и дворник начинал заново.

— Закрыто, — сказал старик, не оборачиваясь. — С семи закрыто. Чего дёргаешь?

— Мне не на службу. Мне… — Он помолчал. — Мне к Богу.

Дворник довёл метлу до кучи, стукнул ею о плитку, стряхивая прилипший лист, и только тогда посмотрел на него, сощурив светлые, слезящиеся от ветра глаза.

— Ну, говори.

— Вам?

— А тут ещё кто-то есть?

Он оглянулся на запертую дверь, на пустой сквер за оградой, где над скамейками горел один фонарь, и снова посмотрел на дворника. Тот ждал, опираясь на метлу.

— Вы шутите.

— Я на работе. Говори, зачем пришёл, а то у меня ещё полдвора.

— А почему вы… дворником?

— А кто мести будет? — Дворник поддел метлой мокрый лист и отправил его к остальным. — Ты, что ли?

Он сунул руки в карманы и вынул обратно.

— Я хочу отдать душу.

— Кому?

— Вам.

Дворник почесал под шапкой.

— А мне она зачем?

— Не знаю. Мне она не нужна.

— Это я вижу. — Дворник прислонил метлу к ограде и вытер ладони о жилет. — Ну, показывай.

— Что?

— Душу. Принёс же, ну давай, показывай.

Он замешкался, не зная, как её показывают. Похлопал себя по карманам куртки и джинсов, где нашлись только ключи да смятый чек из магазина, и поднял на дворника глаза.

— Не там, — сказал дворник.

— А где?

Дворник подошёл, взял его двумя пальцами за пуговицу на куртке, повертел её и задержал палец на одном месте.

— Пыльная. И живого места нет. Ты её когда последний раз доставал?

— Не помню.

— А я помню. В июле. В середине. С тех пор так и лежит.

Дворник вернулся к метле, а он сел на скамейку под клёном. Скамейка была мокрая после дождя, и джинсы у него промокли, пока дворник мёл дорожку до крыльца и обратно.

— Так… Возьмёте? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Чужое не беру.

— Она моя. Я сам отдаю.

— Твоя, — согласился дворник. — Только тебе она не нужна, ты сам сказал, а мне от тебя её не надо. Мне надо, чтобы она была нужна тебе.

— Другие же отдают.

— Другие отдают один раз, в самом конце, и со всем, что к ней прилагается. — Дворник опёрся на метлу и посмотрел на него. — Ты помирать собрался?

— Нет.

— А чего тогда?

Он подумал.

— Я… Я не хочу больше чувствовать.

— Это отдельно не забирают, — сказал дворник. — Это к ней пришито.

Метла прошла у самых его ботинок, и он поджал ноги.

— И что мне с ней делать?

— Носить.

— Зачем?

— Затем, что твоя.

Дворник дошёл до угла, где у водосточной трубы листья набились в щель между плиткой и стеной, и стал выковыривать их черенком метлы.

— Вы каждый день так? — спросил он.

— Осенью каждый.

— А они всё равно падают.

— Падают.

— Зачем тогда мести?

Дворник выковырнул последний лист, разогнулся и посмотрел на него, приподняв брови так, что шапка съехала на затылок.

— Люди ходят. Поскользнутся.

Он хотел спросить ещё что-то и не спросил. Дворник подождал, вернулся к куче у ограды и стал подгребать к ней разлетевшееся.

— Ел сегодня? — спросил дворник.

— Не помню.

— Вот и я про то же. — Дворник замёл листья в совок на длинной ручке и кивнул на рулон чёрных мешков, лежавший на скамейке рядом с ним. — Мешок-то подержи.

Он оторвал мешок, расправил его, встряхнув, и держал, пока дворник ссыпал туда листья. Листья были мокрые и тяжёлые, пахли землёй и чем-то горьким, и мешок оттягивал руки.

— Из-за неё? — спросил дворник, не глядя.

— Вы же знаете.

— Знаю. Я спрашиваю, чтобы ты сказал.

Он перехватил мешок за края.

— Она ушла.

— Да никуда она не ушла, — сказал дворник и ссыпал в мешок ещё один совок. — Осталась, где была.

Мешок у него в руках дрогнул, и несколько листьев упали обратно на плитку. Дворник подобрал их рукой и бросил в мешок.

