Дубровка

История 1, детская. Гулькин хрен

1. Подоконник.

Зинаида Евгеньевна из третьего подъезда каждое утро, перед тем, как ее забирал любовник на черном авто, поправляла следочки в туфлях. У лавочки. И каждый раз для этого зачем-то медленно наклонялась, будто хотела незаметно прочитать перевернутую надпись под ее окном на первом этаже. Сегодня на ней синие трусики. А вчера были красные. Да, конечно, еще светлое летнее платье в горошек, невесомый платок на голые плечи, но я никак не мог припомнить, когда последний раз она щеголяла синими. Любопытно. Моих сверстников, скорее всего, взволновала бы лишь шикарная задница, но меня в ней привлекало совершенно иное. Есть ли какая-то закономерность или последовательность? Надо бы составить график. А ещё она отлично стригла в парикмахерской «Ворожея» за углом и была всегда счастливой. По крайней мере, старалась таковой казаться.

А вот и баб Шура – кивнула ей, пожелав хорошего рабочего дня. Возвращается из магазина с пакетом и очередной кошкой на руках. Где-то раз в неделю она подбирает бездомных кошек и тащит к себе в квартиру. Я несколько раз подслушивал у двери, но ни писка, ни жалобного мяуканья так и не дождался. Да и чтобы соседи на нее жаловались – не было такого. И это, черт побери, очень странно. Куда она их девает? По моим самым скромным подсчетам их должно быть не менее пятидесяти.

Светка, прыгая на одной ноге по чуть заметным после ночного дождя классикам, направляется к остановке. Заметила меня, помахала, сиганув через лужу. Знает, коза, что я люблю сидеть на подоконнике и наблюдать. Дружим с ней с детства, поэтому я и уверен: приподнятое ее настроение никак не связано с чудесным утренним солнцем. Если у нее в волосах больше пяти заколок – влюбилась. А сейчас прическу сдерживали с десяток, не меньше. А в кого – мне, если честно, плевать, потому что… да потому что в этом нет никакого интереса. Последний раз она сохла по Пашке с одиннадцатого «Б». И что? Слезное дружеское откровение: «Я думала, что хоть в этот раз все по-настоящему», пара страничек в дневнике с кучей исправлений, грустный стих под ритмичное бренчание заколок в коробке. Все.

Первая неделя каникул, и я ждал Женька, чтобы отправится поглазеть на странный магазинчик с не менее загадочным названием «Вопрос – ответ». Объявление он случайно обнаружил у себя в пакете, когда вернулся из ФОКа и разбирал вещи. «Только один день (это сегодня), только один вопрос и гарантированный ответ!» Я не собирался даже заходить - лишь увидеть вывеску, чтоб понять, что это очередной лохотрон и посмотреть на людей, что повелись на него.

В соседней пятиэтажке, составляющей с нашей букву “г”, тоже хватало странных личностей. Вот взять, например, дядю Гришу – образцовый одинокий офицер на пенсии, хоть и молод еще, но с благородной сединой. А вот зачем он купил недавно охотничье ружье и почти каждый вечер натирает его на кухне? Вывод, может, и был бы очевиден, да вот только охотники не ограничиваются покупкой ружья. А у него до сих пор ни собаки, ни автомобиля, он даже в соцсетях фотки других охотников не лайкает, ни в одной профильной группе не состоит. Странно все это…

Другое дело Вера Борисовна, завуч и по совместительству моя соседка, любительница посклонять наш десятый «Б»: то мы «фамильярничаем», то «распоясались», а то и вовсе «аляписто одеты». Она и дома ведет себя высокомерно, что нисколечко не удивляет. Потому муж у нее и пьет.

Три коротких, один длинный – словно нервный радист отбил телеграфным ключом именную букву «Ж». Женька.

Я глянул в спальню и, убедившись, что мама безмятежно спит после ночной зубрежки экскурсии для собеседования в музей, выпорхнул с товарищем из душной квартиры прямо в смесь аромата хлорки и отсыревших бычков сигарет.

Рыжий, коротко стриженный, усыпанный веснушками, Женька походил на героя старых советских кинофильмов о подростках с тяжелой судьбой, но вечно смеющимися глазами.

– Слушай, Серый, тут такое дело: я в деревню еду на пару недель… Тебя маман отпустит? Одному скучновато.

А Женька последние года три ездил один: самостоятельно добирался на электричке или на автобусе, а потом и пешком. Я не знал, радоваться или нет предстоящей возможности, потому что и стыдно, ведь почти семнадцать уже, а никуда одного не пускают, но и маму оставлять как-то стрёмно. Вызов этот пробудил во мне пугающие и до того привлекательные нотки непослушания.

– А куда она денется! – гаркнул я и проехал последний пролет по перилам.

2. «Вопрос – Ответ»

Весь остальной путь до магазина Женька тараторил о том, как классно в деревне: об утренней рыбалке, о походе к пещере, наивкуснейшей черешне в саду бабушки. В особенности о его именном родничке, который он каждый год приводил в порядок, очищая от веток. Я слушал вполуха, наблюдая за прохожими. Но экземпляров, заслуживающих место в моей личной картотеке памяти, не попадалось. Разве что попугай на плече клоуна, предлагающего сфотографироваться за сущие копейки. Птица долго следила за мной, будто я походил на ее любимое лакомство. И пухлая, румяная мороженщица, подмигнувшая мне из своей морозильной будки. Даже она оказалась куда необычнее вывески конечной цели нашего путешествия.

Такой позорной рекламы я еще не видел: мятый листок на стеклянной двери продуктового магазина с написанным от руки объявлением:

«Аттракцион “Вопрос- Ответ”.

Мы принимаем на складе».

Будто листок несколько раз срывали и выкидывали, а потом снова вешали на место.

– Идём? – Женька кивнул в сторону магазина.

– Куда? – Я опешил. – Я и не собирался. Лучше на улице подожду. А то даже вопроса не придумал.

– Давай так: у меня сотка есть – если будет дороже, разворачиваемся и уходим. А что до вопросов, так я тебе с ходу придумаю… Так… – Женька замялся, оглядываясь по сторонам в поисках подсказки. – Ну, например, «Как закадрить Катьку Медолазову?» – Интересно, что из окружающего натолкнуло его на эту мысль: газетный киоск с пёстрыми фотографиями женщин на обложках или проходящие мимо две девицы в одинаковых красных маечках и белых шортиках? Между тем он взволнованно перечислял: – «Сдам ли я ЕГЭ?» Хотя нет… это банальщина. А вот, из глобального: «Есть ли жизнь после смерти?», «Как попасть в рай?»…

– Так это в воскресной школе все разузнать можно. Еще и бесплатно, – прервал я, уже поняв, о чем хочу спросить. Но легче от этого не стало. – Ладно, я схожу. Но один.

Молча проследил за Женькиной рукой, запихивающей сотню в мой карман, и пошёл. Охранник указал вдоль прилавков, заваленных разноцветными овощами, на дальнюю зелёную дверь. Все это походило на глупый розыгрыш. Я шел к двери и боялся... Не того, что за ней сидит аферист или бывший зек – тогда я буду выглядеть просто кретином, хотя это тоже не особо воодушевляет. А того, что там может оказаться настоящий экстрасенс и я услышу ответ, с которым мне придется жить. Что там про Медолазову было?

Я нерешительно открыл заветную дверь и погрузился в полумрак и едкий запах чистящих средств. Узкий проход был заставлен до потолка упаковками с рулонами туалетной бумаги. Далее путь преградили ящики с пивом, поэтому пришлось свернуть. Из глубин склада послышался чей-то грубый смех. Моргнул и без того тусклый свет. Дверь с прилепленным криво листком все с той же надписью от руки. Я постучал. Тишина. Постучал еще раз.

За дверью, скорее всего, подсобного помещения кладовщика я услышал скрип и шипение, похожие на записи грампластинок. Женёк прошлым летом приволок из деревни древнюю тяжеленную штуковину с пластинками, чтобы продать какому-то коллекционеру. Мы её включали и слушали вот точно такие потусторонние звуки.

– Войдите, – раздалось еле слышное приглашение.

И я им воспользовался.

То, что я увидел, заставило задержаться в проходе. Перед столом оставалась свободной полоса метра в три, по обе стороны пылились на стеллажах журналы и книги. На столе стояла лампа с зелёным абажуром, над столом на стене – нерабочие часы с маятником на цепях. Но даже после того, как разглядел комнатушку в деталях, я не был уверен, стоит ли подходить к… инвалиду в кресле. Вряд ли инвалид… скорее бутафория, чтоб произвести впечатление. И вот я о чём: человек сидел в кожаном, потёртом кресле весь закутанный в какие-то лохмотья поверх парусиновой куртки, на голове – широкополая шляпа. Лицо, почти полностью, за исключением глаз, обмотанное то ли тряпками, то ли серыми бинтами, притягивало излишнее внимание. Из-под бинтов высовывались несколько трубок, присоединенных к аппарату, громоздившемуся на столе. Это был… кажется такие называли граммофоном. Небольшой ящичек с огромным раструбом, начищенным до золотистого блеска. Вся в царапинах пластинка покоилась в держателе ящика, а рука инвалида, облаченная в перчатку, безмятежно лежала на механическом приводе сбоку, выполненном в виде головы льва. Рядом стоял светящийся голубым кристалл, похожий на толстый карандаш.

И вот у этого шарманщика-экстрасенса я собирался спросить об отце? Виноват ли я в том, что он утонул, спасая меня? Открыть душу? Дурак! Какая безобразная попытка нажиться на желании людей услышать ответ на важный для них вопрос.

Я уж было собрался развернуться, как человек, похожий на пугало, вздрогнул и провернул голову льва. Звукоснимающая рукоятка уронила иглу на раскручивающуюся пластину. Из трубы зашипело, и я услышал слово, окатившее меня холодом с головы до ног, слово, прозвучавшее, будто из прошлого, неуместное, как голосовая озвучка старого немого кинофильма с Чаплиным:

– Спрашивайте.

Несомненно, это самое странное, что произошло со мной сегодня. Да что сегодня – за всю первую неделю каникул! Как только оцепенение спало и волосы на макушке перестали шевелиться, я ощутил себя в западне между вполне естественным желанием слинять и все более растущим интересом к загадочной персоне. Он разговаривал через граммофон! Как? Я лишь на секунду задумался о принципе действия данного устройства, но тут же прогнал никчемные версии прочь. Это объяснялось проще – розыгрыш. Заготовленные записи и прочая лабуда. А может об этом и спросить? Об отце-то уж я точно спрашивать не буду.

И тут я выдал неожиданно для самого себя:

– Как попасть в рай?

И тут же чертыхнулся – угораздило же ляпнуть Женькину глупость.

Шарманщик снова начал крутить ручку, а из трубы, сквозь граммофонное шипение, донеслось:

– Ближе…

Может, он плохо слышит? Или это уже ответ? Может, рай ближе, чем нам кажется? Не закрытые бинтами глаза, до этого момента совершенно безучастные, моргнули и пристально посмотрели на меня. Я не шелохнулся. Хотел было повторить погромче, но пугало снова медленно крутануло привод, а из раструба раздалось:

– Ближе…

Это уже вот нисколечко не смешно. Но я набрался смелости и подошел, стараясь думать о том, что нельзя поддаваться панике от подобного бездарного розыгрыша.

– Я просто хотел бы узнать, – пришлось продолжать глупую игру, – как гарантированно попасть в рай. Понятно: там «не убий», «не укради» и все такое, но, может быть, существуют еще способы? Более простые, так сказать.

От шарманщика пованивало сырой древесиной. С минуту помолчав, он начал крутить ручку.

– Доедешь на “Двадцать второй”, – услышал я ответ, ну, никак мною не ожидаемый.

– И все?

Предсказатель попытался кивнуть... и будто задремал от скуки - голова так и осталась опущенной, а глаза прикрытыми.

– Я тогда, что ли, пойду?

Наверное, слишком много вопросов. Был же уговор на один. Перед выходом, я все же задал еще, так сказать, из вежливости:

– Я вам ничего не должен?

Но даже и на этот вопрос никакой реакции от шарманщика.

Закрыв дверь, я с облегчением вздохнул и, слегка растерянный, быстро зашагал на выход.

Женька, конечно же, стал приставать с расспросами:

– Ну как? Чего спросил? Сколько взяли? Оно того стоит?

– Тупое разводилово! – отмахнулся я и сплюнул для пущей убедительности. – Лохотрон, как ни крути!

– Ну, ясно, – погрустнел Женька. – Идем домой, что ли.

3. Трусы́.

Развалившись дома на диване и включив телек, я припомнил всё произошедшее утром. Что-то я упустил, какие-то детали. Ясно же, что весь этот аттракцион несерьезен. Почему тренировки в наблюдательности не сработали в этой богом забытой каморке? Нужно быть внимательнее. Сменить обстановку и оттачивать навыки в других условиях.

– Мам!

Она гремела посудой на кухне, готовила обед.

– Ма-а-ам! Я съезжу с Женькой в деревню к его бабушке на недельку-две? Ты не пропадешь без меня?

Она вышла из кухни, вытирая о фартук руки, облокотилась о стену.

– А бабушка Женькина против не будет?

Когда-то мама любила смеяться. Мы часто смеялись все вместе. Но чаще всё же с ней вдвоём за просмотром любимых ситкомов, которые отец на дух не переносил. Два года прошло. Много это или мало для того, чтобы вспомнить как это: сидеть, зарывшись в тёплые подушки, и смеяться над туповатыми гримасами и нелепыми выходками героев сериала? Смеяться с мамой. Или это навсегда останется только в памяти? Сейчас она выглядит на пятьдесят, а ведь ей тридцать с хвостиком. Приходится вставать раньше, чтобы привести в порядок лицо, наложив еще больше косметики, и отправится на работу в парикмахерскую. Правда, сейчас ее гораздо больше заботила собеседование в музей.

Это было нашей первой совместной вылазкой в свет после похорон папы. Она так увлечённо слушала, пожирала глазами практически каждый экспонат, с благоговением повторяла за экскурсоводом строчки из стихов когда-то жившего в этом здании поэта. И вдруг ей сообщают о вакансии. Наверно, это та самая среда, в которой она сможет снова почувствовать себя счастливой, забыв об утрате. Именно поэтому так рьяно и взялась за зубрёжку контрольных текстов.

– Так что молчишь? – Мама стряхнула с меня пелену воспоминания. – Если бабушке его мешать не будете, то езжай, конечно, – развейся.

– Правда?

– Я же не злая мачеха – держать тебя в заточении. Только когда приедешь, сразу позвони! Слышишь, не забудь!

На том и сошлись.

После обеда я сбегал в торговый центр: прикупил мазь от комаров и трафик для мобильного интернета. Созвонившись с Женькой, договорившись о встрече завтра утром на остановке.

А вечером ко мне нагрянула заплаканная Светка. Только ее и не хватало. Ну что на этот раз? Даже неинтересно как-то гадать.

– Опять?

Она кивнула, шмыгнув носом, и прошла в спальню на свое привычное место у окошка.

– Блин, да что со мной не так, Серенький? Чего ему во мне не хватает? Он такой козлина! Почему ты мне не сказал, что он такой? Ты ведь знал? Да? Знал?...

Я закатил глаза: началось. Вроде и не страшная. Да, пухленькая… немного совсем, но как-то в тему всё, или я просто к ней привык? Но на лицо очень миленькая. За талией приглядеть – так совсем будет порядок. Может из-за ее излишней настойчивости в отношениях? Или опрятности? Опять же – излишней. Что-то явно в ней было лишнего.

– Слушай, Свет, а ты какие трусы носишь? – Да уж, прозвучало это не совсем уместно, но мне, по понятной причине, не хотелось вникать в ее душещипательную историю.

– В смысле? – Подруга громко всхлипнула носом и промокнула платок у глаз.

– Ну, есть у тебя там жёлтые в синий горошек? Или розовые, я не знаю… Нарядные.

– В детстве были, – неуверенно отвечала Света, – а сейчас только черные и белые. А что?

– А ты прикупи себе разноцветных! – выпалил я с такой интонацией, будто решил давно мучившую задачку. – И надевай каждый день – разного цвета. Вот увидишь – все наладится!

Света часто заморгала. От того ли, что слезы глаза защипали, или от негодования - понять сразу оказалось сложно, но следующая её реплика расставила все по местам:

– Ты, блин, совсем дурак ?!

Зыркнула исподлобья, вскочила и убежала. «Странная она какая-то. Неужели у нее даже красных нет?» – думал я, провожая подругу взглядом. Мне почему-то казалось, что у каждой девчонки в ее возрасте должны быть красные трусики. Представил её полочки с одеждой – всё разложено по принадлежности: маечки рядом с футболочками, телесного цвета лифчики, блёкло и строго. Да, мой совет должен сработать.

В ту ночь я долго не мог уснуть, все ворочался: ожидание завтрашней поездки приятно меня волновало. Вот только допустимо ли оставлять маму одну на две недели? Помню: она сильно переживала, когда папа задерживался на ночь на работе, выезжал со следственной группой в соседние районы, засиживался в Управлении допоздна с отчетами. Я, конечно, ей буду звонить каждый день, но достаточно ли ей этого, чтобы не чувствовать себя одинокой? Потом я вспомнил, как однажды папа взял меня с собой на следственный эксперимент, и провалился в тревожный сон.

4. 22-ая

Утро нагрело щеку через приоткрытую мамой шторку. Я вскочил за несколько секунд до того, как зазвенел будильник. На кухне трещало масло, запах яичницы с жареной колбаской щекотал ноздри. Чашка горячего пенного кофе ждала на столе.

А еще, к моему удивлению, у двери дожидался увесистый, забитый по самые завязки рюкзак.

– Только самое необходимое, – пояснила мама, перехватив мой недовольный взгляд.

– Да уж. Кто бы сомневался.

После завтрака, закончив с последними приготовлениями, я принял от мамы пожелания, поцелуи, одергивания застрявшей в носке штанины, полный бесценных нравоучений взгляд и, глубоко вздохнув и пообещав ежедневно звонить, вышел навстречу определенным ожиданиям.

От предстоящего дня я всегда ждал запланированного, и только наблюдения подкидывали мне неожиданные, а порой странные находки, которые я никуда не записывал, а лишь раскладывал у себя в голове по папочкам и файликам. Вести дневник, как делает это Светка, я вообще считал делом бесполезным. Ну что за нужда: записывать жалобы на себя, женихов и на весь мир, тратя на это то время, которое я мог бы уделить наблюдениям. Деревня представлялась мне тем местом, где я смогу отточить свое мастерство.

Женька ждал меня на остановке с растянутой до ушей улыбкой.

Справа от него, на самом краешке скамьи, сидела бабка с ведёрком из-под майонеза, заполненным земляникой, и грызла семечки, выстреливая шелухой в невидимых противников. И дородный мужлан в тельняшке, с гримасой, похожей на обезьянью, поглаживал вывалившийся живот. На обеих руках совсем не было пальцев.

Минут через десять подъехала ГАЗелька. На лобовом стекле в углу красовалась табличка с номером маршрута: «22». Вот тут было бы очень уместно вспомнить сказанные ужасающим, сквозь издевательский смех, голосом слова: «Доедешь на двадцать второй». Но нет, ничего такого. Забавное совпадение, не более. Хотя нужно отдать должное интригану в шляпе с граммофоном: всю дорогу на каждой кочке и резком объезде ямы я мысленно причитал: «Только не сейчас. Мне ещё рано».

А Женька без остановки рассказывал о проносящихся мимо достопримечательностях. Вот река, на дне которой по преданию покоится награбленное из церквей в годы Отечественной войны. А вот кладбище. Прошлым летом тут уронили покойника. Сразу за кладбищем стоянка дальнобойщиков с аппетитно дымящимися шашлычницами. А это дорога на заброшенную усадьбу какого-то знатного помещика. С колоннами и заросшим фонтаном. Женька уже лазил там по обвалившимся подвалам и меня пообещал сводить.

Доехали все живыми и здоровыми.

5. Герои и злодеи

Деревня нас встретила похоронной процессией, состоящей из десятка бабулек и парочки облезлых собак.

Мы прошли мимо сгоревшего дома, причем Женька откровенно сожалел о том, что пропустил сей знатный пожар.

Дубровка, мягко говоря, не потрясала воображение. Единственная улица. Каждый второй дом утопал в зарослях крапивы и лопуха, поблескивая разбитыми окнами. У столба стоял мужик, прилично одетый, но при этом было видно, что его мутит и он только что проблевался. Алкаш покачивался, провожая нас затуманенным взором. Мимо пробежали два пацаненка лет пяти, а за ними, повизгивая, с щенячьим восторгом, девочка не больше трех лет от роду. Козы меланхолично пожевывали траву, не обращая на нас никакого внимания. И вот это мне показалось странным. От них я такого безразличия не ожидал. Считалось, что представители данного вида одомашненной живности проявляют нездоровый интерес ко всему движущемуся. Наверно, мы недостаточно любопытно выглядели. С этим надо что-то делать. Я намеревался познакомиться с хорошенькой деревенской дурехой, для которой окажусь воплощением всего, о чем та мечтала у себя на сеновале, – а тут такой конфуз с козами.

Дом, где жила бабушка Жени, был недавно покрашен и выделялся среди прочих ярким зелёным фасадом. А ещё белыми пластиковыми окнами, пусть небольшими, но зато новыми. Да, старая шиферная крыша портила впечатление, но совсем немного. А вот спутниковые тарелки тут торчали на каждом жилом доме, даже на тех, которые на добрую половину утопли в земле.

Женька постучал в окошко крыльца и вошёл первым, наклонив голову из-за низкого дверного косяка. Запахло пирожками. Чёрт побери, я даже почуял, что пирожки с капустой! Это невероятно чёткое, почти визуальное осязание запахов! Я не испытывал ничего подобного ни в одной кондитерской. И даже в магазинчике свежей выпечки возле парикмахерской, мимо которого невозможно пройти, чтоб не зайти и не прикупить каких-нибудь пончиков, – даже там и близко не витало в воздухе подобного волшебства.

Я не помню свою бабушку. Мама рассказывала, что она была очень сварливой и вечно недовольной из-за того, что я пищал как резанный. А, когда меня всё устраивало, я пищал от удовольствия. Она частенько не сдерживалась и “воспитывала по-своему”. Но, если бы моя бабушка пахла пирожками, я бы ей простил любую подобную мелочь из бессознательного детства.

Баб Маня встретила нас, обняла внучка, расцеловала. А через пять минут мы уже уплетали пироги с капустой за широким деревянным столом, разрумянились и подобрели.

После пирогов мы с Женькой вышли в сад и улеглись в нескошенную, горько пахнущую траву. В голубом небе, между взбитыми, как пуховая перина, облаками, пролетал самолет, оставляя ровный, медленно расползающийся след.

Я почему-то снова вспомнил о рае. Интересно: что делают в раю, когда ничем не заняты? Может быть, вот так же лежат и смотрят с неба на нас? И, как и мы, балдеют. Похоже на глупую игру: кто кого переглядит.

– А ты бы хотел жить в мире Марвэл или ДиСи? – спросил Женька. – Среди супергероев и суперзлодеев. Простым жителем, рядовым. Это, наверно, так интересно. Стоишь ты, например, в очереди за хлебом, а тут вдруг бабах – с неба спускается Железный человек и, окинув всех надменным взглядом, идет к прилавку. А какая-нибудь бабулька сзади до него прошлепает и хрясть сеточкой с трехлитровой банкой молока: «Куда без очереди?!»

– Не, – я усмехнулся, представив подобную сценку. Сорвал длиннющую травинку и добавил: – Если и жить в таком мире, то уж лучше супергероем.

– Слушай, Серый, а вот какую силу ты бы хотел?

Я отмахнулся, но Женёк продолжал доставать:

– Нет, ну вот представь, тебе седовласый старец предлагает любую, понимаешь – абсолютно любую на выбор!

– Прям любую? – уточнил я для чистоты эксперимента.

– Вообще без ограничений!

– Дай подумать. – И я, действительно, задумался. Чего еще не было в комиксах? Я не знаток Марвэл, но помню по фильмам, что сверхспособности для избранных почти всегда становятся обузой и неким проклятием, поэтому выдал следующее: – Я бы хотел наделять других способностями. Прикоснусь к тебе, – сказал так и для пущей убедительности дотронулся “волшебным” пальцем до Женькиного плеча, – и прикажу: «С этого мгновенья ты обладаешь даром притягивать острые и колющие предметы!» И фигакс – тебе в глаз нож прилетел!

– Да ну тебя! – Женька толкнул в обратную.

– Ну, или награжу даром притягивать всех геев в мире! — Размечтавшись, я уже не мог остановиться.

Друг нахмурился и замахнулся для удара, но я успел откатиться и вскочить на ноги.

– На тебя не угодишь! – крикнул я с суперзлодейской усмешкой. – Какой ты привередливый супергерой!

Женька фыркнул и прыгнул, пытаясь схватить меня за рукав, но я сиганул в сторону и бросился бежать. Он, конечно же, пустился в погоню: желание присадить мне увесистого пинка взяло верх над воспитанностью и благоразумием. И тут же споткнулся, что дало мне приличную фору. Я обежал заброшенный дом с растущей прямо из окна молодой березкой, перепрыгнул через кучу мусора и, оставив позади грядки зелени, притаился в тени зарослей малины.

Через минуту услышал приближающиеся шаги. Пригнулся ниже, задержал дыхание, чтобы до самого последнего момента оставаться незамеченным, и, как только преследователю, судя по звуку шагов, оставался с метр, выпрыгнул из укрытия с самым ужасающим лаем, на который был способен.

И замер, как вкопанный. А в следующий миг словил звонкую пощечину. Передо мной стояла испуганная девушка в футболке с героями из «Игры престолов» и рваных джинсах. Голубые глаза распахнуты, брови вздернуты, рот чуть приоткрыт, ровные краешки зубов, а копну волос рыжеватого оттенка развевает ветерок. Наверное, я пропустил бы ещё, как минимум, три удара, если бы это невероятной красоты создание взялось меня добивать.

– Ты кто такой?!

– Привет…

Как же ущербно я выглядел в тот момент: растерянный, с заметавшимися глазами – самая неудачная презентация перед знакомством. Вдруг все зачесалось: и голова, и руки, и даже поясница – сказывалось лежание в траве. Но почему сейчас?

Подбежал запыхавшийся Женька.

– Опа! Анька? Здорова! Как ты подросла за год! И похорошела.

– Каждый раз одно и то же от тебя слышу. – Девушка отмахнулась. – Только приехал? Этот – с тобой? – Она оценивающе и, как показалось, брезгливо меня осмотрела.

– Ага. – Женька кивнул. – Серёга. Друган мой.

– Прививку сделай другу, – посоветовала Аня и, уже удаляясь, добавила: – От бешенства!

Мы некоторое время постояли в романтическом оцепенении, глядя на соблазнительно покачивающиеся бёдра. По крайней мере, я уж точно.

– Баб Маня с огородом просила помочь, – сообщил Женька.

– Угу, – угрюмо согласился я, и мы побрели в сарай за лопатами и граблями.

Маме я позвонил только вечером. Она сегодня работала. Планирует снова учить тексты, а завтра ей на собеседование. Я пожелал удачи, рассказал, как вкалывал на огороде, на что услышал: «Тебе полезно руками поработать». Это она намекает, что забиваю голову всякой чепухой. Потом увидел пропущенный от Светки, перезвонил. Она, оказывается, весь день думала над моими словами, пытаясь понять: пошутил я неудачно или есть зерно мудрости в моих словах. И пришла к выводу, что проверить это можно только на практике. Купила с десяток разноцветных труселей, теперь вот осталось перестирать и погладить. «Давай, – посочувствовал я, – тебе полезно руками поработать».

Когда укладывались спать, Женька пообещал, что покажет завтра дерево, на котором можно поймать интернет. Закралась мысль устроить там наблюдательный пункт, если обзор будет удачным. Мысль обрастала подробностями и ветками, погружая меня в сон.

6. Дерево

Великолепный, просто идеальный ясень с густой кроной и гладкими длинными листьями рос в заброшенном саду через три дома от баб Мани, высотой, наверно, больше тридцати метров. Могучий ствол – в пару обхватов. Мы стояли, задрав головы, и щурились от солнца. Ну, прямо древо жизни!

Забираться оказалось сложновато, но мы помогали друг другу. Я старался запоминать более удобные ветки, чтобы потом одному было сподручнее карабкаться. Женька устроился уже метрах в пяти от земли, на ветке была сколочена площадка из нескольких сгнивших досок, а я залез еще повыше. Достал мобильник, тыкнул в значок мобильного интернета – и правда, ловит! Проверил почту, уведомления, пролистал местные новости. Я почему-то был уверен, что ружье мнимого охотника обязательно выстрелит и размозжит кому-то голову у нас во дворе. Но дядя Гриша затаился и чего-то выжидал – в новостях ни слова о подобном происшествии. А если он никого не убьет до моего возвращения? Что же получается – моя башка тоже под прицелом? Уж лучше бы я никогда не замечал его возни с двустволкой. Вот уж действительно: бремя дара. Так чего же ты ждешь, дядя Гриша?

Недалеко от нас послышались возмущенные покрикивания. Женька сказал, что посмотрит и проворно слез, а через пять минут уже вернулся и сообщил: к бабке пришла соседка и пожаловалась на то, что у неё украли ведро парного молока: «Только отвернулась, а его уж неть».

– У тебя же отец следаком работал?

– Ну да, – подтвердил я.

– Значит, чутье у тебя в генах. Готов раскрыть ограбление века?

Я усмехнулся, скривив рот от подобной гиперболы, и нехотя стал спускаться:

– По кошачьим следам!

– По горячим? – уточнил Женька. – Или ты думаешь, что это кошки ведро молока уволокли?

– Не, это я так назвал очевидные улики применительно к краже молока.

Так и вышло. Несколько мокрых пятен на тропе и дороге, вокруг которых вились мухи, вывели нас к одиноко скучающему на скамейке у своего дома Николаю Ильичу. Пожилой мужик, одетый не по сезону в толстый коричневый пиджак, дремал, привалившись к забору. Но нужно отдать деревенскому щёголю должное: брюк он не надел, предоставив летнему ветерку беспрепятственно овевать хозяйство, почти вывалившееся из семейных трусов. Кепка надвинута на глаза, с нижней губы свисает прилипшая сигаретка, а под носом приютился, не успев спрятаться от новоявленных детективов, свежий молочный след. В палисаднике валялось опрокинутое ведро, в котором, трусливо оглядываясь при малейшем шорохе, устроилась кошка.

– Посмотрю дома, – предложил Женёк, – может, что успел по банкам разлить.

– Давай. А я доложу о преступнике, а потом снова на дерево.

На самом деле мне не терпелось забраться ещё выше настолько, насколько это вообще возможно без опасности для жизни. Я забежал к баб Мане, сообщил соседке, с которой та обсуждала «Пусть говорят», о раскрытом преступлении, предоставив в качестве доказательства ведро. Потом схватил из рюкзака бинокль и помчался к ясеню.

На этот раз я выбирал более оптимальный путь. Миновав площадку, стал карабкаться выше. Одна ветка под ногой предупреждающе затрещала, и я поспешил переместить центр тяжести на другую, царапнув при этом кожу на лодыжке о торчащий сучок.

– Бу!

Сердце дрогнуло. А вмести с ним и рука. Соскользнул, но ловко перецепил хватку. Посмотрев наверх, я увидел Аню, сидящую на толстой ветке с другой стороны ствола. Она убрала большую связку густых веточек, служащих ей прикрытием, и, виновато улыбнувшись, сообщила:

– Один – один.

– А если бы сорвался? – Я поспешил забраться на её уровень и пристроился на соседней ветке.

– Галактик комбо! – Она изобразила руками некое подобие взрыва, но тут же спохватилась и, состроив грустные глазки, добавила: – Я бы расстроилась.

Аня была в той же футболочке, но вместо джинсов теперь красовались совершенно ей не идущие спортивные трико. Хотелось бы верить, что она всерьёз за меня испугалась, но по её виду этого никак нельзя было сказать – беззаботная игривость горела в светлых глазах. Теперь-то я разглядел ее основательней. Нос у неё был с небольшой горбинкой, но казалось: будь он идеальным, то всё испортил бы. А вот глаза, действительно, оказались странные. Она не задерживала на мне взгляд, поэтому я никак не мог их рассмотреть получше. Большие, цвета чистого неба у горизонта, там, где глубокая синь растворяется и бледнеет. И каждый раз, когда мне удавалось зацепиться взглядом, я ощущал себя птицей, застывшей в безмолвном полете над бездной океана. Интересно, оценит ли она подобный комплимент, высказанный вслух, или зарядит пощечину?

– Тоже за интернетом? – спросила Аня. – Или поглазеть из бинокля?

Я только увидел смартфон у нее в руках. Что-то подвела меня моя наблюдательность.

– И то и другое.

– Не помешаю?

– Да не-е-ет. – Глупо получилось.

Я поудобнее пристроился, достал гаджет и стал пролистывать новости.

– Что пишут?

Пообщаться хочет или всё же виноватой себя чувствует за рискованное «Бу»?

– Да у меня сосед ружьё купил, чтоб пристрелить кого-нибудь из особо достающих, но почему-то не торопится. Вот думаю: может, меня ждет?

– С чего ты решил, что он хочет кого-то пристрелить?

– Ну, не в зубах же ей ковыряться. Отмазка «для охоты» отпала сразу, я проверил.

Девушка одобрительно кивнула головой, но уж больно переиграла – явно издевалась.

– И что, много у вас таких, «достающих»?

– Хватает. Опа!

– Что такое?

Я уже шерстил соцсети. Светка поделилась заметкой о кошках от профиля «Мяу-мяу» с аватаркой в виде мультяшной котяры и комментарием: «Какие они миленькие». На фото красовался снятый с удачного ракурса довольный рыжий кот. Из укромного уголка моей памяти всплыл файл с изображением бабы Шуры с похожей божью тварью на руках.

– Котики, – пояснил я Ане, и та пододвинулась поближе, чтобы поглазеть на то, чем я занимаюсь.

Профиль значился в статусе «онлайн», и я быстренько набрал сообщение о том, что заинтересовался, и попросил адрес. Через минуту, пока я пролистывал остальные фото в альбомах – все сплошь кошки, но сняты удивительно удачно и качественно, пришел ответ с адресом. И еще: «Приезжайте! Голубоглазый рыжик ждёт вас!» Точно, баба Шура. Тайна исчезновения домашних питомцев оказалась проста – она их умело сбагривала «в добрые руки», используя все средства современной техники. Но кто их так фоткает?

– Ты его возьмешь? – искренне удивилась Аня.

– А что? – буркнул я, набирая «Что у вас за фотоаппарат?». – Похож на тебя. Приеду домой, буду вспоминать, как меня чуть не угробила голубоглазая красотка, и отыгрываться на Рыжике.

Спустя какое-то время пришел ответ с моделью фотоаппарата. Я загуглил. Ого! Дороговато. Но она могла просто переписать название с камеры. «Китовый брали?» На этот вопрос сама бабка не ответит, если только ей не помогает какой-нибудь сосед или внучок. Но, на сколько, я знал, она была одинокой старушенцией. «Ага. 18-140 VR».

– А что ты так фотиком заинтересовался? – Девушка, похоже, засомневалась в моих намерениях приобрести котика.

– Да это бабка из соседнего подъезда. – Я не видел причин скрывать от Ани свои наблюдения. – Странно.