— Держи, крепче держи. Сыплется.

Он держал, и руки у него ныли от тяжести.

— Почему она так? — спросил он.

— Это ты у неё спроси.

— Нельзя. Она просила не писать.

— Ну вот, — сказал дворник. — Раз просила, не пиши.

— Вы же знаете почему.

— Знаю. — Дворник тряхнул совком над мешком. — Только её это дело. А твоё при тебе, пыльное.

Ветер задувал листья в открытый мешок, и он прижал его край подбородком.

— А она как? — спросил он.

Дворник подумал, глядя поверх ограды на окна дома напротив, где кое-где ещё горел свет.

— Работает, устаёт. Молчит больше, чем раньше. — Он повернулся к нему. — С тебя хватит.

Он кивнул и вытер лицо рукавом, а дворник, пока он вытирал, разглядывал совок. Собрав остатки кучи, дворник постучал совком о край мешка, вытряхивая налипшее, и выпрямился, потирая поясницу.

— А мне куда? — спросил он.

— Домой. Холодно уже.

— Я не про сегодня.

— А я про сегодня. Про завтра будем говорить завтра.

— А если она мне так и не понадобится?

— Понадобится — приходи. — Дворник забрал у него мешок, завязал узлом, подёргал, проверяя, и поставил у ограды рядом с двумя такими же. — Тогда и поговорим.

Ветер прошёл по двору, с клёна у крыльца сорвалась новая горсть листьев и легла на только что выметенную дорожку. Дворник посмотрел на неё, поднял метлу и пошёл туда.

— А к другому можно? — спросил он ему в спину и сам удивился, что спросил.

— К какому другому?

— Ну… вы понимаете.

Дворник ответил, когда домёл листья до кучи у крыльца.

— В прачечной он. У вокзала, круглосуточная. До утра там сидит, стирает.

— А он возьмёт?

Дворник посмотрел на него, и в углах глаз у него собрались морщины.

— Сходи — узнаешь. Не бойся, он не страшный. Варенье моё ест.

Он встал со скамейки. Джинсы сзади промокли до белья, и он оттянул их от себя рукой.

— А вы… — начал он и не знал, как закончить.

— Иди-иди. Мне ещё вон сколько. — Дворник достал из кармана ватника яблоко с бурым бочком. — На. Съешь по дороге.

Яблоко было холодное и пахло карманом. У калитки он обернулся. Ветер разметал кучу у крыльца, и дворник стоял над ней, опёршись на метлу, смотрел, как листья ложатся обратно на дорожку, и начинал заново.

* * *

До вокзала было двадцать минут пешком. Он шёл по проспекту, мимо прогрохотал пустой ночной трамвай, в котором у окна дремала кондукторша. Магазины были закрыты, но в витринах горел свет, и манекены в пуховиках смотрели из-за стекла на улицу. Перед вокзалом проспект поднимался на мост над путями, под которым стояли товарные вагоны и цистерны. На мосту он остановился и съел яблоко вместе с бочком, а огрызок положил на перила, потому что урны не было. Достал телефон и открыл переписку. Последнее её сообщение он помнил наизусть и перечитывать не стал. Подержал палец над строкой, где мигал курсор, убрал телефон во внутренний карман и дёрнул молнию до самого горла.

У вокзала, за углом, была пекарня. Дверь чёрного хода стояла открытой, на ступеньке курила женщина в белой куртке с рукавами в муке, и оттуда так пахло горячим хлебом, что он остановился.

— Хлеба пока нет, — сказала женщина. — В шесть откроемся.

— Так я не за хлебом.

— Все так говорят, а в шесть тут очередь до угла.

Она затушила окурок и ушла внутрь, не закрыв дверь, а он стоял и дышал хлебом, пока не замёрзли руки. Над входом в вокзал светились часы, на них было без двадцати час.

* * *

Прачечная занимала первый этаж старого дома напротив вокзала, между аптекой и шавермой. Внутри горели длинные лампы, вдоль стены в два ряда стояли машины с круглыми окошками, в некоторых крутилось чужое бельё. Он сел на пластиковый стул через один от мужчины лет шестидесяти, который разгадывал у седьмой машины кроссворд. От машин шло сухое тепло, пахло горячим хлопком и порошком, мокрые джинсы на нём начали подсыхать и стягивать колени. Мужчина был в коричневой куртке с вытертыми локтями и в кепке, очки сдвинул на лоб, а ручку держал за ухом.