– Ты сам странный, – ляпнула она, но тут же спохватилась, не дав мне даже уточнить, в чём именно, и затараторила дальше: – А я в десятый пойду уже в городе. Буду жить у тётки.

Лучше сделать вид, что мне это не интересно: появился шанс привлечь её внимание к своей особе. Я даже, наверно, чуть покраснел и, чтобы отвлечься, продолжил переписку с престарелой кошатницей:«А я живу рядом с вами! Ждите на чай, баб Шура! И оставьте мне Рыжика!» В ответ пришел счастливый смайлик.

Анна заулыбалась.

– Болит? – Кивком головы она дала понять, что имеет в виду вчерашнюю пощечину.

– Чудовищно. – Я не отрывался от экрана смартфона, хотя больше всего на свете в этот момент хотелось увидеть её лицо.

Девушка сначала робко протянула руку, потом увереннее и коснулась моей щеки. Погладила. Ничего особенного, но я вдруг сам превратился в того Рыжика, и мне так захотелось замурлыкать, что, кажется, я даже наклонил голову, чтобы улечься в её ладонь поудобнее. Она убрала руку.

– Легче не стало, – пожаловался я.

Теперь уже я боялся посмотреть на неё.

– Думаешь, я буду целовать тебя в первый же день знакомства?

Чёрт! Я никогда еще так густо не краснел. И вроде не пятнадцать, чтоб вот так реагировать на близость симпатичной девчонки и её провокацию. Я онемел.

Благо меня спас Женёк. Вот настоящий друг!

– Серый!

– Тут я!

– Ни фига ты высоко забрался! Только ноги видно! Слезай! Еще одно ограбление!

Глядя на Аню, я пожал плечами: мол, делать нечего – долг зовет.

– Какая у вас напряженная криминальная обстановка. Правильно делаешь, что уезжаешь в город.

– Да уж, – усмехнулась она, не спуская с меня глаз, – возможность словить пулю от кровожадного недоохотника – куда более привлекательная перспективка.

Смешная.

– Ты вернешься? – бросила она мне вдогонку.

Я задержался в паре метров ниже, но не нашелся, что ответить:

– Не знаю.

И посмотрел на нее. Наши взгляды сцепились. Так продолжалось, наверняка, пару секунд, но вспыхнувшее чувство поставило время на паузу. Мне показалось, она вот-вот скажет словами героини сериала с футболки: «Ничего-то ты не знаешь…», но Аня молча смотрела и, наверно, ждала другого ответа. И он у меня был. Я уже и рот мысленно открыл, чтобы его озвучить, но Голубоглазая опередила:

– Конечно, вернешься.

И я, конечно, вернулся. Но сначала раскрыл очередное преступление.

У Николая Ильича спёрли портсигар. Он завалился к баб Мане, возмущенно размахивая руками, но тут же присмирел, когда увидел нас с Женькой. Присел на стуле и уже спокойно, уверенным пропитым голосом приступил к жалобе:

– Немецкий. Серебряный. От отца. С гра… гра.. с картинкой. И даже нумер имел!

Он поднял вверх указательный палец в знак важности данной детали.

– А нумер помните? – задал я вопрос с интонацией заинтересованного участия. Жаль, не было под рукой блокнотика и ручки для полноты образа.

– Что?

– Нумер с портсигара. Мы бы пробили по базе.

– Не. Не помню, – мотнул головой алкаш и, пожевав задумчиво слюни-мысли, подкинул идейку:– Похоже на серию.

– Что? – не понял я сразу.

– Ну, серийный маньяк. Грабитель.

Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться.

– А ничего, что первую кражу совершили вы?

Николай Ильич виновато уставился в пол.

А я глянул на Женьку. Того, понятное дело, весь этот спектакль веселил. Скорее всего, он и не предполагал, что недавний вор пойдет жаловаться на пропавшую безделицу. Но раз пришел – чего бы и не поржать. Ни намека на то, что Женьке хоть немного было стыдно. Конечно, ему за это ничего не будет, а в городе подобную вещицу можно толкнуть по нехилой цене, но все же… это воровство, как ни крути. В тот самый миг какая-то часть крепких дружеских уз, связывающих нас, ослабла. Я глубоко вздохнул и подошел к Николаю Ильичу.

– Идите домой. Проспитесь. Утро вечера мудренее.

С моей помощью любитель парного молочка поднялся и направился к выходу.

Потоптавшись у дверей, подозвал меня и прошептал, чтобы слышал только я:

– Найди, пожалуйста. Это всё, что осталось у меня. Настоящего. Я когда его касаюсь, будто в прошлое уношусь, но оно, это прошлое, для меня дороже всего. Дороже вот этого настоящего.

– Гарантирую, – пообещал я.

А с Женьком разговор выдался не из легких.

– Верни.

– Зачем? Мне нужней.

– Поверь: ему нужнее.

– Тебе что, легче станет, если я верну?

Я задумался: действительно, чего это я? Встал на сторону сраной алкашни. Против старого друга. Друга, которого знаю с первого класса. Друга, для которого, как оказалось, украсть у этой алкашни – раз плюнуть. Но вот украл бы он, если бы знал ценность этой вещи для Николая Ильича? Вряд ли что-то изменилось бы. Потому что Женёк не понимает пока значимость воспоминаний.

– Не знаю почему, но да – станет легче, – ответил я.

- Как ты достаешь иногда со своей правильностью! – огрызнулся Женя и направился во двор. – Я на речку! Тебя не зову! Ты же боишься!

Мне вдруг страшно захотелось бежать домой. Без оглядки. Но я побежал к ясеню.

Ани уже там не было. Я просидел почти до самого вечера, забравшись выше прежнего и рассматривая в бинокль необъятные просторы полей и лугов. Никакого желания наблюдать за местными, выявляя их странности, не возникало. Лишь иногда я робко выискивал среди неказистых домов и гнилых заборов знакомую футболку и рыжие локоны волос.

Вечером позвонил маме. Мне так хотелось рассказать про Аню, но я не смог. Все слушал родной возбужденный голос, повествующий о прошедшем собеседовании. Мама всем очень понравилась. Особенно директрисе. Работа, можно сказать, у неё в кармане. Здорово.

Женя вернул портсигар и ходил до конца дня смурной, со мной не разговаривал.

Я твердо решил уехать на следующий день в город. Но…

Утро действительно вечера мудренее.

Началось всё с того, что Николай Ильич разбудил нас звонкой гармонью. И мне это не приснилось. Он, как минимум, тысячу раз со слезами на глазах благодарил Женьку и меня за возвращение памятной вещи. Вчера не мог, так как с радости запил. И принес в подарок монету. От деда. Никаких приятных воспоминаний, связанных с прошлым, от неё возникало, потому и отдавать хорошим людям было не жалко. А не пропил, потому что не мог вспомнить, где лежит, только сегодня утром вдруг обнаружилась. Ну чем не знамение?

Когда Женька увидел монету, у него челюсть отвалилась, так что я сразу понял: ничего ценнее тот в жизни в руках не держал. Он подбежал ко мне, тяжело дыша от радости и переполняющего волнения, похлопал по плечу, подержался за рукав, даже за палец подергал.

– Я на дерево! – выпалил он и скрылся.

Прежний Женька. Но вот будет ли он для меня прежним?

Я налил себе кофе и сел за столом у открытого окошка поразмышлять о случившемся.

И вдруг:

– Бу!

Анька! Снова подловила! Я чуть не подавился куском печенья. Она сияла ярче утреннего солнца и моментально заразила меня своим настроением.

– Два – один?

– Похоже на то, – согласился я, улыбаясь по-глупому. – Сдаюсь.

– Ждал меня вчера? Мама позвала – пришлось уйти.

– Ждал. – Я подумал: «Ничего же страшного, если я признаюсь в этом?»

– Компенсацию хочешь?

То, как она искренне улыбалась при этих словах, и яркие, бесхитростные огоньки в глазах не позволили мне даже предположить ничего такого пошлого. Это могло значить все, что угодно, кроме пошлого. И этим интриговало.

О желании вернуться домой раньше срока я забыл на всё две недели.

Каждый вечер я болтал с мамой. Делился, конечно, не всем. Не буду же я ей рассказывать о первом с Аней поцелуе. Светке – рассказал. Но даже подруге детства я не выложил о том, что хотелось оставить только себе… Как, вытянувшись в одну струнку, мы скатывались с Одинокого холма, не размыкая рук. Смеялись, а, упав в густую траву, льнули друг к другу. И долго не могли нацеловаться. В такие моменты я все время думаю почему-то об одном: что это может и не повториться. Что это лучшие мгновения моей жизни. Их нужно запомнить и разместить по всем папочкам и файликам, чтобы везде хранились только эти воспоминания.

7. Ружьё, которое никогда не выстрелит

Всю дорогу домой я трещал с Аней по телефону. И не спускал глаз с маленького значка обнаружения сети, когда та пропадала, чтобы не пропустить момент её появления, потому что знал: Аня сейчас сидит высоко над землёй и ждёт. А Женька всю дорогу дремал, уткнувшись в грязное стекло маршрутки. И только, когда мы уже ехали по городу, я позвонил маме сообщить о своем прибытии. Она будет вечером. Обед в холодильнике. С секретным ингредиентом.

Сходили на конечной. И если бы Женька спросил меня, кто ещё ехал с нами, я бы ему не ответил. К черту наблюдательность! Попрощались без лишних слов, договорились лишь сходить в кино на следующей неделе.

Последние пару дней я не созванивался со Светой, и тут-то, у самого подъезда, она меня и тормознула входящим.

– Приехал уже? Мне мама твоя сказала, во сколько ты будешь. Стоишь? Лучше сядь.

Я присел на лавочку. От греха подальше. От неё можно ожидать чего угодно.

– Работает! – заорала она так, что проходящая мимо женщина с пакетом продуктов вздрогнула. – Работает! – И далее затараторила без остановки: – Носила каждый день разные. И ты знаешь, сначала вроде ничего не происходило. Только я такая: м-м-м, и так повернусь и эдак. Перед зеркалом. И на полочке пёстро. И сама себе нравлюсь. И уже как-то плевать на внимание мальчишек. Девчонки начали спрашивать, что со мной происходит! Представляешь?! Ксюха-то, звезда, которая нос воротит от всех, и та косо поглядывает. Завидует! Ну, дальше вообще началось несусветное. И Пашка вернуться хочет, умоляет. И Димка глазки строит. Я на шейпинг записалась. За лето, думаю…

– Свет! – Я больше не мог выносить её скороговорки. – Давай потом.

– Ну, ладно, – она даже немного опешила. – А может, ещё что посоветуешь?

А вот это можно.

– Сожги свой дневник. – Давно хотел сказать ей это.

Пауза.

– Мне нужно обдумать.

– Обдумай, – подтвердил я и сбросил вызов.

Была еще одна причина, по которой я хотел побыстрее отделаться от Светки. Во двор вышел покурить дядя Гриша, «недоохотник». Он сидел на лавочке напротив в темно-зелёной майке, спортивных штанах и сланцах. Необычайное внутреннее воодушевление подталкивало меня подойти к нему. Но что я скажу? Как начать разговор и выведать ответы на терзающие вопросы?

И я стал представлять, как выгляжу со стороны. Если бы я был дядей Гришей, а ко мне присел такой вот парень лет семнадцати с глупым выражением лица, чтобы я подумал? Еще вспомнилось, что надо бы зайти к баб Шуре за котом. Это обязательно. Надеюсь, мама не будет против, завидя прибавление в семье.

– Ты ведь следил за мной? – спросил бывший военный, выпустив густую струю дыма. Но, вроде бы, в его голосе не было злобы или вызова. К чему увиливать?

– Да, – подтвердил я и пересел к нему.

– Знаешь, чем иногда заканчиваются такие подгляделки? – И снова без интонации угрозы. Испытывает?

– Видел пару триллеров на эту тему, – ответил я, припомнив “Паранойю” про маньяка-соседа.

– Думаешь в жизни бывает так же, как в кино?

Дядя Гриша курил, не глядя в мою сторону, и вёл себя так, будто разговаривал с невидимкой. Залысина, седеющая по бокам шевелюра, широкий мясистый нос и бугристая кожа, гладко выбритый подбородок, - всё обычно, а вот глаза до того невыразительные и потухшие, что в них нельзя было считать даже грусть и тоску по ушедшим армейским временам.

Понял ли он, о каком фильме подумал я? Вряд ли. Радость от возвращения потихоньку рассеивалась. Я мысленно гнал их прочь, пытаясь сосредоточиться на разговоре, а не на собеседнике. Ощущения были такие же, как и во время глупого аттракциона “Вопрос - Ответ”.

– Был у меня недавно эпизод…

И зачем я ему рассказываю об этом? Две недели в деревне притупили чувство осторожности? Или нет тут никакой опасности?

– … эпизод из разряда “как в кино”.

– Очень интересно. – Дядя Гриша даже курить перестал и наконец-то посмотрел на меня. Всё-таки не было в его глазах ни капли злобы или раздражения – только мудрая доброта с нотками хитрости. – Правда. Хотелось бы послушать, что это за эпизод такой.

– Типчик, похожий на калеку-бомжа, пообещал ответить на любой вопрос и отправил меня в рай на “Двадцать второй” маршрутке.

Бывший вояка хохотнул, хлопнув себя по колену свободной рукой.

– Да ты никак спросил: “Как добраться до рая?” – догадался дядя Гриша сквозь еле сдерживаемый смех. – Зачем тебе это, малец?

– Да глупость сморозил, – поспешил оправдаться я. – С кем не бывает.

Я встал, дав понять, что не намерен продолжать разговор.

– Ладно, малец, не обижайся. – Сосед придержал меня за руку и, кивнув на рюкзак, добавил: – Ну и куда довезла тебя “Двадцать вторая”?

Простой вопрос. Да и ответ-то лежал на поверхности, но я запнулся. Вдруг вспомнил запах пирожков с капустой и благоухание нескошенной травы. Как летал чайкой над океаном. Жажду, одну на двоих, которую утоляли до тошноты, но всё равно не могли остановится. И чувство высоты.

– Туда и довезла, – ответил я, рассматривая трещины на асфальте и ожидая очередной насмешки.

Но дядя Гриша смолчал. Снова закурил, будто потерял интерес ко мне и этой истории. Я украдкой всматривался в суровый профиль человека, бывшего ещё вчера для меня загадкой со скрытой угрозой.

– А как же ружье? – вспомнил я. – Оно же не для охоты?

– Нет. Не для охоты.

– А для чего?

– Ты не поймешь. – Дядя Гриша выкинул окурок и поднялся. – Но я не собираюсь ни в кого стрелять, – заверил он, усмехнувшись. – Ты ведь так подумал? Сейчас полно дегенератов, палящих из окон по прохожим.

– Да, была такая мысль.

– Малец, успокойся, – он по-отцовски положил руку мне на плечо, – не буду я из него стрелять.

И ушёл, пожав мне крепко руку на прощанье. Я смотрел ему вслед и вспоминал Николая Ильича, потом достал из папочки памяти видео с дядей Гришей, ухаживающим за своим ружьём, и понял, что тот не врёт – он, действительно, не будет из него стрелять. Мне показалось даже, что обращался он к оружию, как к живому, как к женщине. Может и имя ему дал.

Откуда-то с верхних этажей мяукнула кошка. Точно. Вперёд, за Рыжиком!

А вечером мы с мамой и котом устроились на диване и включили телек. Я сообщил для начала, что пригласил баб Шуру на первое сентября в качестве личного фотографа. Она классно снимает! Но мама ждала от меня подробностей про Аню, а я не спешил колоться. Пусть сама сначала расскажет о новой работе. И слушать её музейные байки было до того приятно, что я невольно заулыбался. Мне казалось: я бы не переставал улыбаться даже, если бы не вникал в истории.

С ними работает Гулька, шалопайка и забияка, но текст знает назубок. И как, думаете, называют за глаза её мужа, который работает в том же музее садовником? Мама даже прикрыла рот, невольно захихикав. «Гулькин хрен!»

Недавно была группа китайцев с переводчиком, и мама заметила, что тот, калякая на ихнем, все время вставляет «Ломоносов». Сначала подумала, что ей послышалось, а он все «Ломоносов» да «Ломоносов». Сразу-то поправлять не стала, неудобно, а после экскурсии, подозвав, спросила: «Почему Ломоносов-то? У нас музей другого человека». «Да я ошибся сперва, – извинился тот, – а потом и понеслось, чтоб лишних вопросов не задавали. А им пофиг. Они ни того, ни другого не знают».

А вчера их посещала делегация из Франции. И один пожилой француз спросил у мамы на ломаном русском, показывая на трёх старушек, увлечённо обсуждающих какой-то экспонат: «А это вот ваш знаменитый Бессмертный полк?»

И вот тут я не выдержал и захохотал. А мама шикала на меня, чтобы я вел себя потише. Но дальше последовал мой рассказ о Светке и трусах, полный преувеличений и ненужных деталей. И мы смеялись с мамой вместе. Сначала скромно, стесняясь друг друга, а потом разошлись и ржали от души. До слёз. И как же хорошо в тот миг было в нашем маленьком, уютном раю. Только Рыжик сбежал от нас и спрятался под кресло, с опаской поглядывая оттуда на своих новых, таких странных хозяев.

Мой голубоглазый Рыжик.

История 2, сказочная. Бармалей и Соломинка

Когда точно это произошло никто уж и не помнит, потому что случалось оное сплошь и рядом. Наверняка в один из солнечных деньков, в самом начале весны, взялась лиса курей таскать у бабки Матрёны. Взялась-то за старое. На селе ту лису прозвали Бармалеем. Ведь прошлой осенью Семён, сын Матрёны, обухом ей зарядил по голове и выбил глаз напрочь. Думал, что отвадит от курятника, но лиса опять за своё принялась. А был ли Бармалей из сказки без глаза никто и не знал, но оброненное в сердцах слово прижилось.

– Опять? – мяукнул усатый толстяк с завалинки крадущейся мимо лисе. – В следующий раз Семён тебе башку снесет. Так и знай – башка кирдык!

У кота Матрены не было имени, Семён издавна подзывал его свистом, возвращаясь с рыбалки. Бабка иногда вздыхала по этому поводу. И хотя без повода она вздыхала гораздо чаще, но нет-нет да и присвистнет: всё ж проще, чем кличку придумывать.

– Не засоломит! – ответила лиса, бережно положив куриную тушку на снег, и попыталась дотянуться языком до изувеченного глаза. Почему она так странно коверкала слова, кот никогда не спрашивал, да и интереса к тому не возникало. – План у меня есть. Соломенно верный!

Кот лениво показал взглядом в сторону, и лиса спохватилась, ведь курица, притворившись задушенной, отползла уже на добрых шажков десять. Пришлось вернуться и притащить её обратно.

– Ну, а у тебя как дела? Что нового?

– Да что тут может быть нового? Деревня! – Усатый прикрыл глаза, ему даже на мгновенье захотелось помурлыкать: до того лепотно нежилось на весеннем солнышке. – Я тут прикинул от нечего делать: люди за свою жизнь тратят девятьсот семьдесят восемь человеко-часов для того, чтобы открывать различные двери различным котам. И не спрашивай, как я посчитал. Я всегда чувствовал в себе тягу к знаниям. Когда нечего делать, освобождается куча времени. Да, еще: к соседям приехали родственники с Севера, привезли Мусечку беленькую, а у той глаза, представляешь, разного цвета. Говорят… как же это называется… гетерохромия, во!

– И?

– Жутковато.

– А у Семёна как дела? В город переезжать не отсоломился пока?

– Да какой там! Уехал вчера за дочкой. Хочет привесть к Матрёне на постоянку.

– Ну, ничего-ничего, есть у меня ещё пара мыслишек. Бывай!

Схватила курочку поудобнее, дернула хвостом и была такова. И звали ту лису среди своих Хвостодёрка за эту чудную привычку встряхивать пушистым хвостиком. Это кот узнал ещё до того, как она стала Бармалеем, до того, как Семён вернулся к матери.

В тот памятный день здешний скворец, кот и лиса позарились на один кусок хлеба, выброшенный веселой компанией на майских праздниках в посадках. Кот фыркнул, поняв бесполезность находки, и промяукал лисе:

– Оставь: скворцу нужней.

– Откуда ты знаешь? – прошипела рыжая хищница. – Может нужней мне?

– Пусть забирает! – протрещал с ветки пернатый. – Я найду ещё!

Так и познакомились.

Хвостодёрка поначалу без особого воодушевления и с огромным недоверием воспринимала новых знакомых, коту, как всегда, было всё равно, а скворец беспрестанно верещал о том, как же им всем крупно повезло.

– В чём именно? – уточняла лиса, скривив мордочку, будто лизнула кислого.

– Я могу тебя предупреждать об опасности! Мне сверху лучше видно!

– Нюх меня ещё никогда не подводил.

Но однажды подвёл. После того Хвостодёрка уже охотнее прибегала на их частые сходки к опушке у высыхающей берёзы.

– Как я его ненавижу, – жаловалась лиса, положив изувеченную мордочку на лапы.

– У него только что судебный процесс закончился. – Кот всегда был в курсе событий. – Вот и оторвался на тебе.

– Он что, преступник? – Лиса принюхалась по привычке, потом увидела скворца на ветке и успокоилась.

– Не-е-ет, хотели лишать родительских прав, но вроде как поверили, что исправится и не стали. Но жена его все равно выгнала из дома. По крайней мере, это то, что он рассказал Матрёне.

– Я ему тоже верю! – радостно объявил пернатый сверху. – Он обязательно исправится! Семён – мой поклонник, как и все люди! Он балдеет от моих песен!

– Людям просто нравится балдеть, – отмахнулся кот и принялся царапать кору берёзы. – Кто-нибудь знает, зачем я это делаю?

Хвостодёрка зевнула и прислушалась к урчанию в животе. Скворец обратил внимание на пролетающую мимо скворку. Проталина вокруг дерева с каждым днём становилась всё больше.

– На 121-ом километре сшибли грача!

– Я пошла.

Безусловно, лиса понимала, что с одним глазом шансы уйти от погони понижались, но голод притуплял осторожность, а запахи манили к селу. Поэтому она напросилась к коту поздно вечером в гости, и усатый заприметил дергающийся хвост за сарайкой как раз после четвертой стопки Семёна. Тот изливал страдания престарелой матери и изредка с тоской поглядывал на кота.

– Так ведь не нужна она ей! Всё ради денег! Пропивает всё, ей богу! А на ребенка плевать!

– А я всегда говорила: чем больше законов, тем больше жуликов!

Кот попросился на улицу, и его тут же выпустили.

Хвостодёрка дожидалась на гумнах.

– А где Валера? – это она о дворняге бабы Матрёны.

– Я его погулять отпустил, – деловито пояснил кот.

– И он тебя слушается?

– Куда он денется. У собак в генах заложено слушаться, просто сразу нужно поставить себя командиром.

И хотя на самом деле сторожа пришлось подкупить стянутой со стола колбаской, тот выполнял просьбы с удовольствием. Коту даже не пришлось напрягаться, а в его жизни не бывало еще случая, ради которого он поднапрягся бы.

– Дома чё?

– Да Семён хочет дочь привести… Или Матрёна этого хочет… их не разберёшь, но чего-то я сомневаюсь, что из алкашни этой хороший воспитатель получится.

– Я чего пришла-то… – Хвостодёрка обернулась на хруст ветки и прижала уши. – У вас же куры…

Коту пояснения не требовались.

– Куры, – подтвердил он. – А ещё Бурёнка.

– Ну, Бурёнку я не потяну, а вот от курочки не отказалась бы…

– А чего к соседям не сходишь?

– У всех собаки злые, а я не убегу, как раньше… а тут… Валера… Ты тут.

Васька призадумался. Посмотрел в окошко. Хозяйка приоткрыла его, видно душно в доме становилось. До них донеслось пьяное:

– Да не отдаст она мне её!

– А ты понастойчивей! Пригрози! Прояви характер!

Вернув внимание лисе, Васька нехотя согласился:

– Ладно, только не увлекайся. Я ж это… яички тоже люблю. Да и если мелкую привезут…

– Спасибо, вот самое соломенное.

Чудно было слышать коту слова благодарности от недоверчивой лисы. Ему даже показалось, что она это от чистого сердца сказала.

Через неделю уж и снег весь сошёл. Только в лесу кое-где остались пролежни, да в канавах.

С каждой украденной курицей коту становилось всё гаже от гореваний Матрены да и от увесистых пинков Валере как-то не по себе было, будто это его самого пинали. После пятой он даже попросил Хвостодёрку повременить немного, перерыв сделать, но…

– Опять? В следующий раз Семён тебе башку снесет. Так и знай – башка кирдык!

В тот же вечер скворец громогласно объявил:

– Едут! Едут!

– Сам видел? – уточнил усатый.

– Сам! – подтвердил скворец, но добавил чуть поникшим голоском: – Вот только девочка какая-то… не такая.

– Какая «не такая»? – Кот насторожился.

Позже, услышав несколько раз загадочное новое слово «ДэЦэПэ», которое то тут, то там высказывалось вполголоса, он понял: именно поэтому пятилетняя девочка еле держалась на ногах, склоняла голову и мямлила несуразное. Даже косички, которые обычно бывают смешные, казались на Наденьке потрёпанными и больными.

– Я тоже хочу на неё посмотреть, – высказала Хвостодёрка у берёзы после рассказа друзей.

– Только чур без кур.

– Без кур так без кур, – согласилась лиса.

– Как стемнеет – приходи, с Валерой договорюсь.

– Я не Валера! Я Валет! И я больше никуда не пойду! Загребло уже пинка ловить из-за твоих шашней с лисами! – вопила дворняга, но носа из конуры не высовывала.

– Нашёл чем гордится, – раздраженно мяукнул усатый. – Валет он. Нет, вы видели! Был бы ты туз, звали б тебя Тузом, а пока ты валет – будешь Валерой! И не ной! Ты пёс сторожевой или шваль беспородная? Стиснул зубы и терпи. Кто кормит, тот и пинает. А коли можешь сам себя прокормить, так никто тебя и не держит. Вон поле, вон лес – только пискни и какой-нибудь волчара тобой и не подавится.

– А ты не боишься, что Матрена и тебя вышвырнет, если узнает?

– Она на меня не рассердится, – важно заявил кот, хотя у самого-то тревога по этому поводу закрадывалась. И добавил, чтобы успокоить, прежде всего, себя: – Она же понимает, что мужчина ради женщины, даже воровки, способен на все. Если не устояли ни Самсон, ни Марк Антоний, что же ожидать от меня?

– Ну а что делать-то? – отозвался Валера после короткого молчания и, съежившись, вылез задом из конуры.

– Погуляй.

– Опять?!

– Сегодня все куры уцелеют и будут молиться за твоё здоровье – вот увидишь.

– Ну, хорошо. Я тогда пойду?

– Мяу!

Скворец, сидя на ветке, объявил о том, что лиса ждёт сигнала.

Солнце уже как с полчаса назад, подбоченившись и забрызгав жуткими алыми кляксами облака, завалилось за макушки леса. Ночь густой пеленой обволокла село.

Лиса и кот, подтянувшись на задних лапах, заглянули в окно. Скворец спустился пониже.

Наденька в сиреневом платьице сидела на коленях у бабушки, та – в кресле, и обе смотрели телевизор. Семён лежал на кровати и вроде как спал, но иногда поглядывал украдкой на родных, потом отворачивался на бок, к стене, но вскоре снова начинал ворочаться, будто снился ему редкий кошмар.

– Какая же она соломенная, – заворожёно протянула лиса, будто увидела самое прекрасное в мире создание.

– Уверена? – кот удивился.

– Я-то думала, что этот урод такую же уродку на свет произвёл, а она вон какая красивая. Что-нибудь говорит?

– Она почти всегда одно слово повторяет. «Пупель». Или «бупель»… А иногда и «кукель» слышится. Не разберёшь. Ткнёт пальцем в курицу: «Пупель!» На Валеру покажет: «Пупель!» Да и вон сейчас мультики смотрит – то же самое.

– Интересно, что это значит… Хочу знать.

– Зачем тебе?

– Не знаю. Но хочу. Ты же не знаешь, зачем мух полудохлых ешь, когда тебя и так нормально кормят…

– Не напоминай. – Кот брезгливо сморщился.

– … вот и я хочу.

Так прошёл месяц. Бармалей-Хвостодёрка любила прятаться в высокой траве поля и наблюдать за тем, как Семён возил Наденьку на коляске к реке. Кот всегда бежал следом и чуял знакомую лису. Однажды Семён полез в реку вытягивать бредни, оставив Ваську на коленях девочки, и лиса осмелилась показаться. Она осторожно подкралась к коляске и села рядышком, принюхавшись к маленькой ладошке Нади.

– Красивая.

Кот лениво посмотрел на рыжую, а та лишь добавила:

– Уверена.

Девочка не спускала с лисы глаз и улыбалась. Вдруг она громко выдала:

– Пупель!

Хвостодёрке стало почему-то невероятно тепло от этой реакции. Даже жарко. Хотя до лета оставалось ещё с месяц. Жарко и радостно. Впервые с тех пор, как она вылизывала свой последний помёт. Лиса ткнулась мокрым носом в человеческую руку и поспешила спрятаться, потому что на возглас девочки отец стал торопливо возвращаться.

Недалече, в кустах у дерева, она продолжила наблюдать. Кот пристроился рядом, ему стало любопытно: лиса преобразилась внешне, исчезла впервые заполнявшая здоровый глаз озабоченность.

– Мне кажется, я знаю, что значит это слово… – задумчиво протянула лисица.

– Ну, молодец, супер! – вздохнул кот.

На это она лишь хитро улыбнулась и дернула хвостом.

– А как же твой план? – поинтересовался усатый. – Месть! Без пощады!

– У меня появился новый.

Кот поёжился, лизнул лапу, потом подумал о том, как далеко возвращаться домой. Состояние Бармалея ему казалось беспричинно странным, но ведь он не знал о прошлом лисицы. Наверное, там нашлось бы места для множества историй. И он пообещал себе, что однажды напряжется и спросит её об этом. Потом. Может быть, летом.

­­­– Я никогда не видела людей с такими соломенными волосами. – Хвостодёрка словно мёду попробовала. – Буду звать её Соломинка. И тебе имя придумаю, негоже коту на свист откликаться.

– Да я и привык уже как-то… Думаешь, Семён справится?

– А не справится, так я его так отсоломлю, что ввек не забудет!

На том и порешили.

История 3, коллекционная. Дуреха

Есть люди, которые по взгляду определяют: чем болен человек, что послужило причиной болезни, или даже кто, да и как эту самую болезнь вылечить подскажут; так вот – я почти такой же. Вот только смотрю я на разные сооружения, а вижу - ошибки, если они, конечно, допущены при проектировании или строительстве. Даже могу предсказать с точностью до года, когда тот или иной дом или мост рухнет. Но в отличие от своих коллег-эскулапов, которые по сюжету сериала или же в жизни, добиваются признания и прилагающихся к нему денежных надбавок, я не заработал способностью ни копейки. И это меня удручает. Потому что деньги мне ой как нужны.

Больше наблюдения за инженерным полётом мысли мне нравилось бездарное просиживание на лавочках пешеходных мостов после учёбы в архитектурном. Я наблюдал за праздно гуляющими жителями. Наблюдал и записывал в блокнот.

«Солнечные зайчики на широченной заднице, обтянутой в трико. Мальчишки на соседней лавочке уплетают мороженое и играются с маминым зеркальцем».

«Парочка: он тюфяк, она - вся из себя королевна. Потому что парень, с неподдельным восхищением (рисую собачку с вытянутым языком и преданными глазками) ловит каждое слово пассии. Будто она рассказывает, как сегодня за завтраком открыла способ лечения рака». Это он зря. Все бабы мечтают о сильной мужской руке, - уж в этом я уверен на все сто, - и твердом мужском слове. И, как одна, хотят, пусть и не все осознанно, подчиняться мужчине.

Я непроизвольно согнул руку и напряг бицепсы. Пусть с силёнками мне пока не повезло, но словечко, то самое твердое мужское, я отрабатывал ежедневно, и подтвердить теорию на практике собирался прямо сейчас, на Георгиевском пешеходном. Объект ожидался не из простых: появилось очаровательное создание в нашем дворе, когда я учился классе в десятом, и с тех пор тайком каждое утро, жуя бутерброд, провожал её взглядом. Узнать удалось немногое: приёмная дочь то ли профессора, то ли членкора некой академии наук – об этом подслушано в трескучей болтовне вечерних старушек; что замешана в кровавых преступлениях - оттуда же. Прочёсывание соцсетей по адресу жительства или фамилии профессора результатов не дало. Ну и, собственно, то, что она любит гулять по Георгиевскому, я узнал совершенно случайно, анализируя уже раз в третий этот тихий, умиротворяющий мост через реку.

А вот и она. Про себя я уже назвал её цыганочка Рада за поразительное сходство с артисткой из старого кино. Летящая походка. Иссиня черные, длинные волосы, собранные в тугой хвост сзади. Темно-красное строгое платье без излишеств и украшений. Взгляд в смартфон – сегодня она куда-то торопилась. Может перенести знакомство? Нет! – она почует слабость, а я намеревался предстать в образе уверенного и несомневающегося ни в чём ухажёра. Вскочил с лавочки и таким же быстрым шагом направился наперерез. В сети я нашел и готов был выучить наизусть миллиард способов знакомства, но после второго десятка понял, что ни один мне не подходит. К особой девушке и подход должен быть особым, в чём я не сомневался даже за три шага до неизбежного, когда ещё можно было отступить, свернуть, передумать. А за два цыганочка стала поднимать взгляд от гаджета к несущейся на неё парадигме мужелобства, пронзая смутьяна бархатной глубиной чёрных глаз. И тут меня накрыло.

- Девушка, а давайте?.. – начал мямлить я, перебирая в голове листы блокнота с записями лучших способов, но все они были чисты.

- А в бубен?

- В смысле?.. - сконфузился я.

- В бубен не боишься получить? – тон её был немного грубоват для столь ангельской внешности и выражал начальную степень раздражения.

- То есть? От кого? – Скорее всего, в тот момент я выглядел крайне глупо и растерянно, потому что чувствовал, как нить разговора ускользает от меня, так и не побывав в хозяйских руках.

- А угроза, исходящая от меня, не очевидна? – Девушка обошла меня, как досадное препятствие, и продолжала свой путь, но отойдя на несколько шагов, оглянулась и крикнула: - Стоп! Ты ж сосед?

- Да! – с зарождающейся надеждой в голосе ответил я.

- Так, а чего раньше не подходил?

- Я, я… - Если образ самоуверенного мачо ещё и таился где-то в закоулках души, то этим дрожащим щебетанием я его окончательно растоптал прямо на виду у объекта вожделения. – Не знаю…

А цыганочка лишь отмахнулась, мол «все вы такие» и ушла, но её пронзительный, всепроникающий взгляд ещё долго преследовал меня, пока я, опустошенный, возвращался домой. Люди проходили мимо, оставляя шлейф из сотни, наслаивающихся друг на друга глаз цыганочки Рады.

Дабы проанализировать постыдный провал я набрал номер Юрца, единственного представителя своего возраста, с которым мог общаться более пяти минут:

- Представляешь, облом.

- Слабак! – констатировал друг. – Ладно, братан, давай перезвоню – я щас мотик покупаю…

- Ещё? У тебя ж есть!

- Тот продал, а этот - бомба, братан, ты не поверишь – просто БОМБА! – разрядил эмоцию и сбросил вызов.