— Седьмая моя, — сказал мужчина, не поднимая глаз от газеты. — Девятка свободна, если надо. Только она воду не сливает, её надо ногой пинать.

— Мне не стирать.

— А. — Мужчина вписал букву. — Тогда подождите минут сорок, у меня сушка.

— Я подожду.

Мужчина постучал ручкой по газете.

— Приток Волги, пять букв, третья «р».

— Не знаю.

— Ока не подходит, — сказал мужчина сам себе. — Мало. — Он посмотрел на него поверх газеты. — Вы от него?

— От кого?

— От дворника.

— Да. Сказал, что вы тут до утра.

— Сказал, — повторил мужчина и сложил газету пополам. — Сколько лет его знаю, а он всё такой же. Сам не берёт и ко мне шлёт.

— Вы же с ним… враги?

Мужчина фыркнул так, что газета на колене подпрыгнула.

— Соседи мы. Враги — это у вас в книжках. Он мне листья под дверь заметает, а я ему зимой машину откапываю.

— Зачем он меня к вам послал?

— Чтобы прогулялись. Пока от него до меня дойдёте, а это двадцать минут на ветру, голова проветрится. Он хитрый, только с виду простой. Мне на день рождения варенье приносит, крыжовенное, сам варит. Банку поставит на стиральную машину и уйдёт, даже чаю не попьёт. — Мужчина вписал в кроссворд ещё одно слово и поморщился. — Не то. Ладно. Что у вас?

— Я хочу продать душу.

— Продать или отдать?

Он подумал.

— Отдать.

— Тогда не ко мне. — Мужчина развернул газету обратно. — Даром не беру.

— Почему?

— Порядок такой. Душа у меня держится, только если за неё заплачено. А даром отданная уходит обратно. Утром проснётесь, а она опять при вас.

— Хорошо. Тогда продать.

— Вот. — Мужчина опустил газету на колено. — Это уже разговор. Что хотите взамен?

— Ничего.

Мужчина снял очки со лба, протёр их полой куртки и надел на нос.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Сколько я тут сижу, не бывало. — Он достал из внутреннего кармана блокнот на пружине, потрёпанный по углам, вынул из-за уха ручку и открыл блокнот на середине. — Давайте по порядку. Деньги?

— Нет.

— Можно много. Можно столько, что не надо будет ходить на работу.

— Я люблю свою работу.

Мужчина посмотрел на него поверх очков.

— Верю.

— А сколько она вообще стоит? — спросил он. — Моя.

Мужчина прищурился и вернулся к блокноту.

— Сейчас немного. Пыльная.

— А раньше?

— Весной и до середины лета я бы за неё много дал. — Мужчина постучал ручкой по зубам. — Она у вас тогда блестела.

Мужчина поставил в блокноте крестик и стал читать дальше вслух, листая страницы. После каждой он поднимал глаза на собеседника, тот мотал головой, и мужчина ставил новый крестик. Дом у моря был не нужен. Когда мужчина дошёл до здоровья и сказал, что колено, из-за которого тот прихрамывал всю дорогу от моста, можно сделать новым, собеседник пожал плечами.

— Вы видели, как я шёл?

— Я всё вижу. Работа такая. — Мужчина кивнул на его колено. — Ну так что, колено?

— Пусть болит.

— Сон? Будете спать по девять часов, без всяких снов.

— Без снов не надо.

Мужчина поднял на него глаза и задержал ручку над страницей.

— Без снов, значит, не надо, — повторил он и записал что-то мелкими буквами на полях, прикрывая страницу ладонью. — Снится?

— Иногда.

— И что делает?

Он посмотрел на свои ботинки, на которых подсыхали разводы от мокрых листьев.

— Отвечает мне в переписке. Пишет, что скучала, что-то про три дня, пишет, стирает. А я ей пишу «Ты моя» и жду, когда она отзовётся «Твоя».

— Ответила?

— Я проснулся.