Слегка ошарашенный такой реакцией, я заскочил в магазин за продуктами, затарился на последние деньги самым необходимым, и бегом к маршрутке. Путь до дома лежал через набережную. Мимо проплывали толпы туристов, лениво прогуливающихся по аллее. Мороженщики, художники, группы детей - вроде ярко и пёстро вокруг в этот жаркий летний день, но мне отчего-то окружающий праздник казался унылым. Броня, в которую я облачил себя перед знакомством, треснула, облупилась и, покрывшись пылью, отправилась в гараж к Юрцу, - там, среди разномастного металлолома, ей самое место.

Я жил на четвёртом этаже старой кирпичной пятиэтажки. Подкопчённые бока, балконы, увешанные застиранными простынями, подвал - а-ля «Клуб любителей Доты» и неизменные лавочки-старушки, притаившись у которых можно было узнать все тайны мира, - вот то окружение, где я родился, рос, которое ненавидел, к которому прикипел всем сердцем. Да, ещё звонко лающие собаченции всех мастей и раскрасок – непременный атрибут шумного двора. Как всегда у подъезда меня встретила покоцанная камера наружного наблюдения над дверью с треснутым объективом и выцарапанной надписью «1984» на корпусе.

Лифт сломался в конце девяностых, в день, когда я родился. Чуть попозже начала ломаться и наша семья. Отец выпивал, мать погуливала. В какой зависимости находились эти действа меня, в силу возраста, волновало мало, но именно в ежедневных скандалах и формировалась моя нелюдимость. Когда я стал старше, накал страстей уже перевалил за черту невозврата и потихоньку затухал, превращаясь в опостылевшую рутину. Отец мог полгода и не пить, а потом месяц бухать без просыха, а мама всё чаще не ночевала дома. Грехи, доведенные до автоматизма, перестали уже нервировать - с ними прижились, к ним привыкли. А когда папа попал в аварию и после операции оказался прикованным к инвалидному креслу, мама ушла и, как мне казалось, особо не переживала по поводу того, что я решил остаться с отцом. И мне этот выбор тоже дался легко: с мамой пришлось бы вклиниваться в чью-то чужую жизнь, приспосабливаться… Или же чужой мужик начал бы искать подход к новоявленному довеску, а меня вот эти притирки бесили до ужаса. Проще закрыться, зарыться, убежать и спрятаться, чем принимать в свое окружение плюс одного чужака.

Дома я разложил скоропортящиеся продукты в холодильник, крупы в шкаф, сахар пересыпал в трехлитровую банку. Отметил, что тётя Тоня прибралась и приготовила ужин. Когда, три года назад, умер папа, именно тётка помогла избавиться от лишнего и аккуратно разложить то, что ещё может пригодиться. Именно она научила меня делить вещи на эти две категории.

Что ж, осталось подумать, где раздобыть деньжат. На еду и коммуналку пенсии по потери кормильца хватало. Да и тётя Тоня закупала продукты на свои: чай не чужая, сестра папина как никак. А вот деньги на учёбу приходилось изыскивать. Прошлый семестр я оплатил проданным велосипедом, компьютером и половиной папиных книг. Сколько я не ломал голову, но все мысли возвращались к одному: настало время для альбома с марками, который отец подарил мне на десятый День рождения. Думал, наверное, что мне передастся его юношеская страсть, но как-то не зацепило. Я любил иногда доставать из кожаного шубера тяжеленный альбом, отделанный алым бархатом, и листать его, вспоминая о прошлом. Отец рассказывал: у него было около тридцати альбомов, но после свадьбы он раздарил всё друзьям, оставив только любимые марки в этом последнем, из далекого прошлого, альбоме.

Тяжело вздохнув, я сделал несколько фотоснимков на телефон, открыл в браузере интернет-аукцион для коллекционеров, и разместил объявление о продаже «с рубля» через профиль, созданный, когда продавал книги.

Это был один из тех жизненным моментов, после которого обычно ставят точку и переворачивают лист, надеясь на лучшее стечение обстоятельств. Но, чтобы с комфортом плыть по реке Фортуны, необходимо быть капитаном хоть какого захудалого, но плавательного средства, а моя лодка трещала по швам.

Я открыл дверцу шкафа в своей комнате, нащупал на задней стенке потайной рычаг и отодвинул её в сторону. Секретное место глубиной сантиметров в тридцать, обнаруженное тут еще в детстве, использовалось раньше по прямому назначению: для пряток, а теперь - для возвращения в беззаботность. Только здесь я чувствовал себя свободным, дышал легко, и даже привкус пыли не мешал полноценному наслаждению от процесса погружения в детство. Папа знал об этом месте. А ещё друг из беспечного прошлого Пашка, но тот уже давно переехал жить в деревню. Иногда мы списывались в соцсетях: возвращаться он не желал, уже и семьёй обзавелся, поросятами и прочей атрибутикой сельской жизни. Живёт, как мне кажется, в своё удовольствие. Даже завидно немного.

Время в шкафу текло по-чудному. Вернее, оно тут вовсе отсутствовало. Когда ты счастлив, стараешься поставить время на паузу и дышать осторожно, чтобы ненароком не спугнуть эту залипшую кнопку. Я рассчитывал побыть в невесомости с полчасика, но мне не удалось.

Звонок в дверь. А за ним настойчивая барабанная дробь. Нехотя я выбрался в реальность, стряхнул невидимые фантики «Love is…» и паутину из ленты бобинной пленки «Сектора газа» и поспешил открыть.

- Ты идиот?! – в полуутвердительной форме гаркнула цыганочка Рада с порога и, отодвинув меня в сторону, уверенным шагом направилась по коридору, заглядывая в комнаты, будто что-то выискивала.

- Где? – крикнула из спальни.

- Что «где»? – Я все еще не успел собраться с мыслями и взять себя в руки.

- Комп. Ноут. Планшет… Что у тебя? Откуда объявление выдал?

- Какое объявление? – я поспешил за рыскающей девушкой, но сознание мое отказывалось принимать тот факт, что впервые в жизни эту квартиру, а уж тем более мою комнату посетила представительница противоположного пола, не являющаяся родственницей. Да еще такая красивая. И она прикасалась к моим вещам! Именно от волнения я не мог никак сосредоточиться на причинах её появления.

- Марки! – она стояла посредине комнаты - руки в бок, волосы взъерошены, серая с розой футболочка в обтяг, шорты, тоже серые и с розочкой, - глаза горят, грудь качается в такт тяжелому дыханию: ко мне - от меня, ко мне – от меня, ближе – дальше, вот-вот… Слова её пробивались сквозь любую пелену ротозейства: - Если у нас в городе решат поставить памятник кретинизму, я им скину фотку из твоего профиля в качестве образца! Это верх тупости! Верх идиотизма!

Так, этой дамочке явно что-то от меня нужно. Где-то я накосячил, но если сейчас прогнусь и приму роль, которую она мне старательно навязывает, то прости-прощай моя мечта: она никогда в жизни не взглянет на меня, как на мужчину. Нужно собраться и со всей жесткостью заявить о своем превосходстве! Ну, или хотя бы о присутствии. Но жестко!

- Эй-эй, - я успокаивающе, плавно поставил блок руками: «Дыши глубже». – Давай по порядку. Объясни, в чём дело-то.

- В чём дело? – видно было, что она тоже начала приходить в себя. – Тебе ещё не звонили?

- Кто? Нет. А должны?

Она поспешила достать из заднего кармана шорт телефон, что-то листала в нем и, наконец, вызывающе показала страничку с моим аукционным лотом.

- Твоё?

- Моё! – Я решил не уступать нежданной гостье в твердости голоса.

И тут с верхней полки раздалось протяжное жужжание, а за ним громкая мелодия из заставки новостной программы. Я взял вибрирующий и орущий аппарат под внимательный цыганский взгляд и, чувствуя себя заранее виноватым, взглянул на экран.

- Незнакомый номер.

- Так, - девушка глубоко вздохнула. – Сейчас ты ответишь: скажешь, что не продаешь, что бабушка пролила на марки керосин, и что тебе очень жаль. Не забудь сказать, что тебе очень жаль!

- Керосин? – неуверенно переспросил я.

- Именно, - она, в противовес мне, оставалась непоколебимой в своих словах. – Это очень вяжется с твоим идиотским поведением.

Убедила. Я нажал кнопку вызова.

- Алло.

- Здравствуйте, - бархатистый голос мужчины лет пятидесяти. – Это вы продаете марки с рубля на «Мешке»? Лот с названием… минутку… «Старые марки СССР одним лотом с рубля».

- Да, но…

Голос прервал:

- Я представитель международного аукциона, меня зовут Михаил, я заинтересован в скорейшей реализации таких лотов, как ваш, по среднерыночной стоимости. Скажите, за какую цену вы точно продали бы ваши марки?

- Извините, - после секундной паузы и удара локтем в бок опомнился я, - ради бога простите, но тут такая оказия случилась: бабушка пролила на альбом… керосин, да-да, именно керосин, и… вот, в общем, они теперь все в керосине… не продаются. Я их сжег.

- Сожгли?

- Да. До свидания, - и сбросил вызов.

Цыганочка закрыла лицо руками и плюхнулась на диван. То ли ей было стыдно за меня, то ли от перенапряжения… Катя! Да, точно, её звали Катя, я же пытался навести справки о ней в интернете, тогда и узнал имя. И больше ничего.

- И что теперь? – спросил я. – Кто это вообще?

- Чёрные брокеры, - ответила она, словно сталкивалась с ними каждый день. Потом, смерив меня оценивающим взглядом, нехотя покопалась в смартфоне и показала ту же картинку с моими марками. – Узнаешь?

- Ну, это…

- Да, вот только это не «Мешок»! Это точная копия твоего лота, но цена тут уже в евро. Обычно брокеры – это посредники между покупателем и продавцом. Брокеры от покупателя выискивают нужные клиенту лоты. Брокеры от продавца обычно тупо продают материал и отслеживают активность лотов. Черные же брокеры действуют самостоятельно. Выставляют твой лот по цене, превышающей возможный максимум. Если покупатель найдется, тут же выкупают и перепродают, разницу – в карман. Фулкой 1964 года, даже с зеленым Токийским блоком сейчас никого не удивишь, а у тебя вот на этом листе, - она показала скан листа, на котором я сложил марки-дубли в плотную стопочку нахлестом одну на другую, - есть Леваневский 1935-ого года с перевернутой надпечаткой, но букву «Ф» не видно из-за закрывающей его соседней марки справа. Если марка хорошего качества: нет следов от наклеек, загибов, отпечатков пальцев… Слушай, а сколько ты хотел денег срубить на этом альбоме?

Я только хотел спросить, что там с буквой «ф», как она сбила маску непроницаемого внимания своим вопросом, обнажив прежнее глупое выражение лица.

- Ну, не знаю…

- Блин, это у тебя любимое словечко? – девушка раздражалась и не на шутку. – Сколько? Десять? Двадцать тысяч?

- Ну, двадцать ты эт, конечно, загнула, - я попытался выправить пошатнувшееся положение.

- А ничего, что Леваневский с перевернутой строчной «Ф» лет эдак десять назад за полляма ушел с аукциона для богатых дядей? Долларов кстати, не рублей.

Челюсть моя безвольно отвисла.

- Не разевай варежку! - цыганочка наступала беспощадно. – Раз уж у тебя есть Леваневкий, то скорее всего обычный и со следами от наклейки, но даже без него, шестьдесят четвертый с зеленым блоком – это пятнадцать тысяч минимум, если чистый. Он звонил, чтобы уточнить, а, скорее всего, настаивал бы на личном осмотре. Вот ненавижу! – Она стукнула кулаком по деревянному облокотнику и процедила сквозь зубы: – Ненавижу, когда что-то делают, не разузнав: как это лучше всего сделать. Дай сюда!

- Что?

- Кляссер! – Нервно. Но добавила уже более сдержанно и показушно ласково: - Я только посмотреть. Это в твоих же интересах.

Я достал альбом, щеки нещадно полыхали, словно щуплого цыпленка попросили выступить с плохо выученным стихом перед огромной аудиторией зубастых, пускающих слюни, койотов.

Она приняла альбом и отошла с ним к окну, но не отворачивалась, бережно переворачивала листы, шелестела промежуточными страницами пергамина так, чтобы мне было видно.

- Пинцет можно?

- Пинцет?

- Ты… - она начала, но недоговорила, лишь вздохнула: «Безнадежно».

Я нервно заёрзал на диване, он стал каким-то чужим, жёсткими и жутко неудобным.

Пока она с особой тщательностью изучала марки, я невольно залюбовался изящными, но в то же время нежными чертами лица. А почему бы не попробовать применить к ней тот же взгляд, каким я изучаю сооружения? И только я это подумал и сосредоточился, как контуры фигуры Кати разошлись в множественных иллюзорных копиях, словно круги на воде, и тут же сошлись снова в оригинал – идеально! Меня охватило странное волнение: предчувствие опасности и благоговение перед чем-то непостижимым. Пока не понятно, что за характеристики относительно человека можно рассматривать и как их сопоставлять, но… И почему я раньше так не делал? Надо попрактиковаться на других…

- Как я и думала: Леваневский с поврежденной клеевой стороной, «ф» обычная. Это всё? – девушка выжидающе смотрела на меня.

- Нет, там ещё с обратной стороны. – Я вспомнил, как перекладывал в этот кляссер марки и блоки из небольшой картонной раскладушки с символикой Олимпиады – 80, когда нечаянно обляпал обложку шоколадом. Папа уже года два как лежал дома, а мама почти не заходила.

- Да ты гонишь, - я еле расслышал эти произнесенные отрывисто, почти беззвучно слова Кати. Она медленно сползла на стул и чуть даже не промахнулась. Альбом сложила на колени, уставилась в него, а изо рта вырывались не то нервные смешки, не то это она просто так выдыхала рывками. – Нет-нет-нет, - запричитала цыганочка, - как же… может быть…

Я пока не знал, как реагировать, не понимал, что же необычного она увидела. Попытался вспомнить какие именно марки были сложены в конце. Точно были три почти одинаковых блока с изображениями зданий в синем и сероватом цвете, выставка какая-то, отличались они лишь надписями. И несколько невзрачных марок, из которых мне нравилась только марка с кораблем «Башкирия».

Между тем Катя продолжала бубнить себе под нос:

- Это подделки… Да, только так, но проверить все-таки нужно… Да-да…

Я решил подождать, когда она сама даст пояснения к своему поведению.

- Тебе бы исчезнуть на несколько дней, - вдруг выдала Катя. – А лучше на месяц. Эти типчики непременно навестят квартирку и, скорее всего, попытаются её вскрыть. У кого ещё есть ключи?

- У тёти. – Она застала меня врасплох таким заявлением. Я даже внутренне посмеялся: ага, сейчас, всё брошу и уеду.

- Она часто приходит?

- Ну, раз-два в неделю, убраться, приготовить…

- Да… - она огляделась по сторонам, - бардачело у тебя тут знатный.

- Да где? – я был крайне возмущен, это уже не в какие рамки…

- Везде! Твой альбом с марками – единственный предмет в квартире, на котором мои глаза отдыхают. Это... - она посмотрела в одну сторону, потом в другую, показывая мне, что имеет в виду всё вокруг, - срач. А это... - указала на марки, - совершенство. Короче, собирайся. – Катя встала, закрыв альбом. Полная решимости: – Тебе есть где перекантоваться?

- Есть! - Я тоже встал - с мыслью, что на сегодня достаточно женского присутствия в моей скромной, привыкшей к одиночеству, конуре. Необходимо было разобраться с тем, что навалилось уже на этот момент, прежде чем строить какие-то планы. – Обязательно спрячусь, заныкаюсь, лягу на дно – всё, что необходимо, всё, что в моих силах. Созвонимся. – Я указал рукой на выход, давая понять, что разговор закончен. Но правда была в том, что меня грызла тошнота, я больше не мог терпеть чьего-либо присутствия рядом. Без соответствующего настроя, раздражение от внезапного появления человека вблизи моей зоны комфортности, захлестывало уже через пять минут «общения». Мне требовалась подготовка. Основательная подготовка.

- Ну, уж нет, - усмехнулась на это Катя, опуская мою руку. – «Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придет за тобой». Теперь мы с тобой связаны одной цепью. По крайней мере, пока я не оценю марки. Хватай альбом и ко мне.

- К тебе? – паника лишь на секунду завладела мной, но я быстро справился. – Зачем это?

- Прихвачу барахлишко.

- А я тут подожду.

Катя взглянула на меня, как на свадебное б/у платье, которое ей собираются сплавить по цене нового.

- Боишься меня?

- Вот еще! – Я вальяжно облокотился на стенку шкафа, но рука предательски соскользнула, зацепив дверцу.

- Ну-ну, расслабься. – Катя была явно довольна собой. – Пойдем - по пути введу в курс дела.

***

- Слушай, я, конечно, могу предположить твой ответ, но задать вопрос все же должна. – Мы шли через детскую площадку с копошащейся малышней и деловито следящими за ними родителями. Альбом я нёс в пакете. До её дома было рукой подать, но она не торопилась – видать не верила в мою сообразительность и умение схватывать на лету. – Откуда у твоего отца эти марки?

Чуть помедлив, я только хотел ответить, но Катя опередила меня, передразнив:

- «Ну, я не знаю»

- Да на самом деле не знаю! – Ещё с утра эта девушка мне нравилась так, что я был готов переступить через любые бесившие ограничения, а теперь вот ищу способ, как от неё отделаться. – Я марками никогда особо не интересовался. Когда совсем маленьким был, отец любил рассказывать мне о них, - вместо чтения книг. А потом… ему некогда стало.

Помолчали. Воспользовавшись паузой, я решил просканировать случайного прохожего, допивающего квас у ларька. Контуры не складывались. Дама с собачкой курит и болтает по телефону – вообще вразброд, сплошные недостатки. Проверил ларек – с фундаментом накосячили, но не критично.

- Меня, кстати, Катя зовут, - вдруг представилась цыганочка, и контуры снова образцово сошлись в одно целое. Должно быть редкое явление.

- Знаю.

- Ну, хоть что-то…

- Меня Сергей.

- Сразу предупреждаю, - обронила она уже у подъезда, - семейка у меня специфичная: в разводе, но… короче, врожденная интеллигентность не позволяет вести себя в соответствии с ситуацией. Меня с утра не было, так что понятия не имею, какая там обстановка. Но я постараюсь быстренько собраться, а ты пока реши: как и куда добираться. И желательно не общественным транспортом. Сможешь?

В её глазах заискрился вызов моей мужественности.

- Смогу, - твердо ответил я, постаравшись скрыть обиду.

Уже поднимаясь по лестнице, она обратилась ко мне, спокойно и старательно подбирая слова:

- Я смотрю, ты пока не до конца принял серьёзность того положения, в которое себя же и загнал. Три «Картонки», одна из которых именная, два Леваневских, невыпущенная в обращение «Полтавская битва», «Голубая гимнастка», «Лимонка», беззубцовая «Аспидка» - такой концентрации редких марок в одном месте попросту не может существовать в природе. За любую из них убьют, не моргнув и глазом. А потом уже будут разбираться: настоящая или нет. Хочешь склеить ласты из-за ста рублей?

Я мотнул головой. Мне внезапно поплохело: как-то похолодело в животе, замутило, а на лбу проступила испарина. Катя остановилась у двери и нажала кнопку звонка. Ещё и ещё подольше. Электрическое дребезжание разжижало сердце, заполняя его холодным страхом. Я хотел было спросить про ключи, но цыганочка словно догадалась, перебив меня:

- Лучше позвонить. Я обещалась быть к вечеру. Мало ли…

Защёлкал замок, и дверь распахнулась. Нас встретила дама лет эдак пятидесяти с хвостиком, в домашнем халате и с чудной прической в виде пушистого шара. Плохо скрываемая растерянность неумело пряталась за натянутой наспех маской доброжелательности:

- Ой, Катька, а ты ж…

- Одна? – Катя смело вошла внутрь. – Я ненадолго. – Кивнула мне головой, приглашая зайти.

- Одна-одна, - затараторила хозяйка. – Тесто поставила, к вечеру пиццу сделаем.

Я прижался к стене возле обувной полочки, стараясь ничем не выдавать своего присутствия. Катя разулась и деловито расхаживала по квартире: заглянула на кухню, приоткрыла дверь в другую комнату и, раздосадовано вздохнув, твердым шагом направилась, судя по всему, в свою комнату.

- Опять крошки на столе! – крикнула она оттуда.

- Уберу! - тётка замешкалась было на минуту, будто не зная, куда деть меня, и заковыляла на кухню.

Вдруг Катя выглянула из комнаты и нравоучительно заявила, подтверждая каждое слово резким взмахом руки с вытянутым указательным пальцем:

- Никогда не выйду замуж за того, кто не умеет резать хлеб без крошек!

Это она мне? Я-то тут при чём?

За спиной девушки во всю стену красовался стеллаж с книгами - бесконечные ряды, от пола до потолка, в основном в серийном оформлении, подобранные по высоте, - строго и чётко.

Я чувствовал, что должен хоть что-то ответить в защиту всего мужского населения планеты и не нашел ничего лучше, чем:

- Да никто не умеет!

Только у меня не получилось столь же пафосно и самоуверенно.

Катя лишь отмахнулась и снова исчезла. Но через минуту уже выпорхнула в легком сиреневом платьице выше колен, со спортивной чёрной сумкой через плечо. Поклажу сбросила у моих ног, а сама скрылась в спальне. Послышался протяжный скрип открываемой дверцы шкафа, а затем её вопрос:

- Давно тут?

В ответ приглушенное мужское бормотание.

- Да не в шкафу, а вообще!

Снова басовитое «бу-бу-бу».

- Помешала? Ну, извини - срочное дело.

Зашуршала одеждой.

Затем вышла, сложила аккуратные стопки белья в сумку, в боковой кармашек - что-то с полочки у зеркала, и на прощание крикнула в стеснённую пустоту:

- Меня не будет в городе какое-то время. Позвоню!

Указала мне на выход.

Когда спускались, я не выдержал свербящего напряжения от молчания и спросил:

- А кто в шкафу-то был?

- Муж её бывший. Не бери в голову: они развелись недавно, а потрахаться-то иногда охота. Воспитание не позволяет признаться, что ведут себя так, как не подобает высоконравственным людям. А я просто делаю вид, что не замечаю. Им отчего-то так легче обманывать себя.

- А чего развелись?

- Работают вместе в институте. Взгляды на систему образования разные, а ругаются из-за этого дома. Ты бы видел, как они интеллигентно посылают друг друга – это до усрачки смешно.

Последний пролёт проехались по перилам.

- И давно ты у них?

- Шесть лет. Я, конечно, могу съехать в любой момент, но они без меня пропадут. Ты решил вопрос или мне самой искать, где нам перекантоваться?

Чуть отстав, быстренько набрал Юрцу:

- Можешь говорить?

- Валяй!

- Братан, дело есть, добросишь меня до Дубровки?

- Без проблем? Это все?

- Я не один.

- Как скажешь. Заодно колеса новые опробуем. Когда?

- Прямо сейчас.

Тишина несколько секунд, но друг не подвел:

- Подъеду – звякну.

***

- Братан! – я не смог сдержать эмоций при виде нового тарахтящего приобретения Юрца. – Что это за корыто?!

Катя стояла в сторонке и болтала с кем-то по телефону, а друг с гордостью восседал на железном, мрачно поблескивающем бордовыми боками монстре с прицепленной сбоку люлькой. Юрец походил на дворового шалопая, хотя таковым не являлся - зачётный ёжик, выбритая полоска в брови, клетчатая рубашка без рукавов, и наколка, прячущаяся под воротом. Человек, на которого можно положиться, - такого хочется иметь поблизости каждому. Человек, общество которого я терпел больше пяти минут без особого напряга.

- Чува-а-ак! – он расплылся в довольной улыбке. – Это ж Че-зет!

- Вот эта хрень, - я похлопал по корпусу коляски, - похожа на гоночный болид из 50-ых прошлого века, и я в нём не поеду. – Потом перешел на шёпот: - Только ей не говори.

- Не проблема, братан, садись за мной. – Юрец прищурился, изучая цыганочку, одобрительно покивал и выдал: - Горжусь тобой: утром ты плакался, что ничего не вышло, а к обеду уже везёшь с родней знакомиться – да тебе памятник ставить пора!

- Ага, - усмехнулся я, - на счёт памятников – эт ты в очередь вставай.

- Это что? – Катя подошла к нам и ткнула пальцем в корпус люльки, как бы проверяя его на прочность. – Неучтенный прототип разрушителя из Имперского флота?

Мы одновременно пожали плечами.

- Я сюда не сяду.

Не успела она закончить фразу, как я быстренько перебазировался за спину Юрцу, уселся с видом, будто уже давно занял это место, и отвел рассеянный взгляд в сторону.

- Ну, ты и дрянь, - выругалась сквозь зубы Катя, но в коляску полезла. – Первый и последний раз… ой! – Сорвалась рука. Ни сказав больше ни слова, они прижала платье к ногам, и, скривив лицо, втиснула свое тело в мотоциклетную утробу.

Усевшись и, с облегчением вздохнув, она бросила злой взгляд на меня:

- Ехать-то хоть не далеко?

За меня ответил Юрка:

- Километров восемьдесят! Но мы срежем по полям полпути, а то и поболее. Держись!

И, отжав сцепление, газанул.

***

Дубровка встретила нас запахом прелой травы и чего-то до боли знакомого, из детства. Этот аромат я ловил, когда мальчуганом гонялся с друзьями по мокрым, после летних ливней, лугам, когда забирался на высокое дерево и пытался вдохнуть в себя как можно больше обволакивающей, лениво раскинувшейся у моих ног деревни. А ещё, когда с папой и дядей Егором ходили к Федуловым за червяками. Я копался в старом навозе и выбирал наживку строго по определенным параметрам. Слишком жирные – в сторону, а вот вертлявые – полезайте в банку! Только вот почему именно федуловские черви считались самыми привлекательными для рыбы так я и не смог понять. Да, это именно тот самый запах – запах детства.

Я невольно заулыбался. Сколько уже тут не был? – два года отец пролежал дома, три уже как его нет, - да, больше пяти лет. Щеки пылали жаром – я возвращался, и отчего-то было тревожно, даже чуть страшно на душе.

Мы ехали по единственной улице в деревне, мимо разношерстных домишек, большинство из которых утопали в земле давно брошенными. Но попадались и приятные взору: ухоженные, с клумбами пестрых цветов, перголами, обвитыми виноградом.

Через дорогу пробежала группа орущих мальчишек, за которой с длинной палкой в руках пронеслась нагоняющим смерчем мелкая девчушка лет пяти в ярком оранжевом платье.

Деда Коля по кличке Мазай, как и пять лет назад, сидел на своём обычном, курительном месте в пиджаке и семейных трусах, но теперь рядом, на лавочке, лежала шахматная доска с расставленными фигурами, а у ног тёрлась коза с пышными боками. Новое увлечение? Он помахал нам рукой.

Через пару домов бабка, которую я не узнавал со спины, забравшись на табурет, что есть мочи колотила веником спутниковую антенну и громко на неё кричала.

А вот и жилище дяди Егора. Старший брат отца всю жизнь проработал плотником, поэтому дом выделялся на фоне всех остальных множественными резными изделиями и походил на праздничный торт с крышей: пёстрый и даже чрезмерно приторный. Номер 23.

Я, конечно же, предупредил дядю, но все равно чувствовал себя в роли навязывающегося, непрошеного гостя. До того момента, пока он не вышел нам на встречу.

Ему было лет под шестьдесят с небольшим, но выглядел намного старше: мясистое лицо, испещрённое миллионом морщин, сам в тельняшке и холщовых штанах, огромный, но сутулый, с поникшими плечами. А вот глаза – глаза светились радостью, а довольная улыбка медленно заполняла и оживляла каждую складочку, каждую клеточку дяди Егора.

- Ну, здравствуй, племяш! – Он широко раскинул руки для крепкого объятия.

Я спрыгнул с мотоцикла, подошёл к дяде сдержанно, ведь мне уже третий десяток никак, - негоже бежать, сломя голову, - но прижался к нему уже маленьким пацаненком.

Юрец помог выбраться Кате и достать сумку, и мы все вместе зашли в дом.

В сенях царила адская жара. Оказалось, на старой газовой плите, сосланной сюда по сроку давности, стояла фляга. Самогон капал в трехлитровую банку, расположившуюся на высокой стопке старых книг. Помню, для этой конструкции существовало даже псевдонаучное объяснение.

- Это для местных «помощников», - оправдался дядя. – Ты же знаешь: я не пью.

Мы прошли на летнюю кухню. Тут солнышко чувствовало себя вольготно, так как окон было море: друг за дружкой, во всю стену.

- А куда можно вещи сложить? – спросила Катя.

- В сундук. - Дядя Егор неопределенно махнул в сторону. – Покажу, не спеши.

Уже через пять минут мы втроём сидели за столом и хлебали окрошку: я с Юрцом, уплетая за обе щеки, в догоночку шли ещё и батона ломти, а Катя – осторожно, сидя с прямой спинкой, аккуратно пробуя на вкус. Хозяин дома любовался нами у холодильника.

- Что за дела-то у вас? Заколупки серьёзные?

- Да не особо. – Я вытер рукавом испачканный подбородок. Посвящать дядю во все подробности не хотелось. – С папиными марками связано.

- А-а-а, - Егор протянул с пониманием и добродушно улыбнулся, словно вспомнил о старом друге. – Любой мужчина должен тратиться на свои привычки, которые всем кажутся вредными, сколько бы он не получал. Запретишь тратить на марки, книги или саженцы редкой розы – в ход пойдут сигареты, рулетка, а в итоге - водка.

Я сначала не понял, к чему он клонит, но тут заметил, как хитро он щурится в сторону Кати. Та уловила его взгляд тоже, и, замотав головой, выдала слово в слово, что и я:

- Мы не пара!

- Правда, что ль? - Дядя Егор перевел взгляд на Юрца, а тот лишь пожал плечами и хохотнул. – А чегой-та вы так резво заартачились?

Я молча продолжил есть. Наверное, он подумал, что мы поругались из-за марок, а в деревню приехали отдохнуть от городской суеты и ссор. Пусть уж лучше так, чем правда о чёрных брокерах.

- Ладно! – Дядя Егор смачно прихлопнул. – Я сено вертать, а вы тут располагайтесь. Покочумарьте, а завтра утречком на рыбалку. Ну как?

- Я, дядь Егор, - Юрка вздохнул и встал из-за стола, - с удовольствием бы, но сейчас обратно, в город. Так что, всего хорошего и спасибо за окрошечку.

Они пожали друг другу руки на прощанье.

- Ну, бывай!

Мимо выходящего прошмыгнула девчушка в оранжевом платье, походу та самая. Зашла и встала на пороге, покачиваясь и с интересом на нас поглядывая.

- Пливет! – звонка заявила она.

- Привет, - первой отозвалась Катя. – Тебя как зовут?

- Белка! А у тебя тушь есть?

- Тушь? – Катя почему-то напряглась. – А тебе зачем?

- Глаза класить! - выпалила девочка так, словно её спросили о невероятно очевидной вещи. – Ты что, дулёха?

Юрец беззвучно посмеивался, закрыв рот ладонью. Я посмотрел на Катю – та выглядела сбитой с толку. Поджав губы, она полезла в сумку, лежащую у ног, и достала косметичку. Протянув ожидающей Белке тушь, Катя строго наказала:

- Только верни!

Девочка схватила, присела в реверансе и, промямлив что-то неразборчивое, поспешила исчезнуть.

Через несколько минут мы уже прощались с Юркой, он попросил передать «салют» Пашке, пожалев, что так и не свиделись: друг детства обещался, - я созванивался с ним по пути, - зайти лишь к вечеру: семейные дела в райцентре.

Когда звук мотоцикла стих, а дорожная пыль уже почти рассеялась, я спросил Катю:

- Почему ты мне помогаешь?

- Помогаю? – она даже усмехнулась и ничуть не скрывала этого. – Ты слишком веришь в людей, Серёжа, я же смотрю на них точно так же, как и они на меня: оценивая выгоду. Когда я пойму, что мы отделались от брокеров, толкну марки, заработаю на тебе и «асталависта, бэйби».

Я даже немного растерялся от проявления такого откровенного прагматизма.

- Так ты тоже брокер?

- Ага. – Катя пожала плечами и, не спеша, направилась вдоль дороги. Я последовал за ней. – Только хребты не ломаю. Тебе бы не мешало поучиться у меня отношению к жизни, а то, знаешь ли: пользоваться будут только тобой.

- Мне кажется, ты не права…

Катя не дала мне закончить фразу, скорее всего зная, о чём я хотел возразить:

- Я в бога не верю, потому что не видела его. Всё! Людям я не верю, потому что не была свидетельницей бескорыстных побуждений. Ты знаешь, кем был мой первый приёмный отец?

- О! – Мы услышали возглас со стороны – на лавочке, у куста шиповника сидела одноногая баба Тоня в бледно жёлтом халате с цветочками и тапочке. Рядом – костыли. – Серёня! Ты ли это? Идём-идём! У меня для тебя кое-что есть.

Я выругался про себя, но понимал, что встречи с ней все равно было не избежать. Сейчас главное найти аргумент повесомее, чтобы сбежать, но пару минут потерпеть придётся. Баба Тоня была из тех, чьё общество я на дух не переносил, даже не смотря на то, что в деревне моя асоциальность притуплялась, скорее всего, из-за отсутствия многочисленных, перебивающих друг друга, звуков.

Мы подошли. Бабка достала из бездонного кармана крендельков, и я с покорностью принял, потому что иначе последовала бы речь обиженной жизнью домохозяйки. Знаем – этап пройденный.

- Ну, как ты там поживаешь, в городе? Невесту, смотрю, нашел – ладная…

- Не-не, баб Тонь, это ну... как бы сказать, коллега - не невеста. А так - все путем, а у вас как?

- Коллега, говоришь? – Бабка очень подозрительно осмотрела Катю, та держалась стоически, даже не моргнула. – Знаю я таких коллег, - и не обращая внимания на присутствующую девушку (как, впрочем, делала и всегда), она продолжила: - Вон Васька Рыжий, - помнишь такого? – тоже привёз прошлым летом такую вот коллегу - выгребла его начисто! И поминай лихом! А бедный Васька взял да повесился с горя.

- Я вас уверяю, - встряла Катя, убедительным тоном проговаривая каждое слово. – Я не такая.

- Знаю я вас «не таких»! - не унималась бабка. – Сама «не такая» была!

- Вы лучше мне про Пашку расскажите, - решил сменить тему я. - Что у него за дела в райцентре?

- А ты не знаешь? – Вроде успокоилась, почуяв новое русло для распространения слухов. – Оформляет опёку над Наденькой.

Я почувствовал смятение от такой новости.

- Опёку? Какая Наденька?

Баб Тоня аж в ладоши прихлопнула и озарилась маленьким счастьем. Откуда-то со двора на хлопок выбежал лохматый и грязный пёс по кличке Тигр. Это я ещё помнил. У него так же, как и у хозяйки, не было одной конечности. Собакевич присел возле и, приветственно заскулив, лизнул кормящую руку.

Между тем баб Тоня, набрав в легкие побольше воздуха, начала:

- У Матрёны-то, через два дома по верхнему порядку, сына непутевого помнишь? Охотник доморощенный. В город подался, женился там, и родили дочку больную. А пили-то безбожно. Оба. Семён каким-то чудом отсудил дочь и приехал с ней сюда прошлым летом. На постоянку то бишь. Исправляться начал, закодировался, как и дядька твой. Но видать такова доля ваша мужичья – слабаками быть: утонул по весне. А Пашке она троюродной сестрой приходится. Он же недавно женился, своих бы рожать, ан нет, пригреть решил чужую, хотя как тут осудишь – на Матрену-то её не оставят, а как никак кровинушка, хоть и дальняя, но своя.

Тут глаза у баб Тони увлажнились, голос дрогнул.

- Децепэ у неё, головку совсем не держит, не говорит… Как вижу – сдержаться сил нет, слёзы льются.

Она махнула рукой, отвернувшись в сторону, достала платок и высморкалась в него. Я потянул за локоть Катю, и мы отошли.

- Лучше сейчас уйти, - пояснил я. – А то начнет очередную кровавую историю рассказывать. У неё на каждую есть своя, но со смертельным исходом.

- Этот Паша – твой друг?

- Да… Странно всё это…

- Странно, что он раньше тебя повзрослел?

- Да нет!

Катя промолчала, а я подумал: может, она права?

Мы прошли мимо местного активиста, я его помнил подростком без тормозов, которого никто всерьез не воспринимал, даже собственные родители. Шалопай шалопаем. А теперь, видать, вдарился в блоггерство: шёл с телефоном, привязанным изолентой к палке, и разглагольствовал с умным видом:

- С вами снова я, Чубчик из Дубровки, и сегодня, мои презренные городские жители, мы с вами посетим конюшню…

- Слушай, а он прикольный, - Катя кивнула в сторону «Чубчика».

- Так кем был твой первый приёмный отец? – Я решил вернуться к прерванной теме.

- Серийным насильником-педофилом, - ответила она будто сказано было о слесаре или водопроводчике.

- Ты серьёзно? – я опешил. Даже остановился.

- Вполне. С виду добропорядочный семьянин, учитель начальных классов. Был, на момент моего удочерения. А потом жена от него ушла. Может, что и заподозрила в нём, что-то нечистое, чертей в омуте. Я осталась. Он обо мне заботился больше. К нему и привязалась. А оказалось он, в свободное время насиловал девочек и мальчиков исключительно двенадцатилетних. Когда на него вышли и заперли, мне тоже было двенадцать.

- Ужас, - вымолвил я после некоторого молчания. Внутри всё съёжилось и похолодело. Захотелось обнять Катю, пожалеть, но рука даже не дрогнула в её сторону. Зато потянулась… душа, нутро - я не знаю, но каждая клетка меня жаждала укутать собой Катю. – Думаешь, он тебя…

- Клялся, что нет. Я его об это спросила года через три – навестила на зоне. Он со слезами на глазах убеждал меня, что не тронул бы и пальцем.

- Ты ему не поверила, – понял я.

- А ты бы поверил?

Мне нечего было ответить.

Неожиданно из-за забора вынырнула Белка, радостно к нам подскочила и отдала Кате тушь. Звонко шмыгнув носом, она так же быстро исчезла.

- А «спасибо»? – успела крикнуть ей вслед Катя. - Не научишься вежливости – бабайка тебя заберёт!

Мы услышали в ответ лишь громкий детский смех и радостное:

- Вот ты дулёха!

Катя открутила флакончик и, выругавшись матом, сплюнула. Судя по всему, девочка что-то натворила с её косметикой.

- Бабайкой нынче никого не напугать! – услышали мы «прищуренный» голос деда Мазая, который сидел на пеньке у дома напротив. – Бабайка у нас не в авторитете. Гена – вот лютый ужас.

- Подпишусь под каждым словом, - сказал я, вспомнив Гену – лохматого, с взъерошенной бородой и выбитым глазом, он гонял нас по всей деревне, а визжали мы, убегая, не хуже девчонок. – Если Гена ещё жив, бабайка нервно курит в сторонке. А чего ты так злишься? Из-за туши? Она ж ещё ребенок.

- Знаешь что! – Катя была на взводе. Бросала в меня фразы туго сбитым комком желчи. – Я тоже была ребёнком. Меня учили быть примерной девочкой. Потому что взрослым нравятся только послушные, не капризные дети.

Я хотел возразить, но у неё зазвонил телефон. Катя отошла и отвечала так, чтобы никто не расслышал.

Дед Мазай беззвучно посмеивался. Горячий порыв ветра растрепал волосы, пронесся по зеленой, сочной листве и, не задерживаясь, двинул в сторону песчаного карьера. На Май, должно быть, – пруд, где он замучает беззаботно загорающих: сорвет с них панамы, закрутит в салат дольки помидор и огурцов с одноразовыми стаканчиками, разложенными на покрывале, и улетит дальше. Дышалось легко.

Мазай разложил на лавке шахматную доску, расставил фигуры. К нему подошла коза.

- Чёрные ходят первыми и проигрывают! – торжественно объявил он и жестом руки предложил козе ходить.

Мне стало интересно проверить его контуры. Как и ожидалось – кто куда, но без суеты, что наблюдалась у городских.

Подошла Катя.

- Какой-то «щенячий патруль» трётся возле твоей квартиры, - сообщила она, чем породила во мне нешуточную тревогу. – И я пока не знаю, кому дать проверить марки. Есть несколько человек, но ни к кому нет абсолютного доверия. Может, сама справлюсь. Ещё нужно пробить на счёт сертификатов. И кое-что должны привезти. Привезут – и рвём когти.

- Уже? – Волнение возрастало.

- Да. Зря я тебе доверила выбирать место нычки, теперь всё будет по-моему.

Ужалило. Заскребло. Моё сердце металось в сомнении: нужно ли пытаться завоевать эту девушку? И чем больше я смотрел на нее, пытаясь понять, разобраться, тем глубже осознавал: это нужно в первую очередь ей. Я должен постараться ради неё самой.

Вечером мы с Пашкой сидели под березой и перетирали за жизнь. Катя стояла, прислонившись к дереву, и слушала. Верила ли она в искренность намерений моего друга или думала, что всё затеяно ради денег? Я в Пашке нисколько не сомневался. Он всегда был более ответственным, чем я, хотя вот, как и раньше, сейчас убеждает меня, что отношению к семейным ценностям научился, глядя на то, как я ухаживаю за отцом. «Так то отец!» – «Нет-нет, Серёг, ты был для меня примером того, как безоговорочно и безусловно нужно заботиться о тех, кто в этом нуждается». – «Хватит штоль…» - «Ничего не хватит! Тебе, Кать с ним очень повезло…» - «Да мы не пара! В третий раз тебе говорю!» – «Ага, мы тоже со Светкой думали, что не пара, пока я ногу не сломал, когда комаров от неё отгонял». – «От ноги?» - «От Светки!» - «Это как?» – «Щас расскажу, уржошься!»

И мы ржали, никого не стесняясь, вспоминали детство, одноглазого Гену, Кащея, и то, как он списанный прикатил из армии и разговаривал только фразами из американских боевиков 90-х. А всё потому, что крутил кассеты в местном видеосалоне до армии. Всё потому, что ему об голову разбили табурет.

Краем глаза я отмечал, что Катя тоже улыбалась, но каждый раз отворачивалась, а потом и вовсе ушла в дом.

У соседнего дома забренчали на гитаре. Оказалось, там разместилась группа ребят. Девочка-подросток, пухлая, в тесной футболке, запела что-то знакомое про «ноченьку». Голос был удивительно хорош. Не сговариваясь, мы заткнулись и слушали.

Пашка, заметив кого-то в траве, подозвал тихим свистом, и к нему на руки запрыгнул толстенный кот, помялся немного и улегся. Тоже слушал песню.

- Это Матрёны кот, - пояснил друг. – Отзывается только на свист. На рыбалку если пойдете, мелочь не выбрасывайте – он любит.

Из крыльца выглянула Катя:

- Пойдемте ужинать.

Позже ей привезли вещь, которую она заказывала – газетный свёрток размером с книгу. Катя начала собираться. И меня подгоняла - машина ждёт. И тут я понял, что это тот самый момент невозврата: нужно показать твердую мужскую натуру. Здесь и сейчас.

- Мы остаёмся, - сказал я как можно более убедительно. – До утра. – Через секунду добавил: - Машину найду.

Катя оторвалась от сумки и посмотрела на меня - каменное лицо. Она либо рассмеётся, либо сдастся. Мы были одни в комнате. Молчание затягивалось.

- Ладно. – Она села на сундук. – Ладно. – Словно себя уговаривала не сорваться.

Как-то легко сдалась. Подозрительно. Кто кого перевоспитать собрался?

Катя отпустила машину. И не разговаривала со мной весь оставшийся вечер, пока мы не легли спать после просмотра концерта Задорнова, шуткам которого никто даже не улыбнулся. Дядя Егор похрапывал с кровати. Я лежал на матрасе, на полу. Катя ворочалась на диване.

- Спокойной ночи, - пожелал я и выключил телек.

- Угу. – И отвернулась к окну.

Ночью она меня разбудила.

- Я в туалет. Проводишь?

- Чего? – Ещё толком не проснулся, я еле разлепил глаза. – Тут же недалеко.

- Хер знает, - прошептала она жестко, но стараясь не будить хозяина дома. – Может тут у вас волки?

- Нет волков. Только бобры. Иди. - Я отмахнулся и завалился спать дальше.

- Ну, спасибо, кавалер. – Завелась. Обиделась.

Меня сморил беспокойный сон. И только злые и клыкастые хищники начали вырисовываться, а матёрый альфа-самец прислал мне телепатический вызов: «Чёрные ходят первыми!», как снова Катя растолкала в плечо. Издалека доносился лай собак.

- Слышь, кавалер, ничё, что у вас тут голый мужик по дороге бродит?

- Ничё, - пробормотал я. – Эт Улюляй. В карты небось проиграл. Наказывает себя. Спи.

Зажужжал телефон. Я снова разлепил глаза. Голова побаливала. Катя взяла, слушала буквально несколько секунд. Обернулась ко мне. Тревожный лай собак приближался. И тут до меня дошло. Я вскочил, словно шило в жопу воткнули и закричал:

- Дядь Егор!

Дверь вышибли с ноги.

***

Главный – плотный коротко стриженый тип в брюках и белой рубашке – расстегнул пару верхних пуговиц, поставил в центре комнаты стул и уселся на него, повернув спинкой к себе. В руках тускло поблескивал пистолет. Двое крупных парней скрутили и привязывали к кровати дядю Егора с кляпом во рту. Справившись, один из них подошел к двери и включил свет.

Лицо Главного было упитанным, почти квадратным, по-деловому умным. Он походил на бизнесмена. Ни тебе шрамов, ни наколок, глаза не горели дикостью и жаждой крови. Двое других и одеты попроще – в джинсы и спортивные кроссовки, в футболки с надписью «Россия» на спине – да и выглядели менее разумными.

Мы с Катей сидели на диване. Рядом. Я держал её за руки. Страх за неё, дядю Егора, да и за себя прорывался наружу нервной дрожью.

- Не люблю вступлений. – Главный покусал нижнюю губу, что-то пожевал, размышляя. Голос был твёрдым и властным, спокойным: – Всю эту киношную болтовню. Поэтому давайте поговорим о том, что важно: о ценности человеческой жизни. Вашей жизни.

На улице продолжали бесноваться собаки, но лай затихал. Разбуженная шумом моль билась о лампочку.

- Меня прислали люди, для которых ваши жизни ничего не стоят. Но они готовы отдать любые деньги за невзрачные квадратики бумаги. – Главный усмехнулся. – Сам не сразу поверил. Но они платят за совершенство. Для одних – это картины, для других – тачки, бабы, яхты. А по сути – это же все вещи. Вспомните: когда вещей не было, что для человека представляло наибольшую ценность? - Он посмотрел на нас с Катей, подождал для приличия, но ответил, конечно же, сам: - Тепло, сытный ужин и близость любимого – вот что. И это правильно. Это настоящие ценности. А сейчас что? – убивать за почтовые марки?

Говорил, вступления не любит, а сам затянул нравоучительный монолог.

- Знаете, кто мы? – На этот раз интеллигент терпеливо дождался ответа.

- Чёрные брокеры, - выдавил я, понимая: как же глупо это звучит.

Но главный лишь усмехнулся.

- Чёрные… - Перевёл взгляд на Катю. – Белые… Жизнь похожа на игру в шахматы – мы, как и фигуры, играем свои роли, ходим по правилам, убираем тех, кто угрожает нам или нашей стратегии выживания, но, исходя из этого, люди делятся на два типа: вы… - Он ткнул дулом пистолета на нас с Катей и продолжил: - Пешки. А они… - Показал наверх. – Те, кто сидят за шахматным столом.

Катя встрепенулась и вдруг молча указала на сумку возле сундука. Главный кивком головы приказал проверить. Порывшись с минуту в тряпках, сподручный нервно вытряхнул всё содержимое, поднял альбом, уложенный в целлофановый пакет и обмотанный скотчем. Некоторое время он терзал его зубами, отрывая куски клейкой ленты и отплевываясь, потом аккуратно достал сам кляссер и протянул Главному.

Тот с одобрением рассмотрел, перелистнув несколько страниц, довольно хмыкнул и поднялся.

- Приятно иметь дело с людьми, знающими своё место на доске.

Спрятал оружие и направился к выходу. Дверь первым открыл один из амбалов. Открыл и вздрогнул, попятившись назад, будто увидел в темноте что-то пугающее. Из живота у него торчала рукоятка вил, а на белой футболке растекались три алые полосы. Он рухнул на пол, схватившись за палку. Второй выхватил пистолет, снял быстро с предохранителя и стал беспорядочно стрелять в распахнутую дверь. Громкие хлопки выстрелов заложили уши. Я навалился на Катю, обхватив её руками.

И тут же с улицы раздался голос из громкоговорителя:

- Не стрелять! Дом окружён! Выходить по одному с поднятыми руками!

***

Дней через пять, разобравшись с протоколами в отделении полиции, поучаствовав в следственных действиях и похоронив Улюляя, мы все-таки отправились на утреннюю рыбалку. Пасмурное небо. Роса. Дядя Егор шёл с удочками впереди, а мы за ним, - высоко задирая ноги в калошах и толкая друг друга с тропинки. На обоих - куртки капюшоном, а дядя шествовал налегке: в тельняшке и солдатских, выцветших штанах песочного цвета.

Мы сидели уже с полчаса на берегу, когда налетел порыв холодного ветра, и начался дождь. Пробрало до дрожи. Дядя Егор все рыскал в поиске рыбного места, а мы особо не прыгали, устроились и так неплохо: одна удочка на двоих, поплавок – центр мироздания.

- Здорово ты придумала с копией альбома, - похвалил я задумку Кати.

- За короткий срок сделать это не так-то просто.

- Всё же есть те, на кого можно положиться?

- Деньги решают, - возразила цыганочка. – И я свои вложения верну, будь уверен.

Заплескалась рыбка – дядя Егор вытянул очередной улов.

- Серёг! – крикнул он. – Всё забываю сказать: там, на чердаке, альбомы отца твоего лежат. Он мне их отдал, просил приберечь до поры до времени.

Я заметил, как вспыхнули азартом глаза у Кати, но вслух она ничего не сказала.

- Может, ну их, - предложил я шёпотом, - не надо никакой оценки, сертификатов…

- Вот ты дурёха! – прервала она, широко улыбаясь поплавку. Но после непродолжительного молчания добавила уже серьёзно: - Я на самом-то деле тоже думала об этом. Но ведь ты не рассчитываешь изменить за день годами выработанные убеждения?

- Нет, конечно, - поспешил ответить я и заодно проверил контуры Кати. Один из образов дрогнул и неуверенно пополз, смещаясь и меняя окрас в багровый. Остальные всколыхнулись в такт, но всё же приняли отщепенца. Незначительные изменения совершенства, но я понял: лёд тронулся.

Легкая морось постепенно превратилась в настоящий летний ливень. Катя привалилась к моему плечу. Вода покрылась сеточкой: на испещренной следами дождя поверхности речки то тут, то там появлялись тёмные всполохи от сильных порывов ветра.

- Завтра я уезжаю, - сказала Катя, я еле расслышал её слова. – Через недельку навещу тебя. Будем верить, что с прибылью.

В сердце закралось слабая надежда, что она передумает.

Но она уехала.

Весь следующий день я боролся с желанием позвонить Кате. Ходил с дядей на пилораму, относил поесть Кащею на пастбище, зависал в больничке. А ещё помог Чубчику снять, как тот спускается в колодец, чтобы очистить его от веток после сильного ветра. Но к вечеру не сдержался. Показалось, что она была рада моему звонку:

- Привет, дурёха! – радостно, взволнованно - голос цыганочки обжёг, заполняя все мои пустоты. – Как ты там? Ничего больше страшного не происходило?

- Привет! Страшнее, чем ночной налёт бандитов? – да вроде нет.

- Какой нафик налёт? У вас там типчики похлеще бандитов способны страху нагнать. Один «Чубчик с Дубровки» чего стоит!

- А, кстати, я сегодня с ним зависал в колодце.

- Вот это я понимаю времяпровождение, не то что у меня: скучные встречи, филателистические клубы, штудирование каталогов…

- А то! Я ещё на пилораме был, отрезал себе пальчик, а потом на поле Кащея кормил и пил парное молоко, а вот ты, «презренный городской житель», парного молока не нюхавший…

- Стоп-стоп-стоп! - Катя всполошилась не на шутку. – Что ты сделал?!

- Молоко пил…

- Нет – про пальчик!

- А… отрезал.

- … Ты идиот? – мне показалось, что она всхлипнула.

- А что здесь такого? У меня папа на этой же пилораме отрезал. И дядя. Это, можно сказать, семейное…

- Сиди дома! – почти заорала Катя. – Через час я у тебя, и попробуй только что-нибудь ещё себе отрезать – я тебе башку оторву!

- Ты ж через неделю собиралась…

Сбросила вызов.

Есть люди, по взгляду которых не трудно определить: болен ли чем-то или даже кем-то этот человек, мечтает ли о возвышенных чувствах или же о возвышении над чувствами. Так вот – я теперь такой же.

А в шкаф уже больше не хочется. И однажды я выдержал минут двадцать пустой болтовни соседки и не сбежал, сославшись на неотложные дела.

А вот чего мне хотелось бы, так это научиться резать хлеб без крошек…

Да ну, это не правда. Сказал так однажды Катьке, поржали и забыли. Но пришлось ей клятвенно пообещать, что теперь я её одну ночью в туалет не отпущу. Особенно после того, как бобры на реке загрызли пьяного Мазая.

История 4, вечерняя.

Сцена 1.

Последний вечер бабьего лета тревожными лапами тянулся от вековых ясеней к одинокой сторожке у ворот музея-усадьбы «На Рытах». В вершинах крон догорали угольки заката. Вдоль аллеи оживали фонари. И не было в округе ни единой живой души, ни одной душонки, которую не переполняла бы в этот миг стократно умноженное трепетание перед теряющей цвета природой.

- Срала она там! – рявкнул Тимофей Аркадьевич, повторив то, что не расслышал стоящий на страже молоденький гвардеец. Но, оглядевшись и успокаивающе похлопав по плечу вздрогнувшего Андрейку, тут же перешел на привычный шепот: - Вот ты не веришь мне, а я своими глазами видел, как Макаровна присела в топольках в дальнем парке, подол задрала и на-сра-ла, а потом на планерке и заявила: «Кто это там гадит у тебя, Тимофей? Никак из бригады садовников кто? Смотри у меня, рублем накажу!»

Аркадьевич уселся на лавку, покряхтел, взор его затуманился. Понимая, что у Андрея нет курева, он пожевал губы, вспоминая вкус табака. В свои потрепанные шестьдесят пять мужчина с завистью поглядывал на двадцатилетнего паренька, одетого в ладную гвардейскую форму. Вытерев руки о штанину служебного комбинезона, Аркадьевич поглядел на лицо паренька и снова попытался прочесть в ясных, зажженных молодостью глазах хоть что-то из своего прошлого. И не сказать, что в них обустроилась пустота вспаханного поля, - нет, напротив, там жила некая тайна, некий секрет возвращения в утерянные навсегда луга, где нескошенная трава колола голые икры и щекотала ноздри горечью утра…

- Ты вот всего-то месяца три у нас, так? – Тимофей Аркадьевич встряхнул головой. – А скажи, заметил, что Макаровне под восемьдесят, а она на балах скачет, как молодуха? Да и любую экскурсию расскажет на зубок и стихи все знает. Это-то так. Но возраст-то не обманешь. Маразм-то крепчает. Зимой тропку к мельнице чистить запрещает, слышь че говорит: натоптанной быть должна, а по весне ругает, что там лед дольше всех не тает. Мало того, заставляла дворников снег из оврага разбрасывать по лужайкам, на которых он уже сошел – затосковала барыня по снегу. А летом водоросли в пруду косили!

- Это я видел, - подтвердил Андрюха. – Как косили…

- А меня премии лишали каждый год за то, - не унимался главный садовник, - что клён у конторы первым листву сбрасывал по осени. Будто я его не поливаю, не ухаживаю за ним. Нет, ты понял, а? Хорошо, наш компьютерщик подмог и нарыл в интернете этом вашем: породы он такой, что от листвы раньше других избавляется. Распечатал, ткнул ей эту бумажку в лицо, и только тогда отстала. Одним словом – барыня, а мы под ней – холопы.

- Да ну, - Андрейка отодвинулся подальше – от собеседника разило крепким запахом табака, - скажете тоже, она просто помешана на той эпохе, когда жил поэт. Фанатик, одним словом. Она же музей из руин восстановила, считает его своим домом.

- Фанатичка. А я о чём тебе судачу? – Тимофей осмотрелся, будто собирался в дальний путь, и звонко хлопнул по коленям, обозначая окончание беседы. Поднялся с лавки и добавил: - Я тебе вот еще что скажу, да только ты особо не трепись об этом. Коли работа к душе. – Садовник навис над охранником, стараясь говорить как можно тише: - Вчерась я рано утром на территорию пришёл, хотел покосить, пока никто не мешает. Иду к беседке, круглой той, что у нового сада и слышу вдруг… вой нечеловеческий. Даже не вой – стон, но как бы в рев переходящий. А потом крик женский. Ну… так бабы орут, когда с ума от безделья сходят. Я-то было на голос побежал, да у кустов притих, выглядываю и вижу такую картинку: стоит Макаровна, голая, дуб вековой обхватила и орет, что есть мочи. Меня аж затрясло, испуг – не испуг, но, вот те крест, - больше я утром в парк ни ногой.

Андрейка внутренне напрягся – не впервой ему приходилось слышать россказни о директрисе музея, но верить во всё, что людям почудится, он не хотел, считая это проявлением слабости. А ведь устроившись работать, он собирался доказать родителям, да и себе самому, что чего-то да стоит. Но вот только никто и не подозревал, насколько тяжко эта затея поддавалась реализации. Однажды на уроке труда ему пришлось вкладывать стальную скобу в форму, не подходящую по размеру. Теперь же он делает подобное каждый день. Только с собой. И при каждой попытке испытывает дискомфорт, а то и страх сломаться, вернувшись домой, страх перед тем, что ненавистное “изделие” никогда не встанет в пазы.

- Чего это? – Тимофей прищурился, разглядывая приближающуюся сгорбленную фигуру. – Степан, ты что ли?

- Он самый, - отозвался влажный прокуренный бас, а под свет фонаря из сумерек вывалился пожилой, лет шестидесяти с хвостиком, мужик в изношенном пиджаке и протертых на коленях брюках. На голове, сдвинутая набок всклоченным рыжим вихром, красовалась клетчатая кепка. Зажатая в гнилых зубах, нервно подергивалась спичка.

- Так-с, кто это у нас сегодня дежурит? – Он морщился чересчур усердно. – А-а-а, мажорчик!

Слух о том, что Андрей оказался в охране музея сосланным богатенькими родителями якобы за раздолбайство, прочно закрепился в топе тем для сплетен в первый же его рабочий день. Убедить в обратном получалось лишь при личном присутствии, а за глаза «маменькин сыночек» и «мажор» оставался вписанным в первоначально созданный типаж. Как там оно было на самом деле, никого не интересовало.

- Я не мажорчик, - процедил обиженно Андрей.

- Ладно-ладно, - ухмыльнулся Степан Ильич. – Не кипятись. Но ты ж знаешь: я до истины докопаюсь. – И вдруг, изменившись в лице, яростно погрозил пальцем в темноту заповедной территории, сопровождая столь резкий жест, злобным проклятием: - Я вас всех на чистую воду выведу!

- Чего тебе, Степка, неймется? – спросил Тимофей дружбана-собутыльника, снова присев.

- Да знамо чего! – резко отмахнулся тот. – Надоело, Тимох, вот уже где, в печенках у меня! – А сам рубанул ребром ладони по горлу. – В печенках! Ну ты понимаешь!

Остыл он так же внезапно, как и разгорелся. Примостившись рядом на лавочке, осмотрелся по сторонам, смерил презрительным взглядом гвардейца, но все же видимо решив, что тот, как представитель силовых структур, человек надежный, вздохнул и начал свой рассказ:

- Вон Андрюха, наверно, еще не в курсе… Я ж всю молодость просидел на заднем месте… Ну ты-то знаешь... И что мне теперь осталось? Дети внучку сбагрили и уехали в город, а мне вокруг нее прыгать приходится - то на танцы, то к логопеду. Так и пенсия мимо пролетит: танцы, логопед… логопед, танцы…

– А на кого ж ты ее сейчас оставил?

– Забрали на выходные. А я без дела-то не сижу, и тут задумал директрису нашу фактами поприжать!

При словах этих Андрейка насторожился и стал прислушиваться.

- И вообще, - продолжил Степан, - очищением организма решил заняться. А то каждый идиот по телевизору свою лечебную систему придумывает, вот и я придумал!

- Погодь, - прервал Тимофей. - Так с Макаровной то что?

- Надоело мне соседничать с этой ведьмой! - Рассказчик аж сплюнул в сердцах. – Дочь ее полудурошная то песни орет целый день, то кричит: «Оставьте меня в покое!», а то и «Не убивайте меня!» И как это терпеть? И ведь не заявишь! Толку-то! Она ж, эта дура, сама прошлую пятницу в скорую звонила с криками, что рожает. Те приехали, а она на тазик с тряпками показывает и говорит: «Вот, смотрите, воды отошли». И что? Развернулись и уехали! У Макаровны же крыша! – Степан ткнул указательным пальцем в небо. – Она ж кажинный год в Министерство возит битком набитую Газельку: уток, мед, бочку капусты квашеной… Чего только нет! И ей все контракт продлевают и продлевают. Ну что ж эт такое, ей богу?! О чем они там думают в столице? – ей же почти девяносто лет! Она «брехунью» местную выписала, так потом полгода с Почтой судилась, что не она это, что подпись подделали… И ведь победила! А все потому, что вхожа к самому пре-зи-ден-ту! Но я-то на нее управу найду...

Тут он достал из кармана штанов маленькую штуковину размером с компьютерную флешку и грозно ею потряс, словно владел самым важным доказательством.

- Чего это? – Тимофей протянул к предмету руку.

- А ну, прочь! – отпрянул Степан и показал издалека. – Это... хреновина такая… Она запоминает усе, что вокруг происходит! Я ее Макаровне под окно запихнул на ночь. Все-все записал!

Андрей не выдержал и подал голос:

- Ну и что там?

- Все! Тока некогда было послушать, - промямлил Степан.

- Некогда? Или боязно? – ухмыльнувшись, подмигнул Тимофей.

- А что, давайте сейчас и послушаем! – с готовностью предложил Андрей. – Интересно все-таки.

Включили диктофон, поставили его на скамейку и скучковались вокруг, словно это был последний огонек в угасающем мире. Минут пять они слышали только треск да жуткие помехи, будто кто-то невидимый через бурелом продирался. Потом стали слышны неразборчивые голоса. Женский и мужской. У Макаровны был муж, музейский художник, который числился в штате, но на работе его уже давно никто не видел, хотя расписки в получении зарплаты в ведомости появлялись регулярно. Возмущаться по этому поводу смелости тоже ни у кого не хватало. Только в задворках шушукались. Внезапно раздался громкий собачий лай. Все трое вздрогнули. «Закрой пасть!» - то был голос Макаровны. Еще какое-то время доносились лишь звуки поскрипывания половиц и хлопанья дверей. Андрейку охватила неведомая пелена и сковала, превратив в слепого подслушивающего, затаившегося в шкафу. Он не смел даже шелохнуться. Хлопнула калитка. Протяжное мычание коровы или бычка. «Не подходи к нему!» - крик директрисы. «Не нужны мне эти ваши женихи!» - визжал другой женский голос. Быстрые, тяжелые шаги. Наверное, кто-то подошел к окну. Сердце Андрюхи забилось чаще. Из диктофона сквозь шипение и шуршание заднего фона отчетливо слышалось тяжелое дыхание. Имя, которое Андрейка услышал далее, выстрелило убийственным холодом, будто было его собственным. «Нюрка. Ненастная. Она…» И тут хлопнули ставни, треск и скрежет закружили неразборчивое бормотание и осели в душе Андрея тягостным предчувствием.

- Чего это ты? – Тимофей заметил, как побледнел гвардеец.

Степан схватил диктофон и, пшикнув на коллег по подслушке, приложил к уху.

- Так Нюрка… - пробормотал Андрей. – Мы как бы…

- Ты к ней клинья подбиваешь что ли? – Тимофей удивленно округлил глаза. – Слышь, Ильич, он к дочке Ненастного похаживает!

- Да ну на… - Степан на мгновение даже отвлекся от своего шпионского прибора. – И живой еще? Ты ее отца то видел?

- Вот сегодня в девять меняюсь и пойду на чай к ним, может и познакомлюсь.

Оба гостя сторожки заржали одновременно. Андрей отошел от них и брезгливо вытер с лица следы несдержанного, совершенно грубого гоготания.

- Ну-ну, - выдавил сквозь хохот Тимофей. – Только следи за его руками…

Похоже, что диктофон после захлопнувшихся ставней свалился в траву и не записал больше ничего важного, поэтому оставшееся до смены время два товарища обсуждали очищение организма по новому методу Ильича. Иногда они, в сопровождении идиотских насмешек, возвращали внимание доморощенному ухажеру, чем вгоняли того снова и снова в неловкое смущение, причины которого он так и не смог понять.

После душа и смены повседневной рабочей формы на такую же, но чистую, уже по пути на чаепитие, Андрей зашел к бабе Тане, та пекла на заказ торты. За сладостями приезжали даже с города. Он попросил ее к пол десятому завернуть эклеров с начинкой «молочная девочка», уж больно этот вкус ему понравился, когда баб Таня на фестивале пугал угощала сельчан и гостей выпечкой.

Всю дорогу он думал об Анюте. О своем к ней туманном отношении. Нет, она ему, безусловно, нравилась, даже очень. Миловидная девчушка с веснушками и тугой косой что-то будила в коматозном сердце отвергнутого семьей юноши. Но чувства, размягчающие характер, он привык держать в узде, за что не раз слышал от матери упреки в черствости. Страхи о том, что поддавшись чувствам, он выставит напоказ свои слабости, обуревали его и толкали наперекор воли родителей. Он не соглашался с учителями в школе, спорил с репетиторами, дополнительные занятия с которыми оплачивал отец. Спорил с отцом. Хотя часто просто убегал к себе, крикнув что-то резкое, он понимал, что в конфликте с кормящей рукой лучше по ней не бить сгоряча. Андрей встревал даже в обсуждение тем, в которых не разбирался ни капли, потому что считал, что постоянное движение против течения закаляет волю и характер всякого человека.

Но когда он видел Аню, или когда просто думал о ней, ему хотелось отпустить себя, расслабиться и забыться. Хотелось, но что-то настораживало. Возможно, девушка хочет с его помощью перебраться в город, а там упорхнет и поминай, как звали. Такая вероятность существовала во вселенной, где Андрея ежеминутно проверяли на прочность и смеялись за спиной над неудачами. В мире, где ему предстояло доказать всем, что он своими силами способен достичь положения. Единственное, что выбивало из колеи по дороге к становлению запланированным Андреем Сергеевичем, - это зияющая пропасть между настоящим и будущим. Ведь до сих пор нет ни одного мостика, ни единого «КАК» на пути к тому человеку, которым он мечтает вернуться домой и без сомнения и стыда посмотреть в глаза отца и матери.

Сухие «у меня все нормально», отправленные эсэмэсками маме в ответ на пропущенные вызовы – это единственная связь, которую он поддерживал. И не потому, что был черствым, как думала мама, а потому, что боялся расплакаться, услышав родной голос.

Продолжала тревожить и запись с диктофона. Зачем Аня понадобилась директрисе? Может и волноваться-то не из-за чего. Вдруг что-то по работе? В штате музея около двухсот человек, Макаровна частенько увольняла одних и принимала других.

А вот и калитка у стальных ворот дома Ненастных. Андрей позвонил Ане метров за сто пятьдесят, как только заприметил желтоглазый фонарь у крыльца.

Сцена 2.

Она была в легком цветастом платье на бретельках и наброшенной на голые плечи шали-паутинке. На ногах – вязаные полусапожки. Андрей старался не задерживать липкий взгляд на прелестных изгибах фигуры девушки, но получалось неубедительно. Где-то с месяц назад, на втором свидании, они уже поцеловались, и все это время он пытался исследовать руками аппетитные формы горячего в минуты близости тела, но Аня каждый раз нежно, но уверенно пресекала любые поползновения. Андрею это даже нравилось. Он не настаивал, но попыток не прекращал.

Аня крепко взяла руку юноши и повела в дом. Ее беспокойство передалось мгновенно - через нервные сжимания ладони, рассеянный взгляд и плотно сжатые губы. Андрей стал лихорадочно выискивать в памяти обрывки разговоров, касающихся ее отца. Так, что он знал? – работал тот в совете, входил в сельский актив. Значит, любит покомандовать. Рано потерял жену. Мать Ани умерла, когда той было всего пять. Болезнь иссушила полную жизни молодую женщину за несколько дней. Удар? – несомненно. Повышенное чувство ответственности за единственную дочь?.. Очень может быть.

Они поднялись по ступенькам крыльца. В коридоре их встретил приятный запах дезодоранта. Андрей разулся, накинул на ноги тапочки и, все также ведомый за руку, прошел за Аней в гостиную.

Длинный стол посередине комнаты. Белая скатерть. Ваза с фруктами и плетеная корзинка с сушками. Вдоль одной из стен сервант, забитый сервизами. В углу кинескопный телевизор. Рядом старое пианино, а на нем несколько вышитых салфеток. Три окна занавешены темными золотистыми шторами. Убогая люстра, раскинувшая корявые кованые плети, дарила скудное желтоватое освещение.

За короткой стороной стола, прямо напротив входа в комнату, лицом к гостю сидел отец Ани – мужчина плотного телосложения, с жестким волевым лицом и густой черной бородой. Руки опущены под стол. Андрей тут же вспомнил о полушуточном предупреждении Тимофея и невольно представил металлические протезы, похожие на конечности робота из будущего, или же отмороженные суровой зимой сморщенные культи. Андрея пронзила волна отторжения жуткой картинки.

Мужчина поднял тяжелый взгляд и пригвоздил им Андрейку, вывернув наизнанку и безжалостно выпотрошив. Ноги у парня подкосились, но он удержался, как бы невзначай оперевшись о спинку стула.