Мужчина ничего не сказал и перевернул страницу.

— Хорошо. Дальше. Вы ведь пишете?

— Откуда вы знаете?

— Я же сказал, работа такая. Хотите, вас будут читать? Не двести человек, а двести тысяч. Премии, интервью, перевод на другие языки.

— Не надо.

— Почему?

— Пусть читают те, кто читает.

Мужчина хмыкнул и поставил крестик.

— А она читает?

— Не знаю.

— Могу сделать так, что прочитает. Всё, от первого до последнего. Однажды вечером откроет телефон, а там ссылка, и сама не поймёт, откуда. Вот это уже сделка.

Руки у него лежали на коленях, и он сцепил пальцы.

— Нет.

— Почему?

— Она просила ей не писать.

— А вы и не напишете. Она сама найдёт.

Он смотрел на свои сцеплённые пальцы.

— Сама — это когда без вас, — сказал он.

Мужчина подержал ручку над страницей, ничего не записал и закрыл блокнот, заложив его пальцем.

Дверь звякнула, и вошёл таксист в кожаной куртке, с клетчатой сумкой, из которой торчали полотенца. Он запихнул полотенца в третью машину, сыпанул порошка, не глядя, и, проходя к выходу, хлопнул мужчину по плечу.

— Здорово, Михалыч.

— Здорово, Саня. Как спина?

— Скрипит. — Таксист махнул рукой и вышел, сел в машину с шашечками и закурил, не закрывая двери.

— Михалыч?

— А вы как думали? — Мужчина вписал в кроссворд слово. — Я сюда каждый четверг хожу, тут все свои.

Седьмая машина загудела, и рубашки в окошке понеслись по кругу. Девушка в огромных наушниках, которая складывала в углу футболки, сняла один наушник, посмотрела на машину, на них и надела обратно. Мужчина дождался, пока гул выровняется.

— Последнее, — сказал он. — Для таких, как вы, у меня всегда есть последнее. Могу сделать так, что вы её забудете. Больно не будет. Ляжете спать, утром проснётесь, и всё. Переписку удалите сами, даже не поймёте зачем, решите, что место в телефоне кончилось. Рассказы ваши будут про другое.

— Про что?

— Про что-нибудь. Про енотов. Про командировки, но без неё. Будете ездить на работу и думать о работе, а по вечерам смотреть сериалы до конца, все серии, и…

— Нет!

Девушка в углу сдёрнула наушники на шею и уставилась на них. Мужчина поднял ладонь, показывая ей, что всё в порядке. Она постояла, держа в руках недосложенную футболку, и вернула наушники на место.

— Нет, — повторил он, и на этот раз девушка не обернулась.

Мужчина положил блокнот на колено, снял очки и сидел, держа их за дужку, пока в седьмой машине не сменился режим и гул не перешёл в ровный стук.

— Вот как, — сказал он. — А говорили, ничего не нужно.

— Вы это многим предлагаете?

— Многим. И знаете, что чаще всего просят? Забыть. Каждый третий. Деньги на втором месте.

— И вы делаете?

— Делаю. Работа такая.

— И как они?

— Хорошо. — Мужчина пожал плечами. — Сериалы смотрят. До конца, все серии, и спят по девять часов.

Он посмотрел на мужчину, и тот выдержал его взгляд, не моргая.

— Это не то, — сказал он.

— Это то самое. — Мужчина надел очки. — Рассказывайте.

— Что?

— Про неё. Раз уж мы до неё дошли.

Он посмотрел на телевизор под потолком, где без звука шёл прогноз погоды. Ведущая в синем костюме повела рукой на юг, за горы, туда, куда он до июля писал каждое утро, и там стояло солнце.

— Я не знаю, что рассказывать.

— Начните с чего-нибудь. Какая она?

— Тёплая.

— Это я и без вас знаю. Из-за холодных ко мне не ходят. Дальше.

— Она морщит носик, когда ей что-то не нравится. И когда нравится тоже, только по-другому.

— По-другому, — повторил мужчина и записал. — Это как?

— Не могу объяснить.

— Покажите.

Он показал. Мужчина посмотрел на него, наклонив голову, и в углах глаз у него собрались морщины.

— У вас не выходит.

— Да знаю.