- Папа, это Андрей, - представила спокойным голосом Аня. – Я тебе рассказывала. Андрей, это папа - Захар Петрович.

Что-то удержало молодого гвардейца от необдуманного выпада с рукопожатием, он ограничился коротким кивком, стараясь не смотреть главе семейства прямо в глаза. Андрей присел за противоположный край стола. Пакет с пирожными предательски зашелестел. Мелькнула мысль поставить его на стол, но тут же смущенно скукожилась, прикрывшись транспарантом о порицании невоспитанности. Андрей почесал коленку, чтобы отвлечься. И очень зря. В следующий миг зачесалось за ухом, в пояснице, вспотели ладони, и заскрипел правый глаз. Он всегда так делал при нервном напряжении. Например, перед первым сексом с тридцатилетней соседкой. Вот только сейчас Андрей ощущал себя объектом немого, бесконтактного насилия. Оказалось, что есть и такое.

- Ну, я пойду, налью чайку, - нарушила Аня тишину, которая уже начала материализоваться и заполнять пространство между гостем и хозяином дома. – А вы тут сами пока…

Не договорила и ушла, приглушив вздох волнения.

Андрей все же пристроил пакет на полу, а руки запихал в глубокие карманы служебных брюк и обхватил ими холодные бедра. Поглядывая по сторонам, он принялся кусать губу. Да так сильно, что мысленно стал ругать себя и себе же отвечать на упреки. Силуэт Захара Петровича в бежевой рубахе постоянно маячил в фокусе бокового зрения. Неподвижный, громоздкий, мощный.

- Андрюш! – крикнула из соседней комнаты Аня. – Тебе с сахаром?

На короткое мгновение юноша застопорился, вычисляя все варианты ответов и то, как на них может отреагировать безмолвная гора, состоящая с его девушкой в родственной связи.

- Не, спасибо! – «Только короткие фразы, только короткие… а то голос дрогнет». – Я же тут… как их… - С этими словами Андрей поднял пакет на колени, достал десерт и стал выкладывать его на стол. – Пироженки принес!

Тут отец Ани, не отпуская взглядом женишка, достал из-под стола руки… огромные, просто нечеловеческого размера, как минимум с голову Андрея, сжал их в кулаки и медленно опустил на стол.

Голоса он не напрягал, и прозвучал тот медленно, рассудительно, да так громко, что гостю почудился звон хрусталя в шкафу:

- Обидишь Нюрку – убью.

И Андрей поверил каждому слову. Да что там слову – каждому звуку сказанной фразы. Он не спускал глаз с кулаков Захара Петровича, будто это они говорили с ним. Ручищи смотрели прямо в съежившуюся душу.

Вошла Аня, поставила пузатые бокалы с ароматным чаем на стол, настойчиво попросила папу «не пугать Андрея», а самого ухажера одарила извиняющимся взглядом.

И это подействовало! Парень стал успокаиваться, даже отхлебнул приятный на вкус чай, кажется, травяной. Сковавший все органы мандраж потихоньку отступал. После того как Аня подала бокал и отцу, она присела рядом с Андреем, положив руку ему на колено.

Захар Петрович пил чай, громко всасывая горячую жидкость, а после каждого глотка причмокивал от удовольствия. Чашка в его ручищах казалась крохотной и ненастоящей.

Андрей изо всех сил помогал Ане успокаивать себя: «Что ж, могло быть и хуже. Познакомились, пьем чай. Правда, единственное, что сказал папаня, было угрозой убийства, но это ничего. Он же не со зла. Вот только почему никто не есть пироженки? Нет, не думай о них, а то будешь такой же слащавый. Думай о чем-то мужском, грубом и деревенском». И Андрей стал представлять, как рубит дрова. Он посчитал, что этот мысленный прием позволит и ему выглядеть немного брутальным. Вот он без устали машет топором, упиваясь своей силой и неуступчивостью. Пот стекает в три ручья. Аня, в старинном русском платье до земли, подходит к нему с кувшином молока и заботливо напоминает о передышке.

- И какие у тебя намерения? – прервал идиллию Захар Петрович, тщательно пережевывая бублик. Челюсти его двигались как тяжелые мельничные жернова.

Андрей не успел испугаться и ответил:

- Самые серьезные.

Отец Ани не раздумывал ни секунды.

- Вот не верю я ни единому из двух слов, что ты промяукал, дружок. Без дела нет и веры. – И пристукнул легонько по столу, отчего стоящие на нем приборы беспокойно вздрогнули.

То ли чай так подействовал, то ли Андрей привык уже к противостоящей ему обстановке, но он без труда обнаружил в себе решимость и уверенность.

- Могу и доказать! Только скажите как?

Теплая удовлетворенность от недрогнувшего голоса разлилась по всему телу гвардейца.

Захар Петрович задумался, подперев кулаком подбородок. Он будто перебирал в уме сотни вариантов в поисках самого заковыристого и непосильного.

- Папа! – Аня протестующе нахмурилась. – Не надо, папа!

- Погодь, доча. Есть один способ. – Отец Ани прищурился. Так делали все в деревне, когда задумывались о какой-то гадости или хитрили. – Но ты не потянешь… Некоторые пытались, но ничего не вышло…- Андрей благоразумно решил не вмешиваться в растягивающийся монолог о судьбоносном испытании, а Захар между тем продолжал: - Хотя вот девяностолетняя старуха и зимой и летом справляется, но ты… ты - вряд ли.– После еще одного короткого раздумья, сопровождаемого странным шевелением бороды, он поведал следующее: - У нас верят… это легенда, если, конечно, веришь в легенды, миф, что на заброшенной усадьбе Шереметьевых Упалихе есть место в реке, называют его омутом утопленников. Трава там растет, на берегу. Отвар из нее помогает обрести то, что утеряно. То, чего не хватает. Мне вот здоровья не хватает, я бы заварил. А тебе что?

Вот тут-то Андрейка и растерялся. Не нашелся, что ответить. И не то, чтобы он никогда не задумывался о том, чего ему не хватает. Скорее даже наоборот: слишком часто и очень многого. Но вот только он и предположить не мог, чтобы кто-то верил, что добиться всего можно простым… ну ладно, не простым, а таинственным настоем травы. Это как же нужно облениться? На водичку перекладывать решение проблемы… Не похоже на сурового мужика, которым представляется Захар. Подвох на лицо.

- Папа! – снова вступилась Аня.

Захар Петрович поднялся, а Андрею вдруг стало тесно. Все предметы мебели в комнате стали меньше и напирали с боков. Кроме серванта за спиной отца. Тот изогнулся по краям и нависал вместе с хозяином над сильно укоротившимся столом. Пианино продавливало тревожную дребезжащую ноту.

- Больше не приводи хлюпиков вроде этого!

И тут в Андрее что-то сломалось. Заслонка, которой он огораживался, сдерживал свой вечный страх стать не тем, кем его хотят видеть. Негодование закипело в долю секунды, превратившись в бурлящий водоворот протеста. Андрей вскочил и выплеснул:

- Да принесу я эту гребаную траву!

Не дожидаясь реакции Захара, он выбежал в коридор, а оттуда сразу во двор. Лицо пылало, ноги дрожали, да и всего самого изрядно потряхивало. Следом выпорхнула и Аня.

Андрей, не останавливаясь, шел к воротам. То, что он забыл переобуться и сбежал прямо в тапках, дошло, когда под ногами захрустел мелкий щебень, больно впиваясь в ступню. Но возвращаться и не подумал.

Аня нагнала его у самых ворот и схватила за рукав.

- Даже не думай! – Она тяжело дышала, будто пробежала дистанцию. – Он просто берет тебя на слабо!

- И что? – Андрея немного попустило, но злость, теперь уже на себя, не давала рассуждать здраво. – Принесу я ему эту траву, может успокоится, да и мне спокойнее станет… Или этот его миф просто выдумка?

- Да это мой миф! – вдруг выкрикнула Аня, но тут же взяла себя в руки, поправила волосы и спокойно пояснила: - Мой. Я в детстве любила, когда мне папа читал греческие мифы про героев, и сочинила свой. Про траву, которая дает людям то, чего им не хватает. Мне мамы не хватало. Вот и рассказала отцу по глупости.

Ее глаза блестели, отражая свет уличного фонаря. Темнота спустившейся на землю ночи выжидала где-то там, за воротами, прислушиваясь и осторожно шурша осенними листьями. Андрей тоже слушал, но для себя уже решил: что бы Аня ни сказала, как бы ни отговаривала, он сходит на реку. Вот первый шаг по той тропе, которую он ищет.

- А потом слухи пошли, что директриса купается в омуте и потому такая бодрая, несмотря на старость, - продолжала Аня. – И трое утопли там в разное время. Их так и не нашли. Дно очень илистое. Берег слабый. Ты не ходи, пожалуйста. Если тебе надо, скажи ему, что ходил и не нашел, но лучше ничего не приноси. Он же на травах помешанный и любую с закрытыми глазами узнает. Вот втемяшил себе в голову, что растет она у омута и все.

- Я надеюсь, не он посылал этих утопленников за травой?

- Ну что ты, нет...

- А сам чего не сходит?

Аня виновато опустила голову и пробормотала:

- Я придумала, что трава не помогает тому, кто ее нашел и целебна, если только сорвать ночью.

Андрей вдруг осознал себя уставшим зверем, торопящимся в свою нору по короткой дороге, усеянной капканами. По обходному пути он не дойдет, а тут…

- Ладно, я пойду.

- Домой? - с надеждой в голосе спросила Аня.

- Посмотрим, - буркнул в ответ и вышел за ворота в ночь.

Сцена 3

Темнота облепила и проглотила Андрея. В деревне, кроме как возле сельсовета и больницы, не работал ни один фонарь, лишь у некоторых домов самодельные «светлячки», одиноко мерцая, подмигивали изредка гуляющей молодежи.

Через некоторое время он оказался у развилки: протоптанная среди лопухов тропка вела к музейскому дому, где Андрею предоставили комнату, а дорога – на выезд из деревни. Там, если срезать через овраг, можно выйти на другую дорогу – к Упалихе, что располагалась километрах в четырех от деревни.

Интуиция подсказывала бежать, не оглядываясь, домой: «умыться, подмыться и в койку завалиться», - как любили поговаривать местные. «Все время следуя голосу разума, можно лишь пятиться назад. Без необдуманных поступков не раскачать жизнь на рывок вперед», - так подумал Андрей и свернул в сторону от дома. Сердце екнуло и заиграло на расстроенной гитаре знакомый мотивчик о глупости обреченных.

Когда он вышел на дорогу из укатанного щебня, то понял: сильнее всего пугает не что-то, что ты можешь себе представить, каким бы жутким это не было, а то, что может прятаться в непроглядной тьме безлунной ночи. Да, это ЧТОУГОДНО! В зарослях высохших ив, в ложбинках по обе стороны дороги может затаиться кто угодно: маньяк, изнасиловавший шесть девушек и до сих пор не пойманный; потерявшаяся корова или стая спящих воробьев; да хоть срущая Макаровна – все они могут одинаково сильно напугать, потому что ты не знаешь, кто из них будет причиной треснувшей ветки.

Ворчливая тишина обступила со всех сторон. Звуки федеральной трассы сюда уже не долетали. Андрей быстро шел вперед. В начале пути мелькнула мысль достать мобильник и посветить им, но он отказался от очевидной затеи, посчитав, что так тьма станет еще осязаемее и еще злее в своем желании поглотить кусочек земли, освещенный перед ногами. Не надо тревожить тьму. И, может быть тогда, тьма передумает тревожить тебя.

Чтобы хоть как-то отвлечься и скоротать путь, Андрей стал представлять, что идет с Аней, что они просто гуляют и общаются.

«Говоришь: не ходи, дно илистое, берег слабый… да тут все вокруг сгнило и обветшало! Все! Особенно люди!

Родители хотели, чтобы я учился на юриста, хотя я им сто раз твердил, что не мое это. «Тогда иди работать!» - говорят. Я уехал, хоть и знал, что останусь без поддержки! А ведь предки воспитывали меня так, чтобы я ни в чем не нуждался. Себя ограничивали, все мне… Ах, да, ты тоже думаешь, что я мажор? Вынужден тебя огорчить: папа – водитель цементовоза, а мама – кухарка в больнице. Жизнь в кредит, все деньги в сына. Чтобы я не повторял их съехавшей под откос жизни. А что же я? Приехал в богом забытую деревню, где все срут друг другу на головы, а некоторые еще и в саду кучи накладывают. Где на полях сторожат горы свеклы, и не потому, что кто-то может стащить эту самую свеклу, - нет! Охраняют брезент, которым ее накрывают! А свекла никому не нужна, потому что ни у кого и скотины-то нет. Это в деревне? Я приехал в медленно умирающий мир, спивающийся и разлагающийся. Зачем? Чтобы вызреть морально? А я ведь уехал от упругих, свежих, без гнили, людей, которые суетятся себе, планируют…

И ты планируешь, представляешь: как и что это будет, для чего? Изыскиваешь мотивы и стимулы, откладываешь деньги, пытаешься расписывать жизнь, но потом что-то просто происходит, и все твои планы щемятся коту под хвост. Это ПРОСТО ПРОИСХОДИТ! И ты такой: и у кого же это гребаное перо с чернилами, если я не могу написать ни строчки своей жалкой жизни? Наверное, думаешь: что за ересь я несу? Никто в здравом уме не едет работать из города в деревню! Кроме пятидесятилетних…

- Может быть, ты пока еще не знаешь, чего хочешь, что для тебя важно? – спрашивает воображаемая Аня. Да, она именно так и спросила бы.

Может и так… или я действительно слабовольная никчемность.

- Ты просто боишься перемен.

Перемен? Я вообще не представляю, как вы тут выживаете? В среду бобры на затоне отгрызли ногу какому-то алкашу из соседней Дубровки. Бобры! Я вообще думал, что они травоядные! Точат себе там веточки, складывают и вздрагивают от каждого шороха. А мужики на них с ружьями ходили! Тимофей-то еще и припугивал: мол, да он тебе одним хвостом хребет сломает! Ань, это не нормально!

Ты как-то водила меня на кладбище к маме и рассказывала о покойниках: этот утонул, этот повесился, эти на мотоцикле разбились, - и все молодые! Тут мрут, Ань! Это умирающая земля…

Слезы. Да, Анька пустит слезу, она легко раскисает. Чуть эмоции внахлест и сразу глаза на мокром месте.

Прости…

- А помнишь, на Мае ты обратил внимание на девушку, одетую не по-летнему в больших очках? Она была укутана с головы до ног: в длинном, ниже колен, платье, кофточке под горло. – Анька непременно вернется к тому дню, когда мы купались, бесились, и я глазел на странную женщину. – А потом я рассказала тебе ее историю. Это случилось три года назад. Оля, так ее зовут, с младшей сестрой Галей, моей одноклассницей, и другими девчонками возвращались ночью с клуба. Было холодно, но куртки нараспашку, голову задрали – песни орут звездам, пьяные. Оля стала на дороге тормозить мотоциклиста с люлькой. Подруги ее держали за рукава, она и вывалилась. Прямо под колеса… Водитель – местный, сразу остановился. Погрузили ее и в больничку сельскую. А там дежурная медсестра осмотрела ее, пощупала пульс и даже не стала врача вызывать, говорит: «Переломана страшно. Вся. Не жилец». Да вот только сестричка не поверила ей. «Как же так? – кричит. - Вот только что мы танцевали на дискотеке, она мне секрет про Сашку рассказывала, а сейчас – не жилец? Быть этого не может! Вызывайте скорую, везите в город!» Медсестра ей: «А смысл? Пульс не прощупывается, она умирает – смиритесь». Но упрямая Галя стала визжать и махать кулаками, она вытолкала дежурную к телефону и заставила позвонить в городское отделение. Скорая приехала, забрала Олю. Та выжила. Перенесла кучу операций, полгода, а то и больше, провалялась дома. А потом встала, вышла замуж за парня, с которым познакомилась в больнице, родила от него двух дочек. Сама. Устроилась на работу. Живет! Но тело все в шрамах, искалечено, поэтому ходит, укутавшись и пряча от всех следы ран.

Я помолчу немного, вспоминая тот день, когда Аня поведала мне про Олю. Сам был впечатлен, а уж у нее – ручьи слез и губы соленые. Не оторваться!

А мне еще рассказывали про вашего учителя истории. У него же нет обеих рук. Оказывается, он потерял их, когда прыгнул на высоковольтные провода после ссоры с родителями в одиннадцатом классе из-за оценок. А теперь что? – преподает! Ставит оценки, зажав ручку в зубах.

И откуда у вас эти самородки берутся? По идее тут все поголовно – спившееся отрепье должны быть, но… Как?

- Просто «так происходит». Ты это сказал. Люди, они как… пакетики, в котором ты принес сладости, - мягкие, бесформенные, принимают в себя любые невзгоды, какими бы большими и тяжелыми те не были. Но есть прочные пакеты, а есть те, что рвутся в клочья даже от несущественного груза, не выдерживают.

Цена?..

Анька, будучи отличницей, любила поучать любого, кто попадет под руку, и, конечно же, объяснит так, словно отвечает по зазубренному конспекту:

- Внешняя оценка человека – параметр не определяющий. Важно качество материала, из чего ты сделан. А тесто заквашивается в семье. Среда – сусеки.

В семье…»

Немой монолог прервал громкий чих, раздавшийся в кустах. Андрей вздрогнул и остановился. Сердце сжалось в комок, но он заставил его расслабиться. Удалось на удивление легко.

- Будь здоров! – крикнул во тьму Андрей и напряг слух.

Через несколько секунд тьма нерешительно, полувопросом ответила:

- Спасибо…

Андрей продолжил путь. Дорога шла через поле, засеянное озимой пшеницей. Горизонт чернел полоской леса. Небо едва отличалось от земли, а порывистый осенний ветер так и норовил свалить Андрея с насыпи.

«А что, если я упаду, - подумал он, - а когда встану, перепутаю небо с землей и буду идти по засеянному небу?» Потом тряхнул головой и согласился с мыслью, что пил в гостях явно не обычный чай.

Заброшенная усадьба Шереметьевых представляла собой парковую зону, ухоженную, но мало посещаемую. От самой постройки остался лишь фундамент.

Громоздкое тело Упалихи, укутанное вековыми кронами, покоилось на холме. Оно дышало, и ветер щекотал его, теребя подсохшие листья.

Как только Андрей ступил на выложенную кирпичом дорожку, парк притих, принимая и обнюхивая незваного гостя. Гвардеец замедлил шаг и свернул на тропу, уходящую вниз, краем парка, к реке. Он старался смотреть лишь вперед и не споткнуться, попав ногой в сточный желоб. Деревья сомкнули над головой густой лабиринт сплетающихся веток. Все время мерещились белые цветочки под ногами. Андрей пару раз даже сходил с тропы и разгребал листву в месте показавшихся полянок, но все тщетно: цветы пропадали, а пелена отчаяния, припухшая от осознания человеческой глупости, окутывала и давила на плечи.

Впервые белое покрывало мелькнуло, когда Андрей спускался по тропе мимо аккуратно сложенных напиленных поленьев. Мелькнуло со стороны речки. Андрей остановился и присел. Напряг глаза. Да, что-то определенно белое лежало на берегу. Будто кто-то оставил простыню.

Успокаивающе погладив трясущиеся лодыжки и подавив последние сомнения, он решил выяснить что это. И срезал путь, свернув в крутой овражек. Спускаться старался тихо, цепляясь за стволы деревьев и торчащие из земли корни. Белесый материал то исчезал, то снова появлялся в зоне видимости. Пока Андрей не услышал всплеск воды. От этого звука он инстинктивно прижался к земле, сев на корточки, а потом и вовсе распластался на пожухлой траве. Затаил дыхание и прислушался. Снова всплеск. Рыба? Андрей приподнялся на локтях. Нет, не видно. Нужно подползти. Тихо. Зацепился за колючку, задрав китель, рубаху, и расцарапав бок. Сжал зубы.

Еще усилие, еще... Вот и тропа. От нее до берега должно быть несколько метров пологого спуска. Медленно и глубоко вдохнув, Андрей замер. Осторожно приподнялся. И увидел следующее: у самой воды, черная гладь которой отражала склонившиеся ивы, спиной к наблюдателю лежала женщина в белой ночной рубахе. Длинные седые космы развевались на холодном покорном ветру, ноги спущены в воду и раздвинуты в позе роженицы. Она лежала, оперевшись на локти и постанывала.

Андрея охватил озноб. Коротко стриженые волосы вдруг ожили и зашушукались покалываниями в голове. «Макаровна», - возникла догадка.

Края ночнушки полоскались в воде. Руки женщины сжимали по охапке травы, будто она держалась за них. Мелкие, как у кашицы, бледные цветочки копошились на берегу. «Те самые», - понял Андрей.

Страх, попытавшийся подчинить разум Андрея, нехотя отступил и растворился в убаюканном сознании. Он решительно не понимал, что творится с ним и что происходит на берегу, но ему определенно нравилось то, что это непонимание не пугает.

Поверхность воды в одном месте вдруг стала надуваться. Андрею почудилось, что это утопленник, вот голова приподнялась и… лопнула пузырем воздуха. Стон старухи теребил нервы, то срываясь в протяжный скрип, то уходя в подвальное уныние.

Надо было что-то делать, и вариантов представлялось только два. Либо стать частью причудливой картины тихого безумства, и постараться незаметно нарвать заветной травы, либо внести свой размашистый мазок и прервать прибрежный экстаз директрисы. Исполнить ни разу не озвученную мечту каждого работника музея-усадьбы в этот вечер Андрей не планировал, поэтому, надеясь на то, что Макаровна занята и не будет обращать внимания на неприметный шелест позади, стал подбираться ближе.

Ветер гуще зашумел листвой. С реки повеяло промозглой сыростью, да так, что резью пробило нос. Макаровна, еще секунду назад извивавшаяся в экзальтационном танце, вдруг замерла и медленно повернула голову к Андрею.

Не удивлена, не испугана, будто ждала – улыбнулась, растянув сморщенные, тонкие губы и прошипела:

- Что? Знатного чифирку тебе наварил Захар?

И как вскинула длинные руки, обвила лентами рукав гвардейского кителя и, набросив распахнувшийся подол, потянула в воду. А та с жадность приняла его, пронзив миллионом хищных игл потустороннего мрака. Андрей закричал, и потоки обжигающей черной лавы ринулись в легкие. Ноги свело судорогой, их обхватило вязкое дно. Он дернул руками, но те онемели, скованные холодом. Все тело сжалось, словно испугавшись смыкающихся стен. На мгновение слух пробило шумом воды и безумным криком Макаровны:

- Он родился!

Корявые руки утопленников вытягивали Андрея из чрева директрисы, один бобер перегрызал пуповину, другой настегивал хвостом по щекам рожденного. Сознание то взрывалось сверхновой, то искрилось угасающими конвульсиями. И вдруг все исчезло и стало необычайно тихо.

Однажды зимой, лет десять назад, они с папой поехали на строящийся объект. Андрей тогда закрыл глаза, а низкое солнце мельтешило за посадками и заливало его желтым, дрожащим теплом. Он повернулся к отцу и, не открывая глаз, попробовал представить его сосредоточенное лицо, нахмуренные брови, нос с горбинкой и черные ерошащиеся усы.

- Где ты сейчас? – услышал он знакомый голос.

Кто-то схватил его за руку, за волосы и выдернул из уютного зимнего дня.

Грудь сжимали колючие кольца холода, ноги гудели и наливались свинцом, голова кружилась в вихре обрывков воспоминаний. Андрея рвало водой.

Минут пять пляска в голове и перед глазами не успокаивалась, а потом красные линии и светлые пятна начали таять, картинка постепенно восстанавливалась. Немного подождав, пока каждая часть тела не отозвалась на призыв мозга обозначить свое состояние, Андрей открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Аню. Та испуганно таращилась и гладила его по щеке, голове и плечам. Ее лицо, такое прекрасное и чистое, освещал фонарь, лежащий тут же, в траве. Неподалеку сидел Захар Петрович, недовольно фырчал и огромными ручищами выжимал рубаху.

Неожиданно Андрею стало тепло. Эмоциональное марево разливалось по конечностям и переполняло сердце. Он понял, что продлиться это недолго, что вот-вот и холод вернется, чтобы завладеть вновь телом, и тогда Андрей приподнял руку, разжал кулак и показал Ане намокшую и лежащую в ладони траву.

- Вот, - с трудом разлепил Андрей окоченевшие губы. – Теперь поедем знакомиться с моими родителями…

Аня не смогла сдержаться и разревелась.

История 5, взрослая. Сказки старого бобра

Если честно, я даже не знаю профиля компании, в которой работаю. Да, поверить трудно, но это так. Однажды шеф попытался разрядить в меня свое плохое настроение и рявкнул: «Да ты хоть знаешь, чем мы тут занимаемся?!» Я пожал плечами: «Нет». Шеф тут же обмяк и разомлел: «Вот за это я и ценю тебя – ты не суешь свой нос туда, куда не надо. Выполняешь поставленную задачу - и в сторону. Вот за это и ценю».

Я переманиваю клиентов. Чаще всего, сотрудников других организаций. Да и так, по мелочи. Значусь замом бухгалтера, потому как образование экономическое. Тех людей, что я привел в компанию, чаще всего и не вижу больше. Я и бываю-то лишь на планерках, когда нужно подписать протоколы комиссий и когда вызывает шеф. Пару раз в коридоре мне трясли руки со словами благодарности, пару раз процедили сквозь зубы: «Ну ты и подосрал». Я не запоминаю лиц. Мне это не нужно. Я в их жизни сыграл роль. Они в моей – никакой.

С шефом я с открытия компании. Меня к нему привел отец, кривлялся перед ним, как перед старым другом, хотя был всего лишь одноклассником, которого возможно шеф и не вспомнил. Но он оставил меня на испытательный срок для мелких поручений. Оставил, будучи уверенным, что попрощается через неделю, но вот уже семь лет прошло, и в глазах многочисленных безликих коллег я его правая рука, личный помощник. Возможно, они меня называют и по-другому. «Мальчик на побегушках» – из самого вежливого. Мне все равно. Я здороваюсь с ними, даже улыбаюсь, спрашиваю: «Как дела?», отвечаю: «Нормально» на тот же формальный вопрос. Какие-то люди…

Но с Жориком приходилось играть в друзей. Опять же, для галочки. Потому что… ну, должен же быть у меня хоть один друг. Жорик почти такой же, как и я, только более мягкотелый. Он понимает и принимает правила игры, но, как мне кажется, иногда забывается, и случается так, что проскальзывает в его речи искреннее желание поделиться чем-то личным. Я отворачиваюсь к окну, и он сглатывает почти вырвавшиеся слова.

Мы с ним частенько обедаем в столовой напротив СИЗО – она ближняя к офису. Кормят там не то что бы хорошо, но нормально, да и по ценам терпимо. В двенадцать там ещё суетится народ при погонах, мы подходим обычно пол первого, когда их поменьше.

– И куда там тебя шеф завтра отправляет? – Ему действительно интересно, чем я занимаюсь. Уминает котлету, прихлебывая морс, вытирает пот со лба – уже оба рукава у рубахи грязные, ворот расстегнут до третьей пуговицы, вторая, перламутровая, лежит на столе у куска хлеба – отстрелялась в самом начале трапезы. Лицо бледное, холеное, без единой веснушки или точечки какой, широкое, как у борова. А вот засаленные редкие волосы он вытирает исключительно салфеткой, которые складывает горкой у столового набора с солью и перцем.

– Да так, – реагирую устало, – как обычно.

От соседнего стола к нам подходит работница столовой – блондинка средних лет в белом халате. Улыбается. Официанткой ее назвать язык не поворачивается, но функции выполняет она примерно те же. Разница лишь в степени вежливости и небрежности. Убирает пустые тарелки, зачем-то наклоняется ко мне, смахивая тряпочкой пару крошек себе в ладонь, и мягкой грудью касается плеча. Пахнет горькой смесью цитрусовых и пота. Я задерживаю дыхание. Она уходит.

А Жорик щерится своей любимой ехидной ухмылочкой, зажигая искры в прищуренных глазах, будто ему одному известен секрет вечной молодости.

– Теория, значит, такая... – Уминает гороховый гарнир. – У баб инстинкт – накормить голодного мужика. Сдается мне, что удовлетворение этой потребности по цепочке пробуждает в них и другую... – Подмигивает. – Ну, ты понял. Так вот, после сытого обеда, баба ждёт, что сытый мужик её хорошенько отблагодарит.

– Бред какой-то. – Брезгливо кривлюсь, но на самом деле мне даже не хочется думать об этом: от любых рассуждений о женщинах и их половых предпочтениях рождаются спазмы, а пара ребер у сердца начинают неприятно постукивать друг о друга.

– Я тя умоляю. – Жорик смеётся и пожимает плечами. – Ну, как скажешь.

«Друг»… Что они за люди вообще такие, эти «друзья»? Был у меня в детстве товарищ, с которым мы пускали бумажные кораблики по весенним ручьям и обсуждали девчонок. Теперь он глава холдинга. А я кто? Созваниваемся раз в год. Банальное: «С днем рождения! Счастья!..» растекается, как тот ручей, на пересказ жизненных моментов, причем пересказ с осторожностью ступающего по полу, усыпанному хрупкими детскими игрушками, и минуты молчания, которые почему-то не кажутся пустыми. Однажды мне захотелось сорваться и даже приехать к нему. Да что я вру – мне в тот момент хотелось уехать хоть к кому-то. А лучше просто убежать. Одному.

А Жорик, он такой же, как я, только мягкотелый.

Ближе к вечеру, уже из квартиры, я созваниваюсь с таксистом и заказываю машину к семи утра. Пошарив взглядом по полкам в шкафу с одеждой, смотрю под ноги, на сумку, разинувшую пустое нутро, и слышу женский голос из спальни:

– Возьми-возьми на смену: и трусы и майку, трико спортивные, носки… Мало ли.

Да ну, зачем?, К вечеру я вернусь, делов-то – в дороге дольше пробуду, да и нет никого в спальне уже второй год. Но она обязательно так сказала бы. Говорила. А стены помнят – вот и подшучивают надо мной. Ногой отшвыриваю сумку так, что та, подпрыгнув, цепляется ручкой за пустые крючки в шкафу. Назначаю голубую рубашку с коротким рукавом, джинсы и кроссовки ответственными за мой завтрашний внешний вид.

Так, что ещё? – заказать еды и пива – себе, дагестанского коньячку – на завтра в подарок, поставить смартфон на зарядку, будильник на пол седьмого, телевизор на автоотключение в два ночи – всё.

День первый

Услугами Владимира Петровича, как таксиста, я пользуюсь каждый раз, когда шеф посылает недалеко, в пределах трёхстах кэмэ по области. Пожилой и всегда, независимо от погоды, в клетчатой кепке и твидовой жилетке поверх чего-то там (бывают варианты), а главное – молчаливый.

Сажусь я всегда сзади и прошу не брать попутчиков, за что, бывает, доплачиваю, если таковые намечаются.

Назвал место назначения и можно заниматься своими делами. Петрович знает, когда можно вставить словечко, а когда лучше вообще всю дорогу промолчать. Профи. Вымирающий вид таксистов – этот Петрович.

Из города выезжаем по кратчайшему пути.

– Первый раз слышу такое название, – делится водитель без особого беспокойства – просто нащупывает возможность общения.

– Я тоже. Дыра какая-то. Поработаю. – Достаю смартфон и, не включая, ложу на колени, уверенный, что Петрович правильно поймет и следующей его фразой будет уже «Приехали».

Так, сосредоточимся: что мне нужно знать для успешного выполнения задания? Для начала: что я уже знаю? Дружбан шефа, тот, который приносит пятьдесят восемь роз каждый год на могилу своей жены, и поступок которого шеф всенепременно упоминает, когда разговор заходит о любви, и добавляет, цинично разглядывая представительниц слабого пола: «А что же бабы? – схоронят мужика и максимум через полгода уже с другим кувыркаются! Хоть одна сделала что-то подобное ради любви?» И, конечно же, женщинам есть, что ответить на подобные нападки. И, конечно же, они потом это обсудят. Между собой. Приведя несколько весомых аргументов за то, что они и не обязаны совершать «подобное», даже ради любви. «Да! Пусть сначала родит да в растяжках походит… Да!»… Так вот, этот дружбан угостил шефа вином. И вино ему понравилось. Нет, «понравилось» – не то слово, оно довело его до вкусового оргазма.

Тут нужно понимать, что шеф помешан на виноградниках, вине, винных турах и всему, что связано с напитком из солнечной ягоды. Помешан до такой степени, что купил в Крыму четыре гектара Пино нуар, три из них со слезами на глазах выкорчевал и засадил коллекцией автохтонных крымских сортов, которую намерен довести до самой полной в мире. Без преувеличения.

Все в компании, конечно же, в курсе, поэтому, даже ЕСЛИ БЫ я Жорику и рассказал, что шеф послал меня в богом забытую деревню, чтобы раздобыть у тамошнего старика секрет домашнего вина, то он не посчитал бы легкомысленной и бестолковой причину для командировки. А дружбан шефа посетил местный праздник, там вина и отведал. Ну как праздник… – похороны. Только с песнями. Ему кто-то подсказал, что в деревне той отношение к смерти иное и что не лишним будет пообщаться с местными.

«Вот, – говорит, – и съезди. Разузнай что да как. По максимуму. Денег дам. Вина возьми, сколько продаст, и сколько сможешь увести. Технологию приготовления разузнай, что за сорт, сепаж, купаж – всё разузнай. Черенки, а лучше на счёт саженцев договорись. На осень. – А прежде, чем махнуть рукой в знак завершения разговора, добавляет: – Только тебе могу доверить это дело. Мне не нужен КАКОЙ-ТО результат – добудь мне всё, что я хочу. Сделаешь больше – отблагодарю. Ты меня знаешь. Свободен».

Я всегда ожидаю подвохи. Это дело не исключение. Название сорта дед может и не знать, да и технологию «на глаз» никто не отменял. Подобный расклад шефа не устроит. Купить вина и надыбать черенков – это проще. Могут встрять родственнички, если почуют запах легких денег. Будут плакаться о том, как же им тяжело жить в деревни, да на водку, то есть на хлебушек не хватает, всерьез рассчитывая меня разжалобить. Озноб отвращения скручивает, будто меня пытаются запихать в бочку с нечистотами. Лучше подремлю.

– Приехали! – Петрович протягивает визитку знакомого, местного таксиста.

Я бывал раньше в деревне. Один раз в детстве. Отец взял меня с собой на рыбалку на пруд, на котором рыбачил с дедом, но по дороге не смог вспомнить, в какой момент и куда сворачивать с трассы, поэтому мы на старом “Юпитере” заехали в ближайшую деревню, чтобы разузнать путь. Потом был прокол лодки крючком – благо у берега – в общем, воспоминание не из приятных. Жаль, что подобные более живучи, а ведь на обратном пути мы заезжали в лес за малиной. Или за земляникой… уже и не помню.

Деревня встречает меня густой смесью запахов и звуков: тут и стрекотание кузнечиков, мычание коровы, грохотание трактора и все оттенки лугового разнотравья. Стряхиваю невидимые деревенские щупальца. Справа, от небольшого, заросшего ряской, пруда веет сыростью. С холма подмигивает блеском окон длинное, белое, четырехэтажное здание. Школа, скорее всего. Напротив, через дорогу, угрюмо молчит кирпичное здание с заколоченными окнами. Спускаюсь по пыльной дороге ниже, к остановке, для себя отмечаю время отбытия последнего автобуса, сверяюсь с часами – одиннадцать. Пока все по плану. А вот и первая улочка. Слева примыкает дорога, посыпанная гравием, по одну сторону которой вытянулись ряды огородов, а по другую вполне аккуратные, одинаковые по планировке домики. Откуда-то из подсознания всплывает название «шведские». Кое-где у домов, на участках, засаженных капустой, картошкой и прочей съедобной фигней, копошатся люди. У обветшалого сарайчика сидит на лавочке пожилой мужик в бывшей когда-то белой майке и парусиновых, обрезанных под бриджи штанах, щурится в мою сторону ободранными коленками и по-хитрому накручивает усы.

– День добрый! – подхожу ближе, жмурюсь от палящего солнца. – Не подскажите, где дед Макар живет?

– Какой такой Макар? – От мужика противно тянет спиртным. Он отмахивается от назойливых мух.

– Который вино делает. - Отступаю на шаг, чтобы на замутило от этого отброса общества.

– У нас тут все вино делают! Вот! Сто рублёв! – Достает из-под лавки бутылку с прозрачной жидкостью, закупоренную плотно свернутым клочком газеты. – Сам вчерась гнал. Свеженькая. – Гордо ставит возле себя и оценивающе меня разглядывает. – Будешь? Оно конечно не как у Кащея, но железное второе место… заслуженно, да – заслуженно… У Кащея чуть, – показывает плотно сжатыми большим и указательным пальцами на сколько «чуть», – получше. Но и то! Потому что рецепт-то мой! – Стучит в грудь и кашляет.

– Верю, верю. И все же, дед Макар где живет-то?

– Помер твой Макар! Третьего дня помер! Фельдшер сказал цироз.

Желудок каменеет – так всегда происходит, когда что-то неприятное пытается завладеть частью меня. Мужик продолжает колотить себя по груди и кашлять:

– Достал уже с Макаром своим! Че ему сделается?! Вон, за пасекой, свернешь направо, там иди прямо и прямо…

В открытом окошке дома шевелится занавеска. Мужик косится в ту сторону, а мне машет, чтоб уходил.

Ладно. Найдем другого проводника. Без пропитого чувства юмора. Останавливаю пробегающего мимо в одних трусах смуглого мальчишку, тот показывает уже более конкретное направление. Магазин у трёх берез – туда не надо. Прохожу через огороды – вдоль дороги те увиты плющом и тыквой, а далее, в глубину лишь картофельная ботва лежит, пожухлая на солнцепеке. На самой дороге вереницей коровье говно, и свежее и подсохшее - на любой фасон. Фу! Осторожно, поморщившись, перешагиваю. И кто, интересно, всё это убирать будет? Так... сгоревший дом. Участок вокруг, заросший лопухом. И вот она – улица, на которой, по словам мальчишки, и живет дед Макар.

Если честно, я ожидал худшего. Гораздо худшего. А тут – ни бурьяна, трава скошена у каждого дома, загородки покрашены, небольшие, ладно скроенные домики по обе стороны дороги, каждый с каким-то своим затейливым отличаем. Вот резные наличники у окон и двери, а вот флюгер в виде воющего волка, колокольчики с разноцветными ленточками, облепившие ставни.

Странная парочка у колодца: баба в халате стоит, подперев пухлые бока, а мужик размахивает на неё руками и… кажется… кричит? Судя по всему да, но делает это вполголоса, так что я, проходя мимо в тридцати шагах, не различаю слов. Два старика скучают на лавочке. Вот они-то мне и помогут. Один тощий в полосатой футболке и трико, другой поплотнее, в клетчатой рубашке с засученными рукавами и солдатских брюках. Оба при седых бородах по пояс и с длинными палками.

Здороваюсь, спрашиваю про Макара.

Тощий с трудом поднимает палку и тыкает ею вдоль дороги, а второй интересуется:

– Родня что ли?

– Я? – Пытаюсь рассмотреть, куда именно указывает дед. – Нет, спрошу кое-что и обратно.

– Ну-ну. – Чавкает губами, потом улыбается – лицо, словно солнце с носом в центре, сияет миллиардами лучиками морщинок. – Окна у него, виноградом заросшие диким – не пропустишь.

Тощий наконец-то опускает палку, а я, поблагодарив, иду к заветному дому. Желудок окончательно отпускает, становится легко. Я уверен: цель близка.

Жилище Макара, оказалось заросшее всё. Буквально. Цепкая лиана проникла под обшивку из досок с облупленной краской, забралась даже до трубы, обвила ее и свисает, покачиваясь на жарком ветру. Дверной проем слегка очищен от зелени. К нему-то я и подхожу, рассматривая по пути запущенное растение. Ни ягодки. Подхожу ближе, щупаю листву – какой же это виноград? Больше на хмель смахивает: шершавый. Да и не стал бы виноградарь запускать так лозу.

Стучусь. Никого. Стучу сильнее. Осматриваюсь. Из соседнего дома выходит дородная женщина с тазиком в руках, ставит его на траву, перевязывает косынку, одной рукой придерживает красное платье в горошек, развивающееся на сильном ветру, другую ставит козырьком, прикрывая глаза от солнца, и наблюдает за мной.

За дверью слышатся шаги.

– Кто? – голос хриплый, но сильный.

– Здравствуйте! – стараюсь говорить громче, но так чтобы не долетело до лишних ушей. – Мне бы с дедом Макаром переговорить.

– Завтра приходи!

Шаги удаляются.

Я пару секунд стою в нерешительном оцепенении, чувствуя, как в животе наливается гладкий округлый камень. Дышу глубже.

– Эй! – пару раз пристукиваю по двери, тут же осекаюсь: не стоит так, нужно успокоиться, и что я ему могу сказать? – «Как же завтра? Мне нужно сегодня!»

– Не кричите, – раздается голос из-за угла дома. – Раз он сказал «завтра», значит завтра.

Так, а это кто у нас тут? Судя по голосу – подросток. Он и есть. Сидит на пеньке, лет пятнадцати – растрепанные светлые волосы, веснушки по лицу, рукам и спине, словно его облили из ведра с веснушками, в одних лишь темно-синих плавках, – сидит и старательно строгает ножом деревянный брусок размером с пенал для школьных принадлежностей. Так увлечен, что не поворачивается к непрошенному гостю.

– Привет. – Я нетерпеливо мну лямку рюкзака, в котором к спине прижимается бутылка коньяка. – А нельзя его как-то на сегодня уговорить?

– Наврятли. У деда характер тяжелый, – парень сжимает ладонь в тугой кулак для более убедительной демонстрации, – как древесина змеиного дерева. – Тут же продолжает обтесывать брусок. – Сам в руках не держал, но так утверждает гугл. Это плохо.

Не собираюсь уточнять, что именно «плохо» в понимании деревенского парнишки, меня волнует другое:

– Прямо совсем никак? А если у меня выгодное для него дельце?

Малец лишь мотает головой:

– Выгодное – это хорошо. Но если дед сказал «завтра», значит завтра. И выгода тоже завтра.

Вот те раз… Отделался, называется, одним днем. А так всегда: когда загадываешь и настраиваешься на одно – выходит другое. Отхожу и звоню шефу, благо сеть тут берет на «отлично», объясняю ситуацию. «Не дави на него. – Естественно шеф на стороне клиента. – Это тебе не всякая шушара, с которой ты имеешь дело в городе. Подход нужен. Если сказал «завтра»»…

Все понятно. Что толку злиться или нервничать? Деревня - она и есть деревня: люди недалёкие, к цивилизации и манерам не привыкшие. Тупое, бессмысленное упрямство даже пытаться не буду понимать. А когда у меня что-то идет не так, и желудок тяжелеет, то выхода всего лишь два: сказать неприятности «Добро пожаловать», обнять её, как родную, и принять со всеми потрохами, или пройти мимо и сделать вид, что не узнал. И я все чаще сворачиваю в сторону, выбирая второй вариант.

– И где я тут?..

Видать, рассуждаю вслух, потому что малой со своего пня приподнимается и впервые уделяет мне внимание больше, чем полену:

– А вон, напротив, теть Валя сдает домик матери. Сходите к ней.

– Спасибо. А ты?..

– Петром меня зовут. Внук. – Кивает в сторону заросшего дома.

– А, ну ладно. Да завтра тогда.

Иду по скошенной лужайке к женщине в красном платье, развешивающем белье.

Веревка натянута от ветки высоченной ели, растущей прямо в палисаднике, к гвоздю, вбитому сверху в деревянную створку ворот.

Снова здороваюсь. Уже который раз за утро. Запасы моей доброжелательности иссякают.

– Мне бы место, где переночевать. Говорят, вы сдаете? И подскажите, как к магазину дойти.

Женщине лет пятьдесят. Толстые, испещренные нитями вен ноги, мясистое лицо, пухлые губы и бледно голубые глаза. Короткими, загрубевшими пальцами она играючи расправляет мокрое белье, с легкостью хватает из тазика и закидывает на веревку тяжелую куртку, с которой обильно течет вода, рассматривает меня. Платье в районе объемной груди намокло, как и подол.

– Не запойный?

– Что? – Спиной чувствую, как бутылка в рюкзаке ехидно ухмыляется. – Я? Нет!

– Больше суток пьяным быть не положено. Такие правила. Если только не хоронишь кого. – Голос огрубевший, но не злой, будто хозяйка только притворяется строгой. – Дом свекрови сдаю посутошно. Деньги вперед. С вас порядок и не забывать о правилах. С меня – еда и ночлег.

Я спешу согласиться:

– Меня всё устраивает.

– Идём. – Вытирает руки о платье. – Покажу комнаты, что да как расскажу.

Следую за ней к дому, с виду заброшенному: покосившемуся ставнями, забывшему в какой цвет был когда-то выкрашен, с крышей из поросшего желтыми пятнами шифера.

От уверенного движения плечом со скрипом отворяется дверь. Светлая веранда: деревянный, мощный стол, ваза с какими-то колючими шариками, небольшой шкаф с кипами старых газет и журналов, разложенных стопками и перевязанных, под низким потолком развешены пучки засушенной травы. Тонкий душистый аромат щекочет ноздри. Вроде не пыльно, иначе я бы уже пару раз чихнул. Значит, следит за чистотой.

Следующая комнатка, по-видимому, служит летней кухней: ещё один шкаф, но с закрытыми створками, микроволновка на подоконнике, объемное кресло, обшитое разномастной материей, подкопчённая газовая плита, к которой не хотелось прикасаться, а напротив, у другой стены, лавка, а на той ведра с водой и ковш.

И ещё две жилых комнаты: в одной печь, недавно побеленная, с газовой горелкой; умывальник, холодильник и стиральная машинка стоят, тесно прижавшись друг к другу, два шкафа по обе стороны от дверного проема – один для одежды, а другой для посуды, стол. На стене, над столом висит зеркало, а над зеркалом часы в виде мельницы.

В последней комнате зеркал больше – зеркала висят на любом свободном месте на стенах, а одно стоит на комоде. Ещё есть телевизор на тумбочке, две высокие кровати и кресло. Одному человеку тут вполне можно не опасаться задеть что-то, проходя по скрипучим доскам пола, а вот вдвоём вряд ли получится разойтись. Пахнет старыми подушками.

От непривычной обстановки подташнивает. Я обреченно и тяжело вздыхаю Успокаивает только одно: это ненадолго.

Тётя Валя обводит взглядом свои владения, упирает руки в бока и говорит с интонацией прожжённого наставника:

– Ты главное не бойся.

Держа её в поле зрения, стараюсь скосить взгляд назад: не угрожает ли что-то мне со спины. Делаю осторожный шаг к выходу.

– Стоять!

Окна занавешены белыми простынями. В углу, под потолком в три ряда располагаются иконы, и с них на меня осуждающе смотрят с десяток святых и мучеников. На шкафу встает и изгибает спину разбуженный рыжий кот. Я замираю, готовый ко всему.

– Вот кому я только что сказала, чтоб не боялся? – голос смягчается. – Тут главное соблюдать правила. Но в этом доме было и сохранилось лишь одно: убирай на ночь вещи к вещам. Иначе сгинут.

Я понемногу начал расслабляться:

– Что-то не пойму. В каком смысле?

– Тапки – к тапкам, одежду – в шкаф с бельем, зубную щётку – в стакан к остальным щёткам. – Показывает в сторону умывальника, а я брезгливо морщусь. – На комоде возле кровати лежит старенький кнопочный телефон – свой к нему положешь. Остальное же, что оставишь на ночь поодиночке, и что дому не принадлежит, утром не отыщешь. Пеняй на себя. Я предупредила.

– Что за бред, – бормочу почти про себя, уверенный, что никаким глупым деревенским правилам следовать не буду, и обувь свою, а уж тем более зубную щётку, если раздобуду, припаркую там, где захочу. А в полный голос уточняю: – И куда же они пропадают, эти одиночки?

– А я почём знаю? Да и какая разница? Сколько себя помню, всегда пропадали.

Тётя Валя достаёт со шкафа кота и спускает его на пол.

– А у вас дома тоже пропадают?

– Да упаси господь мне такую напасть! Свекровь была сестрой младшей бабки Аксиньи, и кое-чего из чудес ей по наследству и перешло.

– А может я тогда у вас переночую? Мне всего-то на одну ночку.

Тётка таращится на меня, потом прищуривается, будто оценивает. Тут я понимаю, что вопрос мой прозвучал двусмысленно и закусываю губу.

– Мелковат.

Даже знать не хочу, чтобы это могло значить. Я быстро выхожу из дома, хозяйка – за мной. В лицо ударяет горячий, душный воздух. Напоминаю ей о магазине. Тётя Валя подставляет стул и предлагает мне встать на него.

– Вон слева хоромы с белыми колоннами видишь? – С усмешкой добавляет: – Это барина нашего Винокурова усадьба. Вот её обойдешь и уткнешься в магазин. Там всё есть. Полный комплект, не хуже супермаркета. Да не задерживайся, а я пока вкусненького приготовлю.

Кричит уже вслед:

– Звать-то тебя как?

Я кричу в ответ, а она что-то бормочет, посмеиваясь.

Из двора, набрав приличную скорость, на меня несется рычащий комок шерсти, похожий на мячик. Резко остановившись в трех шагах, он достает откуда-то крохотную собачью голову и начинает обкладывать меня звонким, содержательным лаем. Интерес к незнакомой персоне теряет также неожиданно и, задрав обрубок мохнатого хвоста, удаляется с чувством выполненного долга.

От жары и желания побыть в одиночестве начинает звенеть в голове. Как у алкоголика или наркомана во мне зарождается изголодавшаяся трясучка, необходимость побыть одному. Короед, – так я её называю. Он будет карябать, свербить где-то на задворках души, пока ты не сойдешь с ума или же не окунешься в одиночество, заперевшись ото всех в уютной норе, внутриутробном личном пространстве. Хочется бежать, бежать и бежать. От идиотских правил, старающихся слепить из тебя того, кем не являешься. От идиотских рукопожатий тех, кто пытается быть тебе другом, а потом предать при первом же удачном стечении обстоятельств. От идиотских обстоятельств. Бежать, пока не упадешь, пока не останется сил даже на то, чтобы оторваться от земли, уткнувшись в дёрн лицом. Зареветь раненым медведем и сжаться, превратившись в точку. Стать замершей точкой. А потом растаять и впитаться в корни. Стать росой, скользящей по сочным стеблям. Стать водой.

Издалека завидев усадьбу Винокурова, я слегка обалдеваю от чрезмерной гротескности и эпатажности строения. Огромные, в пару обхватов, белые колонны, вытянулись до третьего этажа и уперлись в балкон, мраморная лестница шириной чуть ли не во весь дом, богатая лепнина, украсившая каждый барельеф и выступ сценами из мифов и сказок, стены, свободные от разноцветной мозаики окон, выкрашенные охрой, – неуместная роскошь среди пашни и огородов, бельмо на глазу трудяги. На краю балкона стоит пустая птичья клетка. Обустройство земли у этого музейного экспоната не видно за высоким, каменным ограждением, но, надо полагать, и оно не уступает в великолепии и нелепстве тому, к чему призвано украсить подступ.

Неистово брешет злая псина, о присутствии которой предупреждает табличка на кованых воротах.

Я ускоряюсь. Дойдя наконец-то до края монументального забора, обнаруживаю фасад магазина с вывеской «Универсам». Это одноэтажное строение, возможно бывшее в советские времена местным вокзалом, рядом с усадьбой кажется ущербным и ущемленным в своих правах. Витринные проёмы заложены наполовину белым кирпичом, а в оставшиеся части вставлены пластиковые окна. Дверь мне кажется почему-то больничной, как будто двери в больницах чем-то отличаются от обычных входных дверей. Может быть, тут раньше был не вокзал, а корпус поликлиники? Единственный раз я лежал в больнице, когда мне вырезали аппендицит в седьмом классе – там была именно такая дверь: из мореного дуба, в облупленной краске, пахнущая формалином.

Вхожу в полутемное, прохладное помещение. Полы выложены старой, потрескавшейся плиткой, всюду коробки: и пустые, и с товаром. По левую сторону от входа в витринах и на полках расположены хозяйственные товары и бытовая химия, по правую – продукты. У кассы сидит молодая, невысокая девушка в бордовой с белыми окантовками форме, похожей на школьную. Чем ближе я подхожу, тем яснее становится, что продавщица довольно таки пухленькая и миловидная особа. Лицо усеяно пигментными пятнами разной величины, с застывшей глупой улыбкой. Она что-то усердно жуёт, отламывая под прилавком и без конца закидывая в рот кусочки съестного.

Я прошу найти мне: зубную щетку средней жесткости, зубную пасту, только обязательно с зеленой полоской на тюбике, упаковку пива в железной банке, можно нефильтрованного, и желательно не просроченного, соленых орешков, развесных – вон, я вижу у вас есть такие… Так, что ещё…

- И можете себе пробить шоколадку.

Уверенный, что всё сделал правильно, я снимаю рюкзак, чтобы достать бумажник и сложить покупки. Хорошо, что предусмотрительно обналичил денежку: вряд ли в этой дыре найдутся банкоматы. Хотя купюры и предназначались для возможного торга с дедом, но должно хватить и на ночлег.

Девушка, как сидела, так и сидит, жуя и улыбаясь, не сводя с меня глаз.

– Нет шоколадки, – после продолжительной паузы и вопросительного взора с моей стороны наконец-то жалуется она. – Кончилась.

– Как это нет? – Показываю на стопки «Сникерсов» и «Алёнок». – А это?

– Я белый люблю. Пористый. С орешками.

Обычная наглость избалованных городских девиц в деревенской натуре приобретает какой-то извращенный характер. Я не знаю, как реагировать.

Тут, в магазин заходит молодой человек лет двадцати пяти, запыхавшийся, снимает красную футболку, вытирается ей, заправляет за пояс бежевых шорт и застывает, лицезрея наше немое противостояние.

– Маш! – с укором требует он. – Продай, что просит, не приставай к человеку.

– Уж и позаигрывать нельзя, – Маша устало вздыхает, но поднимается со стула. – Чего вам там? Кроме презиков надо чего ещё?

Я закашлялся, подавившись воздухом.

– Ой, ну ладно, помню я, помню. Мужичье пошло, прям и пошутить нельзя – сразу в панику.

Спаситель подмигивает и, протянув руку, представляется:

– Григорий.

Жму, называюсь, благодарю.

Спустя десять минут утомительных поисков, отсчитывания сдачи с тысячи, улыбок и бесконечных кусочков печенек, мы с Гришей выходим из «Универсама», и он зачем-то направляется в ту же сторону, что и я.

– К Макару штоль приехал? – Гришка вышагивает рядом, закидывая в рот соленые орешки, которые выпросил у меня на кассе и засыпал горсть в карман.

– А это так очевидно? – не сразу отвечаю я.

– Секрет выведывать? – Снова подмигивает.

– Я не первый?

– Сто десятый! – Слова из него льются как-то легко и непринужденно, словно слова не имеют ни значения, ни последствий. Странный и непривычный тип. Не знаю, как вести себя с ним, но пока разговор касается дела, нужно быть крайне осторожным. – Ты лучше через пацана его попробуй. Но только не в лоб, а по-хитрому. Он парень себе на уме, начитанный и мастеровитый.

А хороший ведь совет. Я молчу. Проходим мимо усадьбы Винокурова.

– Барина нашего не видал ещё? Он как раз в это время, в самую жару, погулять выходит. Чтобы на глаза сельчанам лишний раз не попадаться. В такое-то пекло все в холодке, а он гулять. Боится стариков наших.

– Не, не видел, – отвечаю только потому, что собеседник ждёт ответа, и запускаю новую порцию легкословестности: – Кто он такой?

– Олигарх. Предприниматель. Глава района. В своё время скупил наши паи, а теперь сдаёт их в аренду иностранцам.

Замечаю то у крыльца, то вдоль стены очередного дома незамысловатые шпалеры, увитые виноградом. Наверняка же Макар делится отростками. Но не факт, что того же сорта, из которого пробовал вино дружбан шефа.

– Он и сам уже не рад, что отгрохал такую дачу себе. Но кому её продашь? Кому она нужна? А построил, потому что ПЛАНЫ у него, видите ли, были. Сечёшь? ПЛАНЫ! В нашем-то селе! – Хохочет, будто выдал забавную историю. – На Ольшанке завод хотел построить по добыче воды.

– Ольшанка? – делаю вид, что интересно и каждый раз мысленно хлещу себя по языку. Зачем я поддерживаю этот разговор?

– Родник в лесу на камушках. Целебный и всё такое. Но он под защитой правил. Старые ни за что не позволят сотворить с ним такое варварство. Поэтому барин плюнул на эту затею и якобы передумал, но мы-то понимаем: отложил в долгосрочную перспективу – так это у них называется.

Думаю: вот маловероятно, что такой, как Винокуров просто взял и отложил. Подключил бы связи, запустив бюрократическую машину, и завод через год с момента возникновения идеи стоял бы на роднике и качал. Но что-то его остановило. Что-то посерьезнее надуманных Правил и воли стариков.

– Так у вас село? – И почему я думал, что деревня? Хотя какая к черту разница…

– Ну да. – Григорий пожимает плечами. – Хочешь, покажу: что да как у нас тут. Поверь: есть, на что городскому посмотреть.

Что-то очень сомневаюсь, но вслух говорю:

– Давай завтра. После обеда.

– После обеда жара. Давай к вечеру тогда ближе. Я все равно собирался пораньше отпроситься с работы.

– Значит вечером. – Ещё лучше: к вечеру-то я уже дома буду. – Где вы тут работу находите? Я думал, в деревнях одни старики и алкаши, а тут молодежь смотрю есть. – Однозначно: я перегрелся на солнышке, язык вместе с мозгом размякли и треплят в обход игнорированию чужих проблем, которое я снисходительно называю сдержанностью.

– В каких-то оно и так, – нотки грусти впервые проскальзывают в речи Григория, – алкаши да старики. Но у нас село особое, и народ тут особый. Молодежь не разъезжается, хотя никто и не держит. Работаем у французов на полях, на заправке, в школе, больнице – работы хватает. Платят, конечно, гроши, но не ради же денег мы живем там, где родились.

– Ну да-да, а ради чего? – Мне даже смешно становится от его сельской наивности.

Гриша то ли обиделся, то ли просто пропустил вопрос мимо ушей, но несколько следующих минут он идет в непривычном молчании, хотя и хмурости на его лице я особой не замечаю – просто задумался. О чём-то своём.

– А мне вот тоже хотелось бы знать, – вдруг спрашивает попутчик, таинственно улыбаясь, – как вам, городским, живётся у себя в коробчёнках?

– Квартиры со всеми удобствами, – важно парирую я, – вот как это называется.

– Да я не об тех коробочках! – бросает весело Григорий и, сверкая озорным взглядом, сходит с дороги на примыкающую тропу, машет рукой: – До завтра! – оставляя меня на мгновение в глупой прострации.

Но лишь на мгновение. Голову ещё не хватало забивать смыслом деревенского юмора. Нужно подумать о том, как с максимальной пользой провести завтрашнюю встречу. И добить этот день в наблюдении за сараем, заросшем плющом и называемым домом Макара, – вдруг хозяин покажется. Или лучше не переть перпендикулярно желанию старика с тяжелым, как змеиное дерево, характером? Не сделать бы хуже. Шеф сказал: этот тот случай, когда нужно прогнуться, ради результата, не давить. Когда задание касается работы, он не такой покладистый – незаменимых кадров нет, любая светлая голова склонится под грузом денежных знаков. Но тут случай особый: увлечение. И напор лишь может навредить.

Не помню: увлекался ли я чем-нибудь… Марки? – нет, никогда не понимал страсти к маленьким картинкам на зубчатых бумажках. Что ещё собирают? Единственное увлечение в жизни превратило меня в того, кем я являюсь. И лучше бы я собирал марки. Бездушные зеленые динозаврики никогда не променяют тебя на коллекционера, который пообещает почаще открывать альбом и любоваться ими.

Несколько собак, и не все из них выглядят бестолковыми, привязываются и провожают меня беспорядочным лаем. Почему их не было, когда я искал Макара? Выжидали, усыпляя мою бдительность. Да. Почему нет? Провожают почти до «гостиницы». И лишь после метнувшегося с лавочки сурового взгляда тёти Вали, сторожевые псы-убийцы удаляются, поскуливая с досады. Всё это время, пока за мной тащился рой лязгающих челюстей, я ждал подлого укуса за ляжку. Твари наверняка натасканы перегрызать чужаку сухожилия, чтобы тот в мучениях полз до ближайшего крыльца, где его из жалости добьёт из охотничьей двустволки алкаш в рваной майке и сдвинутой набекрень ушанке. Возможно, на одном из этапов суждения закрался перебор в оценке, но по ощущениям выходило именно так и никак иначе.

Я почти готов расцеловать тётю Валю, но легко сдерживаюсь.

– Щи-то стылые поди уже! – бранится хозяйка, поднимаясь и зазывая меня за дом. Там в тени, посреди двора стоит самодельная беседка из бруса и металлического штакетника, покрытая обрезками от коричневого профнастила.

Боже, как же защемило в животе, когда она открыла крышку кастрюли на столе и стала наливать ароматные щи в тарелку. В этот момент остановилось время, казалось, что даже вальяжно прогуливающиеся куры, замерли и перестали кудахтать. Но нет, оно просто замедлилось – вот Тётя Валя поворачивается ко мне…

Сбрасываю оцепенение, снимаю рюкзак и усаживаюсь за стол. Деревне не удастся заарканить меня. Жалкому арома-гипнозу из смеси чистого воздуха и неведомых запахов не потеснить сухие цифры, холодный расчет и реки пива перед телевизором одинокими вечерами.

Пока я ем, стараясь не замечать готовности вкусовых рецепторов сдаться в вечное рабство, замечаю другое: Тётя Валя самодовольно на меня таращится, облокотившись о стол и подперев щедрые щеки руками. И одаривает той улыбкой, которая одновременно ничего не значит и содержит в себе груз многозначительности.

Теория Жорика…

Нет! Жорик – недалекий подхалим, ежедневно сыплющий теориями. Вера в его теории сродни вере в плоскую Землю.

– Сколько с меня?

– Завтра рассчитаешься. – Машет рукой: мол, пустяк. – Утро вечера мудренее.

– Вы же говорили, что плата вперёд.

– Передумала.

Так, нужно ретироваться и немедленно.

– Пойду, пожалуй, подремлю. – Встаю. Благодарю за еду. Подхватываю рюкзак и спешу к соседнему дому.

– Правило не забудь!

– Ага: тапки к тапкам – помню!

Весь остаток дня я нежусь в одних трусах в разложенном кресле, потягиваю пиво, глазея то в пузатый телевизор, то в окошко, и незаметно проваливаюсь в сон.

Вскакиваю, будто что-то проспал. На часах – десять, на улице – сумерки. Ощупываю себя. Постепенно наливаюсь и заполняюсь. Разминаю плечи, кручу башкой.

Вдруг меня пронзает резкое осознание пропажи. Бросаю взгляд туда, где оставил смартфон. Фух, – выдохнул: лежит на месте, на краю стола. Включаю свет и корю себя за то, что подцепился дешевым крючком суеверия местного разлива. Спешно одеваюсь и выхожу во двор, чтобы отыскать туалет.

У меня не было никаких сомнений, что он должен походить на покосившийся гроб, стоящий на торце, и находится где-то подальше, в самом конце огорода. Так и есть. Зато вместо ожидаемого овального отверстия в полу меня встречает «царский трон»: стул с выдолбленной седушкой и встроенным пластиковым унитазом. Устилаю края тройным слоем туалетной бумаги и, поморщившись, усаживаюсь. Дверной крючок на месте – закрываюсь. В полнейшей тьме нащупываю на полочке зажигалку. Надо было телефон взять. Но высечь огонь не решаюсь, представляя, как бы это может выглядеть снаружи, сквозь щели в обшивке сортира.

Слышу приближающиеся шаги. Мягкие и частые. Зачем-то закрываю глаза и выговариваю четко, уверенно:

– Занято.

Шаги замирают. Но лишь на время. Невидимка подходит к туалету. Открываю глаза и пытаюсь разглядеть в узкую щель в двери хоть что-то. И тут происходят два события, почти одновременно, и одно сильнее другого запечатывает меня в холодный кокон страха и дрожи. Помимо свойственного уличному туалету запаху, к которому я уже успел привыкнуть, меня обдает резкой вонью псины. А густой, раскатистый рык, последовавший за запахом, возникает одновременно и внутри меня и там, снаружи, за дверью. Длится это всего две-три секунды и, что бы за существо не рычало, оно внезапно прекращает и убегает.

Дрожащей рукой я поднимаю выроненную зажигалку. Когда успел её уронить? Чиркаю, ещё и ещё. Искра выбивается, но газа почти нет. Всё же вспыхивает, но я тут же задуваю огонь. Успокойся, ты жалкий трус! Это просто одна из тех собак, что бежали за тобой днем. Да, это нормальное объяснение. Вполне. А кто ещё? Просто большой пёсик. Прибыл, чтобы пометить угол, испугался полуночного засранца, порычал для приличия и был таков. Ну… Да.

Успокаиваюсь. Но выхожу минут через десять. И прямиком к дому, сквозь уплотняющуюся синеву, постоянно ощущая, как спину буравит тысяча глаз, спрятавшихся в крапиве пяти сотен мерзких насекомоподобных, и каждый из них размером с собаку.

Уже с порога отважно оборачиваюсь: «За тапками моими пришли?! Хренов вам тачку!» Само собой, они читают мысли и заглатывают мой воинственный настрой, давясь и поджимая хвосты.

Кроссовки убираю к сланцам, у лавки с ведрами. Джинсы, рубашку и носки – в шкаф, пахнущий нафталином и одеждой, слежавшейся годами. Принадлежности для чистки зубов – в отведенное для них место. Смартфон ставлю на зарядку рядом с кнопочным, старинным «1100». Рюкзак – в сундук, к сумкам, которые обнаружил там ранее. Коньяк убираю в холодильник, к бутылке, судя по запаху, со спиртом. И не потому, что так положено по правилу. Просто холодненьким он идёт лучше. Сажусь на край кресла, обдумываю. Ах, да, снимаю часы и вешаю их на «мельницу». Ложусь, стягивая с кровати тонкое одеяло, пялюсь на своё отражение в зеркале. Минут через пятнадцать внутреннего отрицания всего на свете, трусы отправляются к рубашке и джинсам. Я идиот. Но уж лучше я проснусь голым, потому что сам разделся, а не по какой-то другой причине. Выключаю свет.

Сон не идёт долго. Ворочаюсь, щелкаю вкл/выкл на пульте от телевизора, снова ворочаюсь. Потом начинаю вспоминать вкус наваристых щей, предполагая есть ли в ингредиентах чеснок и лаврушка, и, наконец-то, засыпаю.

День второй

Через открытую створку окна утро без спроса и стеснения проникает под покрывало, будит свежестью и трелью птиц.

Хотел бы я так просыпаться всегда.

Оказалось, что у Тёти Вали за курятником есть душ. По виду огромная высокая подарочная коробка, раскрашенная карточными мастями разного цвета, с розовым бензобаком литров на двести пятьдесят сверху. Не хватает только бантика сбоку. И почему я вчера не догадался спросить о душе? С внутренней стороны на двери нарисована цыганка из Бременских музыкантов, вода – сама Бодрость. Проверив работоспособность конструкции, я бегу обратно в дом, прячу в кулак носки, чтоб заодно их простирнуть, хватаю зубную щетку и тюбик пасты и снова – босиком в душ.

Водная процедура отрезвляет: шеф, требующий выполнения задания, и дед Макар, прячущий за спиной саженцы винограда, наседают на плечи и откладываются скулящей горечью в душе. Давлю их в зародыше: я вам не школьник с чувством вины за невыученный урок.

Выхожу – в мокрых трусах с заправленными в них носками, и натыкаюсь на хозяйку. Она протягивает мне полотенце:

– А я его ждала к ужину, а он спать завалился! – Полушуткой. – Ну-ка марш завтракать. Кашка ждёт!

– Спасибо, конечно. – Иду мимо, вынимая носки, стараюсь быть вежливым: – Я утром обычно кофе и всё. Без кашки.

Лицо Тёти Вали преображается: всякую игривость, добродушность и гостеприимность, как рукой снимает:

– Без завтрака будешь отрабатывать оплату на огороде с мотыгой.

Вот интересно, как она собирается заставить меня? Я спокойно держу её уверенный, не терпящий возражения взгляд по пути через весь двор. И выдержал бы. Но не вписываюсь в дверной проём.

Каша вкусная. С мёдом. Ем один.

Из-за дома выходит внук Макара: в сапогах – у одного подвернуто голенище, другой с круглой застежкой и рваным ремешком, штаны солдатские на вырост, туго затянутые ремнём, кожаные ножны с тесаком, чуть короче мачете, судя по размеру этого футляра с изящной вышивкой, рубаха такого же цвета, как моя, только с длинными рукавами и огромной бронзовой булавкой, заколотой на кармане. И главный атрибут: двустволка за спиной.

– Дед с утра уехал в Центр. По делам. Если ещё нужен – приходите вечером.

Чертыхнулся, сплюнул и трёхэтажным матом покрыл всю деревню. Про себя. Потом глубоко вздохнул и спросил:

– А ты куда?

– В лес. Заготовки для хваток кончаются. – Указывает движением головы на кинжал, висящий у пояса.

Я вскакиваю:

– А с тобой можно?!

Пётр разворачивается и пожимает плечами:

– Как хотите.

Пока я бегу за кроссовками, он отходит неспешно на несколько шагов и кричит:

– Если пойдёте, захватите свой рюкзак! Пожалуйста!

– Не люблю, когда руки лишним заняты, – объясняет парнишка, когда мы идём краем огородов, спускаясь к речушке. – А в рюкзачок ваш удобно будет заготовки складывать.

Он меня в качестве грузчика взял? Прицеливаюсь ему в затылок и выстреливаю самым циничным взглядом, на который способен.

Пока спускаемся, я всё высматриваю местоположение виноградника, отмечаю, где восходит солнце. Ага, склон северный, вряд ли здесь. Раз уж придется до вечера куковать, можно с Григорием и местность разведать.

– А ружьё зачем? – Соображаю, как подвести внука к теме виноделия, да так, чтобы не было подозрительно, чтобы он сам всё рассказал, а не я расспрашивал. Давление тут ни к чему. Спугну ещё.