— Ладно. Глаза?

— У неё в глазах вселенная.

Мужчина перестал писать.

— Вселенная, — сказал он. — Это вы ей так говорили?

— Да.

— А она?

— Тихо улыбалась.

— Я бы тоже улыбнулся. — Мужчина записал слово и подчеркнул его два раза. — А вы, значит, всерьёз.

— Да.

— Как зовут?

Он не произносил её имени вслух с июля, оно вышло хриплым, и пришлось повторить, прокашлявшись. Мужчина записал одну букву, поставил после неё точку и посмотрел на запись, отодвинув блокнот на вытянутую руку.

— Сколько вы писали друг другу?

— Четыреста семьдесят четыре дня.

— А виделись?

— Пять дней. — Он помолчал. — И мы…

— Знаю, — перебил мужчина. — Не рассказывайте, не надо. Это я знаю лучше вас.

Он замолчал, мужчина отложил ручку.

— Пять дней, — сказал мужчина. — Я тут однажды покупал душу у одного, так он с женой прожил тридцать лет, а рассказать про неё мог меньше, чем вы за пять минут. Хотите кофе?

— Там на автомате написано, что сдачу не даёт.

— Он и кофе не даёт. Я так спросил, из вежливости.

— А дома у вас машины нет?

— Есть. А тут люди. — Мужчина кивнул в сторону девушки, которая вытряхнула из пакета на стол мятый пододеяльник и теперь пыталась найти у него углы. — Вон, видите, с пододеяльником воюет. Третий четверг подряд. В прошлый раз пододеяльник победил.

Он улыбнулся, и улыбка у него вышла такая, что мужчина отвёл глаза и записал в блокнот что-то ещё, на этот раз не прикрывая страницу.

— Ну так что, — сказал мужчина, — чего вы хотите? Только без «ничего». «Ничего» мы с вами уже проходили.

Он смотрел в окошко седьмой машины, где ворочались чужие рубашки, синяя и в клетку, и сказал туда:

— Её.

Мужчина закрыл блокнот.

— Это не могу.

— Вы же всё можете.

— Кто вам это сказал? — Мужчина заложил ручку за ухо. — Чтобы вам её отдать, мне надо её у кого-то взять. А взять её можно только у неё самой.

— Почему?

— Потому что она не ваша.

— А чья?

— Своя. Она сама решает.

Девушка в углу загрузила пододеяльник в девятую машину и нажала кнопку, а через минуту из-под дверцы на пол потекла вода. Девушка ахнула, сдёрнула наушники и заметалась между машиной и столом.

— Пинать надо, — сказал мужчина, не вставая. — Справа внизу, где наклейка.

— Что?

— Ногой. Справа. Сильнее, не бойтесь, она железная.

Девушка примерилась и пнула. Машина хрюкнула, в ней что-то забулькало, и вода из-под дверцы перестала течь. Девушка оглянулась на мужчину, и он поднял большой палец.

— Спасибо, — сказала она. — А вы тут работаете?

— Можно и так сказать, — ответил мужчина. — По четвергам.

Девушка засмеялась, вернула наушники и пошла за шваброй в подсобку, на двери которой было написано «Посторонним вход воспрещён».

Он молчал. Девушка вышла из подсобки со шваброй и стала вытирать лужу у девятой машины, пританцовывая под то, что играло у неё в наушниках.

— Дворник сказал, что она осталась, где была.

— Ну, раз он сказал. — Мужчина вздохнул. — Он не врёт. Скучный он, ни разу не соврал. С ним даже в карты не сядешь.

— А вы с ним и в карты…

— Сели как-то раз. Давно. Он проиграл и обрадовался, — сказал мужчина. — Говорю же, скучный.

Седьмая машина пискнула три раза и остановилась. Мужчина не стал вставать, написал что-то на чистой странице, вырвал листок и сложил его пополам.

— Сделки не будет, — сказал он. — Забирайте.

— Что?

— Душу. Не подходит она мне.

— Почему?

— Потому что вам кое-что нужно, а дать это я не могу. А без цены, я уже говорил, не беру. — Мужчина протянул ему листок. — Квитанция.

Он взял листок, не разворачивая.

— Приходите, когда перестанете этого хотеть, — сказал мужчина.