– Там, где я заготовки срезаю, затон недалече. Бобры. Распоясались совсем, на людей нападают. Здоровые вымахали, с собаку. Это плохо. Из-за химии, которой поля французы обрабатывают. А стрельну, и они не подойдут. Попугать.

Бобры? Становится одновременно и тревожно и спокойно. Если это вообще возможно. Интересно, заходят ли бобры в село? Лисы же, кажется, заходят… за курами. Почему бобры не могут? Но спросить об этом не решаюсь: гоню прочь воспоминание о ночном похождении в туалет, да и велик шанс прослыть глупцом.

Через реку переправляемся вброд, сняв обувь. По мне, так это широкий ручей, а не речка.

– Холодная. – Вода действительно студёная.

– Тут родников много, – поясняет Пётр, показывая неопределённо в стороны по берегу.

Вспоминаю про рассказ Гришки:

– Ольшанка? На камушках?

Парнишка обернулся и с удивлением на меня посмотрел:

– Нет, это другие. К Ольшанке вы и на сто метров не подойдете. Да и мы идём другой стороной.

Понимаю, что это тупиковый путь: расспрашивать про местные достопримечательности. К виноградникам Макара-то я подведу, но есть риск вызвать подозрительность, уж больно рьяно они оберегают свои «реликвии».

Лес начинается сразу после небольшого лужка за речкой. И начинается с пологого оврага. Выбираться с другой стороны мне помогает Пётр. Заметив резьбу на рукоятке ножа, я закладываю новый подход:

– А лезвия ты тоже сам делаешь?

– Да. У нас кузница при школе. Трудовик помогает.

– И зачем тебе это?

– Зачем делаю?

Согласен, вопрос прозвучал глуповатый, но отступить не получится.

– Да.

– Потому что умею. – Пётр немного сбит с толку, словно ему пришлось объяснять, почему же все-таки два плюс два четыре человеку, который, несомненно, это знал.

– Я имею в виду, куда ты потом их деваешь? Есть покупатели?

– Да, приезжает из Центра мужик один, когда штук тридцать набирается.

– Понятно. – Пора переходить к деду, но нужен мостик: слово, которое будет близко собеседнику, а у Петра это оценка всего, что попадает под категорию «хорошо/плохо». – Это хорошо. И у тебя и у деда есть увлечения, и они приносят доход. А как дед начинал?..

– Тихо! – Пётр приседает и, как в фильмах про спецназовцев, крадущихся через непроходимые джунгли, подаёт жест поднятой и согнутой в локте рукой со сжатым кулаком.

Я замираю на месте. Очень хочется прижаться к ближайшему стволу худенькой осинки. Осматриваюсь: должно быть, мы забрались уже глубоко в лес – просвета не видно. В трёх шагах от меня муравейник, дальше трухлявый пень и ствол березы на земле, уже заросший и сгнивший. Смотрю наверх, и голова чуть кружится: так высоко и вольно шатаются от ветра кроны деревьев. Поскрипывают.

– Показалось, – объявляет Пётр, но через три шага, три секунды и один глубокий вдох снова резко приседает. – Стоять! – И добавляет уже шёпотом, приложив палец к губам: – Не, не показалось.

Я сжимаюсь в комок. Прячемся за широким стволом с грубыми бороздами коры.

– Что там? – так же шёпотом спрашиваю я и чуть выглядываю из-за петрова плеча.

– Кабан. – Так сообщает, будто я могу успокоиться, ведь это же не Кровожадный Пожиратель городских пижонов, а всего лишь кабан. – Хорошо, что вдвоём пошли. – Снимает ружьё. Я напрягаюсь. – Ещё троих надо уложить. Старые велят. Кабаньё нынче расплодилось так, что мама не горюй, а волков у нас маловато – не справляются. – Он садится на землю и заряжает двустволку. У меня начинает самопроизвольно дёргаться веко правого глаза. Тоже присаживаюсь. Зачем он мне всё это объясняет? – Просить вас выгнать зверя в нужном направлении – не прошу: вряд ли знаете, как. – Смотрит на меня вопросительно.

– Не знаю.

– А вот стрелять наверняка же умеете? – Пододвигает оружие к моей ноге. – Вы из столицы все такие. Зимой к нам много столичных поохотиться приезжают. У вас там тиры, тренажёры…

– Я… ну… э… – Во рту пересохло. И тут я впервые на своей шкуре осознаю всю точность выражения «душа ушла в пятки» – она реально спустилась в ноги, превратив их в свинцовые, непослушные конечности. Слова тоже ухнули за душой, застряв где-то в трясущемся паху. – Ну да, умею. – Зачем я это сказал? Я же ружья в руках отродясь не держал. Даже от армии закосил, убежденный, что только время потрачу зря. Но удариться в панику и позволить страху взять верх при мальчонке, который никак этот самый страх не проявляет, я не мог. Ну, выбежит на меня из кустов поросёночек. Увижу издалека. Пальну разок, пусть даже мимо. Он испугается и убежит. Ничего сложного. Принимаю в руки охотничье ружье, и уверенность потихоньку возвращается ко мне. – Иди уже. Гони.

Пётр задерживается, с сомнением меня оглядывая, а я сразу же отворачиваюсь и смотрю из-за дерева туда, откуда, по моему мнению, и должна прибыть жертва расправы.

– Вы не бойтесь. Как только увидите, а он зашумит издалека, садите на мушку, считайте до трех и стреляйте. Если промажете, уходите в сторону, за дерево, только прямо перед ним.

– Ты иди. – Крепче сжимаю приклад и цевьё. – Я справлюсь.

Пётр уходит в сторону и вскоре исчезает из виду за валежником. Я заставляю ноги выпрямиться, поднимаюсь, опираясь о ствол дерева. Потряхивает, но уже поменьше: тяжелое оружие в руках придает силы и даже слегка опьяняет. Пытаюсь вспомнить всё, что знаю о кабанах… Нет – ничего не знаю. И какого лешего я подписался на это? Можно же было отказаться, признаться, что стрелять не умею. Что позорного? Кому и что я пытаюсь доказать? Как же устал быть тем, кем не являюсь. Но иначе нельзя. Тот мямля и слабак, что не смог удержать любимую женщину возле себя, давно мертв. Судьба благоволит жестким, идущим напролом, без устали и жалости к тем, чьи хребты ломаются по пути. И сегодня это будет хребет кабана.

Я выхожу из-за дерева, вскидываю ружье и упираю приклад в плечо. Лес дышит и постанывает. Лес хочет сожрать меня с потрохами. Каждая травинка, каждая букашка жаждет моего промаха.

Замечаю несущуюся в мою сторону тень боковым зрением. Разворачиваюсь и понимаю: первое – что уже упустил драгоценные секунды; второе – что встал спиной к дереву и не смогу за него спрятаться; и третье – господи,.. какой же он, сука, здоровый!

Уши прижаты, глаза выпучены… как я вообще могу так отчетливо видеть несущуюся тушку трясущегося меха и сала? Несущуюся прямо на меня. Пасть разинута, текут слюни и он… кричит? Как человек! Нет, это не кабан – я кричу.

– В сторону! – слышу надрывный голос Петра. – В сторону!

Какой же он большой… И красивый…

Грохот выстрела.

– Живой? – Пётр протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я лежу в ложбине рядом с какой-то корягой. Сильно болит грудь. Жжет в бедре. – Ничего себе не сломали? Ногой пошевелите.

Нога вроде шевелится. Я поднимаюсь. Пётр хлопает по плечу. Беспокойство сменяется улыбкой:

– Первый раз что ли стреляете? Грудь не болит?

Я киваю. Дышу рывками, глубоко. Резкой боли нет. Ребра, видать, целы.

– Кто ж так ружьё держит?

Появляется привкус крови во рту – сплёвываю. Подташнивает. Опираясь на руку Петра и прихрамывая, выбираюсь из ложбины. Он подхватывает ружьё, и мы идём домой.

Весь обратный путь я пребываю словно в бреду: сначала умаливаю перекашивающую дрожь, восстанавливаю дыхание, успокаиваюсь. На задворках сознания мельтешит мысль, что я мог умереть сегодня. Отмахиваюсь, как от комара. Стараюсь не думать вообще ни о чём.

На реке задерживаюсь и умываюсь холодной водой. После уже иду сам. Впереди.

– Может скорую вызвать? – чуть слышно спрашивает Пётр.

Отрицательно мотаю головой, и она, зараза, начинает болеть. Жалящими в виски щипками тюкает до рези в глазах. Всё против меня. Такое ощущение, будто нужные мне нити ускользают. Вот они – ползут, извиваются. Хватаю, но без толку. То ли они скользкие, то ли я. И уже хочется закричать: «Да где этот ваш чёртов виноградник?!» так, чтобы воронье с веток повспархивало.

Доходим до дома деда Макара, и я сажусь на пенёк. Внук сбрасывает сапоги и заходит в сени.

Кричит:

– Дед звонил!

Вижу, как берет со стола телефон и уходит, закрыв дверь.

Сейчас он перезвонит, а тот скажет, что задерживается. К бабке не ходи.

Выходит Пётр:

– Дед задержится у матери до завтра. Утром прибудет.

Кто бы сомневался…

– Вам компотику холодного принести? Или молока?

Я устало отмахиваюсь:

– Да неси что-нибудь. Без разницы.

Солнце начинает припекать. Я снимаю кроссовки и вытягиваю ноги, разминаю пальцы. Как бы ни хотелось, но придется отзвониться шефу. Странно, но шеф не кричит и не расстроен, а если и так, то скрывает это очень умело. Подозревает деда в набивании цены и рекомендует продолжить обрабатывать внука.

Меня отвлекает детский голос за спиной:

– Ты пахнешь порохом и поросячьей мочой.

Оборачиваюсь и вижу девочку с мягкой игрушкой у березы.

– Ладно. Позвоню, как будут изменения. – Сбрасываю вызов.

Девочка лет восьми в белой майке и фиолетовой юбке в складку. Соломенного цвета волосы забраны в два хвостика по бокам. Одна рука спрятана за спину, а второй держит игрушку. На ногах голубые носочки и сандалии.

– Это мой зайка для обнимашек. А я Маришка.

Что ещё за чудо-юдо? Хочется прикрикнуть «Сгинь!», но язык не поворачивается, больно уж она светится ярко. Именно, светится. Я жмурюсь и понимаю, что солнце, разбитое на сотни крошечных зайчиков, пробивается сквозь крону березы и бликует на ней, покрывая яркими пятнами. Удивительное, завораживающее зрелище.

– Я тебя нарисую! – сообщает девочка бодренько, устраивается прямо на траву, зайку сажает рядом. В руках у неё откуда-то альбомный лист и карандаши.

Тут выходит Пётр с огромной кружкой холодного молока. Я выпиваю всё, замечая странный привкус. Надеюсь, они ничего в молоко не добавляют.

Киваю на гостью:

– Рисует меня.

– Ромашка молодец, она всех односельчан уже нарисовала, ей в радость каждый новенький.

– Хорошо рисует?

– Увидите.

Девочка время от времени вытягивает в моем направлении руку, будто вымеряет пропорции или что-то ещё, усердно закусывает нижнюю губу, иногда кривится, оскалив ровненькие зубки и щуря глаз. Хочу спросить, отчего её прозвали Ромашкой, но передумываю:

– Так во сколько вернётся дед?

– Часам к двенадцати. Я вас попросить хотел… – Малец отводит взгляд и начинает грызть ногти. – Вы, пожалуйста, не рассказывайте о случившемся в лесу никому. Мне попадёт за то, что дал ружье в неопытные руки.

Я незаметно облегченно выдыхаю: думал, что разболтает сам:

– Ладно. Так я завтра часикам к десяти подвалю? Расскажешь мне: что и как тут у деда устроено.

– Я на зорьке поудить собрался. Вертаюсь как раз к двенадцати.

– Так я с тобой.

– Рано же.

– Ты в окошко стукни, ждать не придется.

Ко мне подходит Маришка и смущенно протягивает лист.

– Уже всё? – Я улыбаюсь, готовясь похвалить детские творческие каракули, но, как только вижу рисунок, мою руку словно обжигает. Я отбрасываю лист и вскакиваю. Негодование и злость во мне резко набирают температуру кипения. Я ненавижу обман! Любое его проявление! Ну, кроме случаев, когда обманываю я. И то только по работе! Но когда обманывают просто так, ради ржачного розыгрыша, или тупо увиливают, придумывая полуправдивые ответы – это бесит до омерзения!

Девочка в оцепенении отходит на пару шажков, а Пётр наклоняется за листком.

– Ты посмотри, что она мне подсунула! – Я не кричу, но с плохо скрываемым презрением, цежу сквозь зубы. – У вас не учат взрослым не врать? – И тут же остываю. Переборщил же явно. Она всего лишь маленький ребёнок. Но уже поздно.

Юная художница смотрит на меня, распахнув карие, почти черные глаза, приоткрыв рот и дышит, как рыба, выброшенная на берег.

Сердце сжимается, становится каменным. Отмотать бы время на пять секунд назад. Она же всего лишь маленький ребёнок.

Девочка разворачивается и убегает.

Через минуту молчаливого укора со стороны Пётра и моего неумелого сокрытия чувства вины, перемешанного со злобой, все ещё ютящейся червем там, под ребрами, внук виноградаря качает головой и присаживается на лавку у дикого плюща:

– Зря вы с ней так. Не понравился рисунок – так и скажите, а что психовать-то?

– Не понравился рисунок? – Я ухмыляюсь. – Ты сейчас издеваешься? Это же фотография! А она хочет, чтобы я поверил, что нарисовала ЭТО за десять минут карандашами? Ладно там предложила поиграть бы в… Ну, во что-нибудь – я бы подыграл! Но это!..

– А вы внимательно рассмотрели? – спрашивает вдруг Пётр и протягивает мне листок.

Я не хочу брать. Я смотрю то на белый кусок бумаги, то на Петра… и не хочу брать. Рука предательски дрожит. И всё же это рисунок…

Всматриваюсь в старательные штрихи, умело выведенные линии… Это просто невозможно. Больно прикусываю губу, надеясь, что это прекратит дрожание рук. Опускаю рисунок.

– Как она это делает?

– Умеет и делает. – Ну вот опять, уже второй раз за сегодня он объясняет мне простую истину.

– Думаешь, она обиделась? – Зачем я спрашиваю? Очевидно же.

– Малышей легко обидеть. – Парнишка достаёт брусок, нож, заготовленные тут же, и начинает обтесывать материал. – Это плохо. Маришка как акация: с виду хрупкая, неказистая, за густой кроной и цветами не виден крепкий и мощный ствол с тугой древесиной. Но это будет потом, когда она вырастет, а сейчас её сломать легко.

– Я не… – Стоп! Нельзя оправдываться и показывать слабину. Возвращаю листок с моим портретом. – Она выдержит, раз такая сильная у неё древесина. И не поломал я её, даже близко нет. Задел слегка. Выдержит.

– Вот не пойму я, из какой вы древесины. – Говорит так, не отвлекаясь от своего занятия, говорит, словно понял, что убеждал я больше себя, а не к нему обращался.

– Я-то? – Сам уже отошел к калитке и высматриваю тётю Валю, машущую мне из окна рукой. – А я так… из опилок. Труха!

Хотел сказать гордо, но получилось ли… И я ухожу. Раздавленный, с червивым тяжелым сердцем, ухающем у самого горла.

Сижу в беседке, жую и глотаю обед, не чувствуя вкуса. Смотрю в одну точку, а тётя Валя что-то рассказывает, отжимая постельное бельё, наверное, важное, о правилах. Звук её голоса возвращается медленно, по мере того, как боль вытесняется жесткими и реальными мыслями о деле – так же мыльная вода стекает из скрученной сильными руками простыни.

– Гришка зайдет за тобой часиков в шесть, а пока можешь покемарить.

Дома у покойной свекрови всегда прохладно. И нет ни мух, ни комаров. Думаю, это от травы, развешенной по углам. А спать под шуршание деревенской тишины за окном – одно наслаждение. Особенно днём.

Снится Петруха, подговаривающий секача обоссать меня, когда я с испугу вырубился после выстрела: «Да я те говорю, он не будет против. Вот, смотри». Стучит мне по лбу три раза.

Кабан смущён и стесняется даже посмотреть в мою сторону: «Да ну, всё равно как-то стрёмно». – «Я тя умоляю! Он же дуб!» – стучит ещё три раза.

Я просыпаюсь в холодном поту от стука в окно. Григорий зовёт:

– Хорош спать, столица!

Умываюсь, отмечая, что уже обзавелся щетинкой. Выхожу во двор.

– Может простирнуть что? – Тётя Валя снимает высохшее бельё.

– Не, спасибо, я завтра домой.

Поздоровавшись с Григорием, я решаю больше не ходить вокруг да около – он, в конце концов, не внук Макара, и окучивать его не нужно:

– А ты можешь показать мне виноградник?

– Виноградник? – Гриша хохотнул от удивления. – Чё, прям как во Франции? – и Добавляет на французский манер, косоротясь: – Шато де ля Село?

– Ну не как во Франции. – Передразниваю я: юмор, скажем, так себе – раздражает. – Но кустов на десять, плюс-минус.

– По несколько кустов у многих растёт, – говорит уже серьезно. – Даже у меня парочка Изабелл навесом для тени. Ну и на компот. А тебе зачем?

Вариант оказался дохлым. А я-то думал, в деревне все друг о друге знают. Пардон-те, в селе. Вслух же отвечаю:

– Так, для хобби. Ну и чего тут у вас посмотреть есть? Памятник Ленину?

Язвительность мою Гриша пропускает мимо ушей и указывает вдоль песчаной колеи, теряющейся вдалеке среди домов:

– Для начала Камень Собрания. Вокруг него село и зародилось.

Оказывается, этот камень настолько древний, что не сохранилось даже преданий о том, откуда он взялся. Но доподлинно известно, что первые поселения строились с ориентацией на камень и им около трех тысяч лет. Ну да, конечно, – посмеиваюсь про себя, – колыбель человечества, тоже мне. Какой-то доморощенный ученый, не смотря на запреты Старых, смог установить, что основание у камня, то, что под землей, плоское, а это с большой вероятностью значит, что он отсечен от скалы. Но ведь скал вокруг нет. Сейчас. А тогда может и были.

Камень реально огромный, выше меня, и шириной шагов в восемь, серый, с чёрными блестящими вкраплениями в виде полос. Мощь колоссальная.

Тут у них и проходят Собрания. Это, когда сельчане толпятся у камня, а Старые выносят решения по тем или иным вопросам. По каким? Да почти по всем! Выделение земли желающим остаться. Разрешение на сватовство. Сводят и расставляют (женят и разводят) тоже на Собрании. Даже решают наказывать или прощать провинившихся в нарушении «светских» законов. Нарушения, правда, мелкие: воровство, недопонимания по почве межполовых отношений – если большинство верит в исправление и раскаяние, то прощают, если нет – передают участковому. Которому, кстати, не запрещено присутствовать, но влиять на принятие решения Собрания он не имеет никакого права.

– Ух ты! – Я восхищён. Почти взаправду. – Самоуправство у вас расцвело знатно. И власти никак не реагируют?

– Закрывают глаза. Отписываются формально. Мы им не мешаем, они не мешают нам.

– Как же не мешаете? А завод не даете построить барину?

– Винокуров – это отдельная песня. К нам ездят люди и посерьезнее, и они заинтересованы в сохранении местного быта. А он правила нарушает и потому изгой тут.

– О как!

– Да вот так.

Получается, законы у них нарушать простительно, а вот кто нарушит Правила – изгнание. Без исключения. А хотя нет, как же, бабке Аксинье разрешено нарушать несколько правил, но бабка Аксинья – это…

– Другая песня, – заканчиваю я за Гришку, и он довольно улыбается.

Собаки нас не преследуют. Выбегают, принюхиваются издалека и, завиляв хвостом, удаляются. Григорий рассказывает почти о каждом доме. Скучно и неторопливо. Я подумываю об упаковке холодного пива и хорошем местечке, чтобы его ушатать. И только, когда мой экскурсовод обронил: «А вот тут сейчас живет Ромашка», я начинаю вслушиваться.

– Самородок наш. Художница. Рисует так, что ах, – причмокивает, будто описывает роскошную фигуру бабенки из соседней деревни. – Вот только учится плохо, и учителей не признает. Кроме учительницы по рисованию.

– Это она её так научила?

– Нет, Маришка самоучка, но Светлана Евгеньевна её всячески поддерживает, так сказать, удобряет и поливает почву, сорняки убирает. Она же ребёнок ещё, к любому слову восприимчива.

Неприятно щемит в груди. Но это совпадение: у меня сердце иногда ни с того ни с сего бывает и покалывает.

– А родители что не повлияют? В плане учёбы.

– Так у неё нет родителей. Сирота. Живет то у тех, то у других – ей все рады.

– Вообще родственников нет?

– Акромя бабки Аксиньи – нет. Она для неё единственная по крови родня, как и Ромашка для бабки. Но у неё жить никому нельзя. Таковы правила. В дом бабки Аксиньи заходит лишь тот, кто чувствует приближение смерти.

– Что за бред? – Я даже останавливаюсь.

– Все чужие поначалу так реагируют. – Григорий ухмыляется. – Но кто к ней заходит, умирает на следующий же день.

– Она что, типо местной колдуньи? – продолжаем путь.

– Не, местные колдуньи её боятся, как чёрт ладана. – Час от часу не легче. – Живёт на отшибе, – я покажу, – у одинокого дуба. Днём выходит только погрызть семечки, вытряхнуть половики да в огород и за водой.

– В магазин не ходит совсем? – Я вижу, что Григорий убеждён в том, что говорит, и это немного напрягает, чуть бесит, выбивает из привычной колеи.

– Нет, еду приносит Дед Миша, наш вечный почтальон, на пенсии уже лет двадцать, а всё носит газетку-то. Причём ему за это никто не платит.

Что тут за анархия творится? Как такое вообще может быть в наше время? Бардак по идее, но впечатление создается обратное, как от закономерного порядка. Правила эти опять же. Оглядываюсь и вижу не загнивающее село, а некий яркий срез серой обыденности, которая там, за лесом и полями осталась. Там оно движется, мельтешит, но блеклое и унылое, а тут – свободно и неторопливо дышит. Оно… И что это? Воздух легкий, но наполненный ароматами сена, парного молока, свежей рыбы и тысячью других оттенков, незнакомых мне, овевает и ласкает кожу. Я смотрюсь в заполненный водой след от копыта и вижу глупца, живущего не так, как ему хотелось бы. А как жить хочется – я никогда себя и не спрашивал.

– Ты чего? – Григорий обеспокоенно толкает в плечо.

– Пойдём пива купим. – Меня отпускает. – Только ты со мной. А то там…

– Ты чего, Машку испугался? – Ржёт, кабелина. – Да она ласковая, не обидит! А вот сменщица её, Дашка – та зараза, вредная и рука у Дашки тяжелая. – И, хитро прищурившись, выдаёт: – Хочешь, Машку приглашу с нами?

– Только попробуй! – Я замахиваюсь рукой, Гришка уклоняется, а я ему пенделя вдогонку. Что-то меня развезло, расслабило. Я с такими, как этот прыткий беззаботный малый, не общался раньше, по работе подобные типы не встречались.

На обратном пути мы застаём несколько человек у камня. Они суетятся возле сидящих на стульях двоих стариков и что-то громко обсуждают. С параллельной улочки сюда же выходит пожилой мужичок в пёстром, переливающемся в лучах закатного солнца халате. На руках лохматая собачка в белой вязанной кепочке. Мужик плотный, лицо перекошено неприязнью и брезгливостью, глаза спрятаны за круглыми темными очками. Он останавливается метрах в двадцати и начинает лихорадочно скармливать собачке сушки, которые достаёт из глубокого кармана, и после каждой старательно и нервно гладит животное, а то недовольно фырчит.

Винокуров, – догадываюсь я. – Барин.

– Чего это вы тут?! – прикрикивает, а собачка взвизгивает ему в такт.

Собрание тут же стихает и становится плотнее и тише. После короткого шушуканья, раздаётся отчетливый, с хрипотцой бас:

– Ну-ка, Засранчик, огласи волю Старых!

Из скучковавшихся сельчан, продираясь между ног, выбирается мальчуган в одних трусах, с взъерошенным чубом белых, как летнее солнце, волос, смешно вывалившихся из-под козырька старой офицерской фуражки. Он смело подходит к барину, подтягивает единственное, что есть на нем из одежды, и громко объявляет, приправляя каждую реплику угрожающим кулачком и изо всех сил стараясь выжать из детского голоска серьезные ноты:

– А мы тебе так говорим: иди домой и запрись! И носу своего не кажи! А не то мы нос-то твой оттяпаем и скормим его Варколаку!

Разворачивается по-солдатски и снова ныряет в кучку шушукающихся и посмеивающихся. Винокуров сгоряча доедает за псиной сушку и молча уходит. Видимо, конфликт тут старый и себя уже изживший.

– Что за Варколак? – спрашиваю я, когда мы отошли подальше, а у самого ладошки вспотели.

– А, – отмахивается, – сказка тутошная, детей им пугают. У кого Бабайка, а у нас Варколак.

– Оборотень?

– Ну, если по сказке, то оборотни Варколака стороной обходят. Да ты чего побледнел-то?

Смешно ему. Меняю тему:

– А правда, чего они собрались?

– Знамо чего. Предварительно по Ромашке решают. Послушание старших – одно из правил. На днях будут думать: как изгонять – все детали.

Оторопевший, останавливаюсь и не верю своим ушам:

– Не можете же вы выгнать ребёнка! Есть же соцзащита, ПДН. Куда она пойдёт? У неё же бабка живая!

– Да ты не шуми! – прихлопывает по спине. – Сделают, как надо. Найдут семью в городе из бывших наших, определят. Подключат связи – будет, как надо. Но за нарушение правил наказание одно – изгнание.

– Что за дикость.

– Да я тебя прекрасно понимаю. Но нас всё устраивает, мы привыкли. Скорее всего, и в столице найдется то, к чему привычные вы, городские, а для нас то покажется дикостью. Это нормально. Так бывает. Пойдем, сядем вон, на брёвнышки, оттуда вид хороший.

Его внезапно меланхоличные рассуждения меня успокаивают.

Мы садимся на брёвна, сложенные в два ряда и стянутые проволокой, я откупориваю банку пива, протягиваю Гришке и беру себе вторую.

Здесь и правда красиво. Солнце уже лежит за лесом. Голубое над головой тает в оранжевом на горизонте, а за спиной краями иссиня-чёрного покрывала тащит россыпью звезды, такое огромное – небо.

По одной банке мы выпиваем в полном молчании. Гриша ложится на брёвна. Я тоже.

Мимо проходят коровы, протяжно мычат, накручивая обосранными хвостами вензеля. Их встречают хозяйки, хлопают по бокам, разводят по сараям.

Пиво растворяется во мне, а я растворяюсь в пиве.

Молчание не было пустым, как, например, с Жориком – с ним оно всегда бестолковое и обременяющее, от такого хочется побыстрее избавится, а с Гришкой выдалось согревающее, ватное, почти осязаемое молчание. Мне хочется в нём плыть.

– Я ведь не здесь родился, – вдруг говорит Григорий с залипшим к небу взглядом. – В соседних Черёмушках. А сюда направили из полиции на две недели исправительных работ за мелкое хулиганство. Чистил кладбище, выкапывал могилы. Знаешь, как тут хоронят? – с песнями! Не весёлые, не думай. Но и не заунывные трубы и бум-бум, как обычно. Что-то местное, даже слов не разобрать, но за душу берёт и выворачивает, а потом одеваешь её, душу свою, как новую и новым человеком становишься. Здесь эти песни несколько баб поют и по наследству учат. Это нечто – честно, тебе нужно обязательно услышать. Теперь и в Черёмушках также хоронят – переняли значит.

Я был сухарём, но меня макнули в Ольшанку, и я будто переродился. Да сам бы не поверил! А? Нет, ты к Ольшанке не подойдешь. Тут нужно хотя бы месяца три прожить, чтобы суметь к ней просто приблизится. Без понятия, что там и как, но на Камушках не один родник – их несколько. Говорят, вода одинаковая, но я, сколько не пробовал из разных – вот кажется, что отличается и всё тут. Старые уверены, что подойти может только местный. Но я думаю, любой может, главное человеком быть…

Лежу, слушаю Гришку и понимаю, что хочу выговориться ему. Так же просто, как он мне. Но что я могу сказать? О разводе, который скосил мою жизнь? О том, как жена просила прощения, признавая себя дурой и уверяла, что сама бы всё рассказала. Но ведь есть столько неявных мелочей, о которых не говорят после измены, а именно они иссушали меня месяцами. А что, если бы… И нельзя переубедить себя, что значение имеет лишь то, что произошло, а не то, что могло бы произойти, потому что люди принимают те или иные решения только при смене обстоятельств, а не внутренних убеждений или чувств. И ты уверен, что если бы тот, другой, повёл бы себя так, как от него ждала она, а не так, как обычная скотина, то не было бы извинений и признаний – а лишь убеждение в правильности своего поступка. И вины за измену не было бы. Потому что я тоже не оправдал её ожиданий. Да, «С милым рай и в шалаше», но у этого убеждения есть конкретный срок терпения и точная конечная дата. Не достаточно быть просто хорошим человеком, не достаточно любить так, как от тебя ждут, а не так как ты можешь, нужно ещё и постоянно «развиваться», чтобы ожидания любимой женщины оправдывались.

Вдруг Гриша трясет головой, словно хочет сбросить оцепенение, и рассудительно говорит:

– Иногда достаточно просто быть хорошим человеком.

И я пугаюсь от того, что мог произнести вслух, потом немного от того, что Григорий читает мысли, но успокаиваюсь: он просто закончил свою фразу об Ольшанке и чудных правилах. Или всё же прочитал мои мысли?

– Вон смотри. – Показывает вдаль. – У леса. Да не, вон там, огонёк видишь?

– Вижу. Что это?

– Сейчас бинокль принесу. У Санька вроде был.

И быстро убегает к соседнему дому. Если бы не раздирающее его желание рассказать об этом огоньке, можно подумать, что по-большому торопится. Только мысль возникла, как у самого живот скручивает.

Взволнованный Гришка возвращается с биноклем и протягивает мне.

У самого леса, на опушке чернеет домик с трубой. В единственном окне маячит свет лампадки, еле живой. Колья оградки топорщатся в разные стороны.

– Там кто-то живёт? – Я удивлён.

– Обычно новеньким рассказывают эту легенду в первый же вечер.

– А я вчера проспал.

– Ну, слушай. – Гришка устраивается поудобнее. – Это история началась во времена войны. Той, что с немцами. Жил-был летчик Тимофей, прошёл всю войну, с орденами вернулся. И с женой. Вот так вот! Естественно не местной и вообще не русской. Правила и тогда были. Одинаковые для всех: герой ты или бандит – всё одно: сводят и расставляют на общем Собрании. Их изгнали. А так, как граница села проходила по краю леса, поселился он со своей Агнелкой прямо у леса и устроился работать на аэродром летчиком-испытателем. Аэродром в девяностых продали частнику и теперь там складские помещения, а тогда, после войны, здесь испытывали новые самолеты. Но кто-то из его начальства толи из-за зависти (жена-то красотка была), толи по каким другим причинам настрочил кляузу, и его повязали, как шпиона. Агнелка как раз на сносях была, и когда мужа забирали, обещала каждую ночь оставлять зажженной плошку на окне, чтобы, когда он приедет, издалека увидел, что они его ждут. Дочери, конечно, рассказала только половину правды: о том, что он был летчиком-героем. А про тюрьму не стала говорить. Придумала, что взяли отца в космонавты и что теперь он кружит на орбите и никак его отпускать не хотят, потому что никак замену ему не найдут. А огонёк оставляет, чтобы он оттуда, сверху, видел и знал, что его всегда ждут дома и не забывают.

Из сельских никто с ними не общался. Кроме одного немого мальца, оставшегося сиротой. И того хотели изгнать, но бабка Миланья не позволила, мол мальчишка инвалид, никому он, кроме нас, не нужен и пропадёт – пусть ходит, что с него взять, глупый. Даже Старые ни тогда, ни теперь не могут перечить воле тех, кто живет и жил в доме бабки Аксиньи.

И забыли про них.

Никто никогда к ним не ходил, не следили, да и не спрашивали, что там да как. Пока однажды не заметили, что дом-то уж сгнил, развалился в труху, а труха поросла травой. А немой, уже будучи мужчиной в возрасте, всё бегал туда. И его спросили однажды: а куда же ты бегаешь? И тот на пальцах показал, что к могилкам бегает. Так сельчане узнали, что жившие в изгнании давно уж померли, да вот только сила их любви и надежды была такова, что каждую ночь зажигала тот самый огонек для мужа и отца, чтобы тот знал: его всегда ждут. Мираж это или ещё что никто не ведает, но Старые запретили с тех самых пор ходить к дому ночью и прописали запрет в правилах. А днём на том месте ничего нет.

Гришка заканчивает легенду, а я ещё раз смотрю в бинокль, и мне становится как-то не по себе. Понимаю, что бред и сказка, но, по сути, из сказочного только волшебное появление домика каждую ночь, а остальное похоже на реальную историю. А домик-то вот он. И огонёк. Вот если днем посмотреть…

– А смотреть туда днём не запрещено?

– Нет. – Григорий смеётся. – Смотреть кто ж тебе запретит? Смотри.

– И что увижу?

– Ничего.

Про себя решаю, лучше не смотреть в ту сторону днём. Не нужно проверять на прочность материалистическую модель своего мироустройства. С ней как-то спокойнее. Протягиваю Гришке очередную баночку пива, тот с удовольствием принимает.

– Какие тут все умелые и особенные. – Звучит так будто жалуюсь, но на самом деле я задумываюсь: а прижился бы сам? Что я такого умею, чтобы здесь пригодилось?

– Да брось ты! – Григорий суёт банку аккуратно между брёвен, вскакивает и, подпрыгнув, приземляется в присядке. Руки в стороны, сам улыбается: – Вот я ничего не умею!

В животе снова бурлит.

– Слушай, а тут поближе нет туалета? А то я наверно до тёти Вали не дотяну.

– Прижучило что ль? – Гришка поднимается и показывает за ближайший сарай. – Сходи в Саньков. Он против не будет.

Еле добегаю до уличного туалета, благо тут он не на другом конце огорода. Без стула – обычное очко. Ага, крючок есть – закрываюсь.

А через пять минут, сразу после того, как я дёрнулся в поисках бумаги и с облегчением вздохнул, наткнувшись на рулон на полке, к сортиру кто-то подходит, и воняет псиной. Я покрываюсь холодным потом. Грубый, но бархатный рык рождается сначала внутри меня, в самых кишках, заставляя их трястись, и только потом слышится снаружи. Звук медленно нарастает. Крючок начинает трястись, позванивая о петельку. И ноги тоже трясутся. Я хватаюсь за ручку, прибитую к брусу. Паника овладевает мной без малейшего сопротивления. И сам того не ожидая, я кричу. Но как только завываю от страха, рычание прекращается, и зверь убегает.

– Ты чего такой бледный? – спрашивает Гришка, когда я возвращаюсь и залпом допиваю начатую банку.

– Да там кто-то закричал. – Голос дрожит. – Я испугался.

– А. Санёк поди опять баб по кустам зажимает.