— А если не перестану?

— Тогда не приходите.

— А вам не жалко?

— Чего?

— Что не взяли.

Мужчина подумал, глядя на остановившийся барабан.

— Жалко, — сказал он. — Хорошая была бы душа, если протереть.

Мужчина встал, кряхтя, открыл дверцу седьмой машины и стал вынимать бельё в пластиковую корзину. Бельё было горячее, от него шёл пар, и мужчина перебрасывал рубашки из руки в руку, дуя на пальцы. Последней он вытянул простыню, белую, с выцветшими синими полосками по краю, и встряхнул её.

— Подержите-ка с той стороны, — сказал мужчина и протянул ему край простыни.

Он сунул квитанцию в карман и взял простыню за два угла. Они разошлись, встряхнули её, простыня хлопнула в воздухе. Когда они сложили её вдоль, он шагнул навстречу и отдал свои углы. Пальцы у них встретились на секунду, у мужчины они были сухие и горячие от белья. Так они сложили простыню ещё несколько раз, пока она не стала маленьким тёплым квадратом, который мужчина положил сверху на рубашки.

— Нерль, — вспомнил он.

— Что?

— Приток Волги. Пять букв, третья «р».

Мужчина поставил корзину на стул, вытащил из кармана газету, развернул её на коленке и посчитал клеточки, загибая пальцы.

— Сходится, — сказал он и вписал. — Спасибо.

Он сложил газету, сунул её в корзину между рубашками и пошёл к двери. У двери он остановился и обернулся.

— Кофе из автомата не берите, — сказал он. — Он там с прошлой недели.

Дверь закрылась за ним, звякнув колокольчиком. Через стекло было видно, как он переходит площадь к вокзалу, перекладывая корзину из одной руки в другую, и скрывается за газетным киоском.

* * *

Он сидел на пластиковом стуле, смотрел, как в девятой машине крутится пододеяльник, и задремал, привалившись затылком к стене. Ему снова приснилась переписка. Он написал ей «Ты моя» и ждал, когда внизу появится «Твоя», но проснулся оттого, что на соседнем стуле жужжал телефон, который девушка оставила, когда понесла швабру в подсобку. Телефон погас, а он сидел, пока над вокзалом не начало сереть. Девушка прикладывала карту к автомату с порошком, тот не пищал, и она стучала по нему кулаком.

— Можно с вашей? — спросила она, сняв наушник. — Моя не проходит.

Он приложил телефон, автомат пискнул и выплюнул пакетик порошка.

— А это ваш дедушка был? — спросила она. — Ну, который про машину знает.

— Нет.

— А кто?

Он подумал.

— Не знаю. Мы сегодня познакомились.

— Хороший он, — сказала девушка, сунула пакетик в рюкзак и, проходя мимо девятой машины, пнула её на всякий случай.

Пекарня за углом уже работала, у двери стояла очередь из пяти человек. Встав за женщиной в пуховике, он достал из кармана листок и развернул его. Там было написано мелким косым почерком: «В покупке отказано. Владельцу нужнее». Он сложил листок обратно и убрал во внутренний карман, к телефону. Внутри было тесно и жарко. Когда подошла его очередь, продавщица, та самая, с мукой на рукавах, узнала его.

— Ну что, не за хлебом?

— За хлебом.

— Всю ночь гуляли?

— В прачечной сидел.

— Стираете по ночам? — Она завернула хлеб в бумагу и прищурилась. — Только в девятую не кладите, она воду не сливает.

— Я знаю.

— Откуда?

— Мужчина в кепке сказал.

— А, Михалыч. Ну, он всем говорит.

Она дала ему круглый серый хлеб, горячий, обжигающий пальцы даже через бумагу, и он пошёл домой пешком, держа пакет на сгибе локтя. На мосту над путями огрызка на перилах уже не оказалось. По проспекту шли первые трамваи, и в них ещё горел свет.

Двор у церкви был выметен, у калитки стояла прислонённая к столбу метла, а дворника не было. Посреди чистой дорожки лежал один кленовый лист, жёлтый, с бурыми краями. Он постоял у калитки, глядя на него. В окошке над крыльцом горел свет, а на подоконнике стояла банка, перевязанная ниткой.