– Да, похоже. Я наверно пойду. Завтра вставать рано. На рыбалку с Петрухой идём.

– Ну, давай!

А вслед мне кричит:

– А хорошо сегодня посидели!

Я ускоряюсь. В надежде, что тётя Валя не будет поджидать, проскальзываю в дом. Включаю свет. Не думать о волках! Не думать о бобрах, нападающих на людей. Не думать о Варколаке! Собаки здесь не все мелкие, сам видел. На привязи никто их не держит. Через пару домов от деда Макара выбегал чёрный такой, здоровый, на трёх ногах. Вот он вполне может так рычать. Хоть и не лаял ни разу и агрессии не проявлял, но кто ж их, собак, разберёт, чего у них на уме собачьем.

Чищу зубы – щётку к щёткам. Телефон ставлю на зарядку туда, где ему и положено. Часы – на мельницу. Раздеваюсь, забрасываю всю одежду в шкаф. Выключаю свет. Ложусь голышом, накрываюсь одеялом до самого подбородка. За окном белый диск луны пялится на меня, а пятна на нём шевелятся и морщатся. Нет уж – накрываюсь с головой.

День третий

Спал или нет – не помню. Одно точно: ещё до того, как Петруха постучался, я лежал и грезил о том, чтобы он забыл, обиделся, передумал – да что угодно, лишь бы не звенело от стука окно. Но, разбудив головную боль, оно зазвенело.

Сборы проходят в тишине. Я качаюсь, с трудом держась на одной ноге. Нюхаю носки – бодрит, но ненадолго. Натягиваю кроссовки, потом трусы и всё остальное. В сенях выпиваю целый ковшик воды. Отлично.

Выйдя в прохладу зарождающегося утра и увидев Петруху в куртке с капюшоном, в сапогах, с пакетом и удочками, я ёжусь, вздрагиваю всем телом и возвращаюсь под крышу. Хватаю кофту, висящую в шкафу для соблюдения правила “Каждой твари по паре”, натягиваю на себя, понимая, что мала. По пути стаскиваю с вешалки с сетками рюкзак и, выйдя снова на улицу, протягиваю вещь Петру:

– Дарю.

Мальчишка несколько секунд хлопает оторопело глазами, потом хватает и торопливо перекладывает снасти из пакета. И только, когда мы отходим от последнего сельского дома, пересекаем луг с горящей в утреннем солнце росой, он, словно опомнившись, благодарит, а через минуту повторяет:

– Нет, правда, дарите? – спасибо!

– Бери-бери. – Отмахиваюсь и, даже несмотря на то, что идёт он впереди, а я вижу только спину, уверен, что с лица подростка не сползает довольная улыбка.

Носки мокрые, в обуви хлюпает. Нас провожают неугомонные петухи, а встречает зябкий рассвет.

Мы долго идём вдоль реки, переходим её по навесному мосту. Потом по тропе взбираемся на холм, а там – чёрный, колючий лес. Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, и оглядываюсь. Село, такое крохотное, спит ещё, как котенок на ладони. А вокруг, куда ни глянь, бесконечная, тяжеленная ширь полей – до головокружения, до боли в пояснице.

– Здесь шагов тридцать не дышите! – громко предупреждает Пётр.

– Это ещё почему? Свалка?

– Да не, мы в лесу не мусорим – это плохо. Тут трава растёт запретная. Нигде такой не найдёте. Её можно срывать только бабе Аксиньи, а чужим даже дышать опасно рядом. Вот тут, всё, я серьезно! — он показным движением зажимает пальцами нос и надувает щеки.

Глубоким вдохом набираю в легкие воздух и отсчитываю про себя тридцать шагов. Петруха поначалу следит, поглядывая через плечо, но как только отворачивается, я специально дышу, отчетливо чувствуя незнакомый аромат пряных трав. Вдох – на зло всем запретам! Ещё один – на зло Петрухе, а особенно его хитрому деду. И ещё разок – на зло шефу.

– А чего ж тогда повёл меня опасным путём? – спрашиваю, когда прошли запретную зону.

– Вы же можете полминутки не дышать? И вроде не дурак. Вот через камушки не поведу, хотя я всегда через Ольшанку срезаю, так к пруду короче дорога. А не поведу, потому что там вы не пройдёте.

– Мне уже третий раз говорят, что я там не пройду! – Это на самом деле раздражает. – А может я король Артур, а Ольшанка – мой меч в камне, мой Экскалибур?!

– Экскалибур – это не меч в камне. – Рассудительно и спокойно утверждает Пётр. – Экскалибур Артур уже потом получил. И вы не избранный.

– Вот умеешь ты на мечту нагадить.

– Вы же взрослый, а взрослые не мечтают – они планируют. Вот знаете, о чём Ромашка мечтает?

При упоминании юной художницы, веко дёргается, а настроение, которое стало подниматься после нарушенных исподтишка правил, снова опустилось ниже плинтуса, нос повесило.

– Наверно, в художественный техникум поступить? – безразлично предполагаю я.

– Да, но она знает, что вряд ли это возможно.

– Это ещё почему? – Моё холодное притворство разрушено. – Её могут за один талант взять, не смотря на плохие оценки по остальным предметам. Иногда делают исключения.

– Да при чём тут оценки? Она единственная родственница бабки Аксиньи, и именно ей заселятся в тот дом у дуба после смерти нынешней хозяйки.

– А как же изгнание за непослушание? – Во мне начинает расти безрассудное недовольство от деревенской глупой несправедливости к ребёнку.

– За ней приглядывать будут. У Старых везде есть глаза и уши. Это хорошо. И когда настанет день, её призовут.

– А разве она не может просто отказаться?

– Вы не понимаете. У вас никогда не было предназначения. Быть следующей – её призвание, её суть. А от сути не отказываются. Вот у вас есть, например, мужская суть. Вы же не откажитесь от неё?

Не по возрасту скучные нравоучения Петра меня остужают и усыпляют, и я решаю отойти в кусты, чтобы отлить. Парень останавливается, ждёт.

Я замечаю в кустах шиповника два покосившихся креста, торчащих из земли, держаться на честном слове: тронь и рассыпятся.

– Эт что?

Пётр прослеживает за моим взглядом:

– Могилки Агнелки и Тимохи, её дочери.

Я осматриваюсь: на этой поляне вполне мог бы поместиться гипотетический дом. Как, впрочем, на любой другой, что мы прошли. Не факт, что я наблюдал накануне вечером именно это место, но неуютный холодок всё равно пробегается по загривку.

– Странное имя для девочки.

– Назвала в память о муже.

Мы продолжаем путь по холму вдоль леса. Внизу стелется полосой, повторяя изгибы ручья, густой туман.

Подозревая, что Пётр неплохо осведомлен о той части легенды, которая основана на реальной истории, я решаю продолжить расспросы. Хотя вероятно у каждого жителя села припасено деталей и домыслов предостаточно, и что-то мне подсказывает: каждый готов поклясться в истинности именно его версии.

– Кстати, о муже. Не в курсе, за что же всё-таки посадили Тимофея?

– В курсе конечно. Из-за Агнелки. – После минутного молчания Пётр всё же снисходит до пояснения: – Однажды он привёл её на новогодний концерт для лётчиков и их семей. Красивый трофей в импортном платье, пахнущий незнакомыми духами, - она свела с ума добрую половину мужского лётного состава. Но именно начальник аэродрома положил на неё глаз. Даже наверно оба глаза. Плохо это. Сфабриковали с другом-особистом дело против Агнелки с свидетельствами шпионажа, а муж взял вину на себя, чтобы беременную не таскали по допросам и изоляторам. Кое-кто поговаривает, что, когда его уже забрали, она ходила к начальнику и просила того скостить срок, но больше о Тимофее никто и ничего не ведает.

Я понимаю, что доносчик никоим образом не мог повлиять на тюремный срок, и что Агнелка, этого не зная, пыталась сделать хоть что-то единственным доступным ей способом влияния на того, кому приглянулась. Но мальчишка, по моему, слишком мал, чтобы с ним обсуждать подобное, да и мне не очень-то хотелось.

– А что по поводу дома?

– Вы про загадочный ночной огонёк? Лично я уверен: это природный феномен, потому что появляется в определенное время и при определенной погоде, не каждую ночь.

– И никто не проверил?

– Неа, боятся. Оно того не стоит.

– А ты не боишься?

– Мне не интересно. Вот дорога на камушки. – Показывает на колею, пересекающую тропу и исчезающую в чаще леса.

Я останавливаюсь, неожиданно - даже для себя. Как только мальчишка напомнил о волшебном, непокорном роднике, всплыли и насмешки над моей "исключительностью", в вместе с ними вскипело врожденное превосходство городского человека над необразованной деревенщиной. И я сворачиваю.

Петруха, естественно, в замешательстве, но через пару секунд догоняет:

– Да поймите вы: ни один живой человек не в состоянии без привычки подойти к Ольшанке!

– А я не боюсь! – Вот и посмотрим, что за "кладбище домашних животных" вы оберегаете.

Пётр лишь бессильно фыркает, но семенит следом. И вот я, обожжённый крапивой, исхлёстанный сучьями, вылетаю на небольшую поляну ежевики. Следом парнишка. И мы тут же атакованы роем разбуженного комарья, голодного и готового растерзать на кусочки, а кусочки высосать досуха. Пётр, отмахиваясь руками, показывает на тропу, и мы ныряем в лес.

Я иду первым, иду уверенным, широким шагом. Это ненадолго. Вскоре шаг становится короче, а дыхание отрывисто, будто я взбираюсь в гору. Но меня таким дешёвым фокусом не отвлечь. Тут я начинаю замечать среди деревьев валуны, разбросанные тут и там, поросшие мхом и освоенные насекомыми. Некоторые из камней огромные, размером с копировальный аппарат, другие небольшие, с футбольный мяч. Мне даже начинает слышаться журчание воды. Неужели Ольшанка близко? Дойду все-таки? Я задираю голову - ни клочка неба сквозь густые кроны. Сумерки, приторные в своём желании воспрепятствовать мне, облепляют: шевелят волосы, наполняют карманы, давят на плечи. Я вдруг явственно осознаю, что нахожусь на краю скальной пропасти и столбенею. Смотрю и вижу сочную траву, деревья с грубой корой, валуны в трещинах, с белыми боками - ни рытвины вокруг, но мозг настойчиво убеждает: шевельнешься и сорвешься с обрыва, вниз, на острые камни. Ноги дрожат, и я отчаянно ищу опору. Заставляю себя сделать несколько шагов назад - немного отпускает. Я в ужасе несусь обратно: по тропе, через поляну, в колею. Выбравшись из леса, чувствую прилив тошноты, и меня выворачивает. Падаю на колени. Подоспевший Пётр протягивает пластиковую бутылку с водой. Одно утешение для уязвленной гордости, возникшей на ровном месте: никто из живущих не смог.

Весь оставшийся путь до пруда мы идём в такой нужной и важной для меня тишине, без бабских "я же тебе говорил" и прочей унизительной мишуры. Спасибо тебе, Петруха.

А начинаем мы рыбалку с бутербродов. Расположившись на камышовом берегу, наворачиваю самую вкусную в своей жизни варёную колбаску, сладковато-солёный сыр и чёрный хлеб с тмином. Божественно!

Пётр разворачивает голенища, раскладывает удочки, настраивает рыболовные снасти:

– На рыбалке-то были раньше?

Еле сдерживаю чуть не слетевшее “А как же! Да я рыбак заядлый!”:

– Один раз. В детстве.

– Это хорошо. – И вот поди разбери: о рыбалке он или о том, что не солгал. – Я вам пятиметровую наладил, червя насадил. Сам-то в воду зайду, а в кроссовках лучше с берега – вон туда ступайте, где повыше: там не так мелко у берега.

Прохожу к указанному месту, закидываю удочку и присаживаюсь на обрывистый, с метр до воды, берег, на приутюженную траву.

Тишина. Солнце уже целиком висит над горизонтом. По водной глади шмыгают жуки, скользят от одного облаку к другому – не думая о грядущем, без воспоминаний о прошедшем, но не похоже, чтобы чувствовали они себя застрявшими, брошенными и одинокими. А мною вдруг овладевает именно то одиночество, о котором рассказывают фантасты, описывая межзвездные полеты. Я - космонавт, оторванный от пуповины корабля. Я - пустота Вселенной. И не скажу, что одиночество моё пресное. Нет! Пресным может быть одиночество тех, кому нечего делать, а у меня жизнь бьёт ключом! Постоянные командировки, похвала шефа за очередное выполненное задание, выслушивание его жалоб на судьбу, выслушивание трёпа Жорика, подписи, подписи, подписи… Я состою в сотнях комиссий: выдача, списание, уничтожение… Моя подпись атрофировалась до косой черты с точкой, а в моём одиночестве появился кисловатый привкус лимона. Когда я прихожу домой, то становлюсь клопом-водомеркой, тишиной Вселенной. Да и был ли я кем-то другим вне дома? События, слова любых оттенков, чужие мнения – всё обтекало меня… Я в невесомости...

– Э! Эй! – Сквозь дрёму слышу крик Петра. Может клюёт? Открываю глаза и вижу стремительно приближающиеся облака. Уже поздно что-либо предпринимать – я сжимаюсь и плюхаюсь в воду. И что обо мне подумает мальчишка?

Стыдно. Уснул на рыбалке и свалился в воду. Можно сказать, чуть не утонул: нахлебался тины и ряски. Весь промок. Одежду, конечно, посушили на ветках, ну а как вернуть прежнего меня? А нужно ли? А был ли он, тот прежний, мной? Почему меня так волнует обида Маришки? Я старательно прятался от неё, но нет – хлещет и хлещет по жесткой оболочке, скорлупе, а та уже трескается, требует извинений. Наверно и следовало бы. Сразу. Или ещё не поздно? И даже её, сироту, ждут в каждом доме. Даже Тимофея, который давно сгнил в тюрьме, ждут иногда. Пусть в определенную погоду, но ждут! А ждёт ли кто-нибудь меня? Шеф? – не, он ждет черенков и вина, не меня. Может кота завести? Хоть он будет ждать… Я бы не ждал. Может бабка Аксинья ждёт именно таких, как я?

И всю дорогу с неудавшейся рыбалки, (а Петруха настоял проводить меня), мы идём молча, а в голове глубже и яростней пускает корни мысль о доме на отшибе возле одинокого дуба. И о бессмысленности и пустоте прожитого клочка жизни.

Кого-то подобные мысли гнетут, подавляют, а меня заставляют пошустрее перебирать ногами. И я уже несусь как ужаленный – так люди радуются волнующим переменам, подаркам или путешествиям, а я впервые после развода чувствую себя живым и в то же время абсолютно готовым поставить жирную точку.

Но сначала к Маришке. Попросить прощения! А вот и село. Я уже задыхаюсь. Давно так не бегал. Собачье растерянно провожает взглядом, решив наверно не тратить время и силы на какого-то идиота. Кажется, этот дом показывал Гриша. Сейчас она живёт тут.

У крыльца перевожу дыхание. Сердце бешено колотится, но усталость быстро отступает. Вхожу без стука в сени, и со стен, куда ни глянь, на меня осуждающе смотрят портреты удивительной фотографической точности. На время я зависаю в прострации. Сколько так стою, разглядывая гипнотизирующие рисунки, не знаю, но из оцепенения меня выводит появление бабушки, сгорбленной, в домашнем халате и с добродушным, умиротворенным лицом.

– Я к Маришке, – тороплюсь объяснить своё присутствие.

– Нету её. – Достаёт из кармана очки и, надев, ещё раз внимательно меня рассматривает. – На камушки убегла. Ранёхонько. А ты случаем не тот грубиян будешь…

– Тот-тот, – обрываю я, а внутри у самого что-то ухноло, опустилось. Присаживаюсь на стул, потому что усталость внезапно возвращается.

– Детишки-то у тебя есть свои?

На этот вопрос у меня есть заготовленный ответ. Обычно я отчеканиваю его, как заученных назубок стих, и держу неглубоко, чтобы вот на такой случай быстренько, на автомате, на “отстань” выдать и забыть, но сейчас, нехотя, достаю с задней полки, откручиваю ржавую крышку:

– Мне всего двадцать девять, вот лет через десять, когда будет свой бизнес и доход от вложений, на который можно жить, не проверяя чеки у кассы продуктового магазина, вот тогда я начну задумываться о ребенке, а сейчас… зачем?

Начал, сидя в сенях с опущенной виновато головой, а закончил уже на улице. Действительно: зачем? Сначала накидываешь поводья, привязываешься, привыкаешь… чувствуешь, а потом ослабляешь, потому что веришь, потому что доверяешь. А она предаёт. И ты уже никому не веришь и никого не подпускаешь. Ты заперся. И тут малявка начинает стучаться. Малявка с чёрными, как гладь пруда, глазами, с карандашами за спиной. Ты кричишь: Уходи! И она уходит. Но дверь уже приоткрыта, потому что ты видел облака в её глазах, а ведь это именно то, что тебе так не хватало.

Древнее дерево со стволом в три, а то четыре обхвата – оно уже было таким, когда бабка Миланья сетовала на изгнанных влюбленных. Вряд ли дуб присутствовал при закладке камня, вокруг которого строились уверовавшие в чудеса здешних мест, но он вполне мог быть свидетелем первого Правила, и уж точно он повидал многое. Глядя на дерево, нисколько не сомневаешься в его величии.

Тот угол дома, у которого рос дуб, приподнят, фундамент вспорот корнями, а гладкие, без покраски, доски, покосились, обнажив глину с соломой, а кое-где серые бревна. Дверь без крючка с висящем на ручке тяжелым замком. Окно без ставней со стеклом и не пыльным, но не пропускающем дневного света, оно отражает лишь то, что снаружи, оставляя в тайне то, что внутри. А другой край дома наоборот, будто хочет скатиться с пологого пригорка, наклонён, опущен, но цепко держится. Крыша обшита старыми листами жести, настолько сгнившими, что через дырья и швы проросли крапива и пижма. У дома растут кусты смородины и шиповника. И никакой изгороди.

Я с полчаса просидел на лавке, пока бабка Аксинья не соизволила выйти. Она заразно и долго зевает, не прикрывая рта, уперев одну руку в бок, а второй придерживая половик, а глазки, мелкие и озорные, пытливо меня изучают. А я изучаю её. На голове выцветший платок, завязанный сзади, седых волос на удивление мало и судя по тому, что спрятано под банданой, волосы жидковаты. И мне кажется, что эти русые волосяки шевелятся! Только скошу взгляд на вязаную кофтейку, натянутую поверх сиреневого халата, змейки волос тут же заправляются сами собой за ухо. Смотрю точно на них – лежат смирно. Опускаю взор на дырявые чулки и тапки с ушами спаниеля – выплясывают ламбаду. Поднимаю глаза – само спокойствие. Но это точно не все странности. Я уверен: их вагон и маленькая тележка внутри дома.

На вид Аксинье лет восемьдесят, но глаза уж больно свежие, искрятся, словно детские, наивные, но стоит только вспомнить, что к старухе приходят те, кто чувствует приближение смерти, как поджилки сводит трясучка от суеверного страха. Но я не слышал зова могил. Я пришёл за другим.

– Зачем пожаловал? – Она достаёт из щели над дверным косяком папиросу, уже раскуренную, садится рядом, складывает возле половик и затягивается.

Язык немеет. Я не могу выдавить из себя ни звука. Ладони прилипают к коленям.

– Да ты травы моей нанюхался! – Смеётся. По-доброму. – Однажды ты войдёшь в мой дом. – Кивает, соглашаясь с собой. – Но не сегодня. – Наклоняется к джинсам, тянется дрожащей рукой с тлеющей папиросой. Я напряжён. Я обездвижен. Но замечаю, что она щелбаном отправляет кого-то со штанины в свободный полёт, наверное клеща. – Он тогда уже не будет моим. – Оглядывается за спину, любовно поглаживает завалинку и кричит, не поворачиваясь ко мне: - Ступай!

Меня словно ошпарили: вскакиваю и ухожу восвояси.

Тётя Валя уже поджидает: с осуждением и упреками в одном кармане и вкусным обедом в другом. Ем без особого аппетита, вполуха слушаю щебетания: да почему не предупредил и ушёл рано, ешь лучше, а то щупленький какой, и вот чайку попей обязательно, с шиповником и смородиной – всё своё, с грядки.

Захожу к себе, забираю часы, телефон, достаю визитку таксиста, звоню: он сможет подъехать завтра к десяти утра. Завтра так завтра.

И начинаю бесцельное брожение по селу. Собаки меня игнорируют, только местные иногда тыкают пальцем и рассказывают друг другу о том, как я облажался на охоте, окунулся на рыбалке, визжал в туалете. Или я это напридумывал, а они шушукаются совсем о другом. Мне как-то неважно. Мне с ними картошку не сажать. Ну вот, уже и фразочек деревенских нахватался. Захожу в магазин, покупаю мармелад. Маша улыбается, но видя на мне маску серьезной сосредоточенности, а может быть маску принца меланхолии – думаю, обе эти маски вполне ужились бы на одном лице, – решает не шутить и не заигрывать. На обратном пути снова захожу к Маришке, и её всё ещё нет. Потом иду к дому деда Макара, стучусь громко в дверь, по окнам, обхожу со стороны двора, заглядываю в сарай, баню, туалет – ни души. Кричу Петра – ответа нет. Может ушёл встречать деда? Я сажусь на стопку аккуратно сложенных очищенных б/у-кирпичей позади туалета, достаю зеленую мармеладку и, посмотрев сквозь неё на солнце, закидываю в рот. Яблочная.

А может надрать лозы у Гришки, а про вино доложить, что кончилось или пропало, зауксусилось? И когда это я начал так халатно относится к заданию?

И должно быть мои мысли мгновенно достигают ушей шефа. Входящий от него.

– Ну что там?! – Зло. Раздражённо.

– Жду деда. – Безразлично. Устало.

– Они что там в своих Черёмушках… Кем они себя возомнили?! Так, берёшь деда за шкирку и вышибаешь из него всё, что мне нужно! Понял? Хватит сюсюкаться. Действуй, как умеешь! Всё. Давай.

Убираю смартфон и чувствую, как во мне зарождается беспокойство. Где-то я уже слышал это название… Черёмушки… Осознание бьёт разом по всем органам, не оставляя и грамма расслабленности. Я включаю GPS и с дрожащими руками наблюдаю, как загружается карта. Прошибает холодный пот. Слёзы беспомощности наворачиваются и застывают в глазах. Я не в том селе! На как же так вышло? Значит и дед Макар не тот?! Лихорадочно прокручиваю в голове все события со дня приезда в попытке обнаружить хоть малейшую зацепку, по которой я бы понял, что нахожусь не там. Ничего… Я кретин! Опустошение сменяется ненавистью к себе из-за очевидной глупости, но вызванные в памяти люди, начиная с алкаша и заканчивая бабкой Аксиньей, их поступки, слова вызывают во мне невольную улыбку. Эти дни прожил не зря. Ведь ещё никогда я не чувствовал себя настолько живым, как последние дни. Это там, в мегаполисе, уже пару лет мертвецом на автомате прожигал время, а тут меня так встряхнули, что похороненный глубоко внутри, радующийся когда-то каждой минуте, проведенной с красавицей женой, проснулся и уже не желает обратно в ту “коробочку”, о которой говорил Григорий.. Вот поэтому я, сбитый с толку, пошёл к бабке Аксиньи, готовый войти в дом. Но на самом деле, не смерти я ждал, а испугался стать снова живым.

Перебирая контакты в телефоне, задерживаю палец над именем бывшей. Не долго думая, жму. Гудок. Второй. Третий. Не возьмёт?

– Алло. – Неуверенный голос. Такой родной, самый дорогой на свете.

– Привет. – Я взволнован. Что ей сказать?

– Как ты? Не думала, что позвонишь. По делу или как?

– Хотел спросить… – Тысячи слов комком застревают в горле и ни одного из них не разобрать. Вопрос срывается сам, проскальзывает мимо осмысливания: – Ты ждала меня?

Зачем? Зачем я это спросил? Когда ждала? Поймет ли, что я имею в виду после развода? В затянувшейся тишине слышу лишь шмыгание носа. Тяжелый выдох.

– Ты не поверишь. – Пауза, возможно отвернулась и прикрыла трубку. – И сейчас жду.

Я резко сбрасываю вызов. Будто сообщили о смерти. Нет-нет-нет, мне послышалось. Я облокачиваюсь о стену туалета, задираю голову вверх и прикрываю глаза. Дышу глубоко. Хочу, чтобы здешний воздух пропитал меня, каждую задохнувшуюся свинцом от выхлопных газов клетку. Каждую закоптившуюся клеточку.

Теряю счёт времени. Не сплю, но пребываю в пограничном со сном состоянии: плыву по реке, а пейзажи на обоих берегах проносятся в ускоренной перемотке. Сердце почти не бьётся.

Вздрагиваю от того, что рядом кто-то присаживается. Приоткрываю слипшиеся глаза. Уже вечер. Сумерки. Небо на горизонте огненно-красное, облака над лесом похожи на тлеющие бумажные комки.

Я не поворачиваюсь к подсевшему. Ещё не очнувшиеся инстинкты подсказывают: не поворачивайся, не надо. Он сидит на расстоянии вытянутой руки, сидит так же, как и я. Как человек. И ростом с меня. Но весь в тёмной шерсти. И воняет псиной. Краем периферийного зрения отмечаю вытянутую морду и торчащие на макушке уши. Паники нет. Страха тоже. Незнакомец закидывает ногу на ногу и спрашивает:

– А чего не внутри?

– А чего не рычишь? – Меня так просто врасплох не застать.

– Так ты ж не внутри – вот и не рычу.

– А ТОГДА зачем рычал?

– Помочь хотел.

– А.

Я уже окончательно мирюсь с тем, что естественный в подобном положении страх проходит мимо, а напоминает о его остывающих следах лишь небольшая дрожь в руках и частые почесывания.

– Не понимаю, – делюсь с досадой, – как я попал не в то село?

– Там на шоссе двойной указатель. – Объясняет, разжевывая каждое слова, как учитель первоклашке, без усмешек над незнанием. – “Черёмушки 7” – сверху, а ниже наше село с цифрой “3”. Ну а Владимир Петрович, понятное дело, подумал, что село по верхнему указателю ближе, на цифры внимания не обратил. И не он первый так ошибается, не серчай на него. А больше указателей и нет. Был, конечно, у остановки, но в прошлом году его снёс Кащей на своём Урале с люлькой. Так прямо люлькой и снёс. Обещают к дню осеннего равноденствия восстановить. Знак.

Привыкнув, я даже слегка осматриваю его: волчья морда, лапы на груди сложены, чуть горбится. Высказываю вслух догадку:

– Варколак?

Скалится. Протягивает лапу.

– Серёга?

Жму.

– Так ты... волк?

Варколак хмыкает и щёлкает зубами:

– Вообще я бобёр. Очень-очень старый бобёр. Но бабка, другая, не та, что сейчас, меня давным-давно превратила в человека. Случайно. Извинялась долго потом. Правда я разговаривать не мог, но к людям привязался. Даже с одной девочкой подружился. Однажды меня чуть не убил злой дядька. Не из наших. И тогда меня та бабка обратила в волка. Чтобы постоять за себя мог. Вобщем, история долгая, запутанная. Может быть потом расскажу.

Он замечает пакетик с мармеладом, принюхивается, без слов спрашивает разрешения, я кивком разрешаю.

– Апельсиновая, – хвалится огромный волк.

– Вот скажи, – я в конец расслабляюсь, совершенно не отдавая себе отчета в том, почему так спокоен, – ведь нормально в материальных ценностях стремиться сменить положение на лучшее? Дом попросторнее или с более удачной планировкой, машину покомфортнее?

– Так-то оно конечно да, – соглашается Варколак.

– А вот в ценностях отношений все не так. Когда кто-то видит возможность сменить положение на лучшее, то не задумывается о том, что прежние-то рушаться. А минусы – они же у всех есть, это тебе не машину купить дороже – в ней, естественно, будет и движок мощнее и обшивка – кожа и ржаветь не через 5 лет начнет, а через 10 – в ней всё лучше. А в людях не так. В людях первое время видишь только плюсы и уверен, что меняешь на лучшее, ведь тот прежний-то с кучей минусов, а этот вон какой красавчик: и положение прочнее и что главное – ПОТЕНЦИАЛ есть! И от эйфории она теряет голову и забывает о том, что было. Конечно она хочет для себя лучшего. Можно ли женщину в этом винить…

– Ты так и не простил её?

– А как я могу её простить, если себя не в состоянии?

– Приляг. – Волк хлопает передними лапами по ляжкам, и я прикладываюсь на его жесткую, но такую уютную шерсть. Он начинает гладить мои волосы и негромко навывать мелодию колыбельной. Такую грустную, что я с удовольствием проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я уже в своей кровати. Меня трясет за плечо Григорий и торопит:

– Вставай быстрей! Там Собрание! Голоса поровну разделились. Нужен голос со стороны, от чужого.

– Какое собрание? – Я протираю глаза. – Как я сюда попал вообще?

Гришка щёлкает перед моим лицом пальцами и тормошит сильнее, кидает на кровать рубашку.

– Давай шустрей! По дороге объясню.

Оказывается, решают вопрос об окончательном изгнании Маришки, а мой голос может стать судьбоносным для девочки. Григорий своим суматошным говором никак не даёт мне сосредоточиться на том, что было вечером. А не приснился ли мне разговор с Варколаком?

– Чего так рано-то? – На часах пять утра. На улице прохладно, дует сильный ветер. Небо пасмурно, заволочено тяжелыми тучами. То и гляди прорвётся дождём.

– Утро вечера мудренее! А нам ещё до работы кучу дел по дому переделать надо: коровы, свиньи…

– Понятно-понятно. – Я отмахиваюсь от постоянных потягиваний за рукав. – Да иду я, иду!

Народа у камня собралось человек сто, а то и больше. Деловитое бормотание прерывается при моём появлении. Толпа расступается и меня пропускают к камню, у которого кружком сидят на стульях пять стариков и рядом стоит заплаканная Маришка.

Это представление походит на спектакль. Меня охватывает и не отпускает ощущение спланированного действия. Кто-то явно дёргает за ниточки, все играют по сценарию, а я знать не знаю своей роли. Как так голоса разделились, если девочку обожает всё село? С какой стати вообще голосуют, если за нарушение Правил наказание безусловное? Или на эти вопросы есть обоснованные, разумные ответы? По лицам собравшихся я понимаю: даже если и есть, меня посвящать в них никто не собирается.

Невозмутимо осмотрев приглашенного, старцы склоняются и начинают полушепотом совещаться. Причем говорят одновременно впятером. К ним из толпы подходит сонный мальчишка. Засранчик, – вспоминаю я глошатого Старых. Только теперь одет потеплее: в кофте с длинными свисающими рукавами, но всё в той же фуражке. Один из стариков приобнимает мальчонку и подтягивает к себе. Через минуту они замолкают, старик хлопает сорванца по спине и говорит тихим, но уверенным голосом:

– Засранчик, донеси нашему гость волю Старых.

Мальчишка подходит ко мне почти вплотную, поднимает голову, придерживая фуражку, и заявляет:

– Тебе, дядя, надо выбрать, с кем Ромашка пойдёт в изгнание.

Засранчик с жалостью смотрит на Маришку, потом снова на меня и продолжает:

– Мы отдадим её участковому. Либо тебе. Но только в том случае, если она сама захочет.

И отступает, сделав широкий шаг назад. Даже если до того кто-то кашлял, скулил или грыз семечки, сейчас же толпа смолкает. Я слышу поскрипывания калитки. И завывание ветра. Теперь программа этого цирка ясна: надавить на жалость и сплавить художницу мне. Но почему именно мне? И почему бы собственно… нет?

Поворачиваюсь к Маришке. Та смотрит куда-то в сторону, отчуждённо. Волосы не заправлены заколками, не собраны в хвост, не заплетены в косички – развеваются безумно и безудержно в порывах ветра. Она похожа на отражение маленького солнца в беспокойной воде. Теплое платье, но без рукавов. Руки в мурашках. Подхожу к ней ближе. А может быть и правда, забрать Ромашку? Старые наверняка уже знают, кого привлечь, чтобы с оформлением не возникло проблем. Смогу ли я, разбитый предательством, не разбить и не предать? И как заслужить её доверие, если знакомство начал с обиды?

Маришка поворачивается ко мне. Чёрные, бездонные в предрассветных сумерках, глаза подкашивают, я опускаюсь на колени, беру детские ручки в свои как можно нежнее.

Мне страшно. Я трижды был близок от смерти за эти три дня, причем в последний раз по своей воли, и то не боялся так, как сейчас. Боюсь снова начать верить людям, доверять им. Я обидел тебя, потому что защищался. Оберегал своё высохшее мужское сердце от капли твоего детского, доверчивого сердечка. А я уже привык жить за закрытой дверью. Поэтому прогнал тебя. Прости. Но я, как никто другой, знаю цену доверию и могу поклясться, что позабочусь о тебе. Если позволишь.

– Прости меня, – говорю вслух только эти два слова, но Маришка слышит и все остальные. Это видно по изменениям в её лице, по тому, как оно оживает и расцветает.

Я поднимаюсь, беру её за руку, и мы уходим. Сельчане провожают нас одобрительными взглядами. А когда мы отходим достаточно далеко, позади доносится гул расходящегося Собрания.

– Ты пахнешь табаком и мармеладками, - говорит Маришка.

– Я не курю, а мармелад купил для тебя. Как твоя фамилия?

– Ромашкина.

– Ясно. А ты знаешь, где твои документы?

– В сельсовете.

– Значит, часиков в девять сходим в сельсовет, а в десять за нами приедет такси. А пока соберём твои вещи и можно подождать у меня. Но если честно, я даже не знаю во сколько заканчивается действие ночного правила в том доме, где я живу. Так что ты свои сандали лучше ставь рядом с моими, а не то пропадут. Да, поверить трудно, но это так.

Ромашка заливается звонким смехом. Так смеются над глупостью.

– Смешная ты. – Улыбаюсь ей и подмигиваю.

– Это ты смешной! – Подмигивает в ответ и крепче сжимает мою руку.

История 6, запутанная. Метелица

Смятение… Смятение, а ещё рабское умиротворение, похожее на муть океанских глубин. И страх – где-то на дне того самого океана. Я раньше ничего подобного не испытывал. Оно и не удивительно, ведь я раньше и не умирал никогда. Но завтра это скорее всего произойдет. Завтра… А сейчас, замерев перед синей, с облупленной краской дверью, я насквозь пронизан ужасающим мгновением последнего месяца. Началось-то все с другой смерти.

Умерла ведьма.

Нашли бабку Аксинью на занесённой снегом лавочке возле дома, лежала она со сложенными на груди кулачками: один над другим. И два пальца на правой её руке, той, что ближе к окоченевшему лицу покоилась, оттопырены были в виде буквы «V».

Думаете, скорую или полицию вызвали? Нет, наверняка кто-то потом и вызвал, но перво-наперво позвонили Ромашке, ее внучатой племяннице: мол, выезжай, принимай наследство. Больше-то родных у ведьмы не было.

Взрослых только и беспокоило, чтобы дом ведьмы без хозяйки не пустовал. Оно и понятно: пустой он пугал еще больше, чем обжитый. Но нас, деревенских ребят, волновало совсем другое. Ведь Аксинья пальцами послание передала, что умрут еще двое. Может и напридумывали себе, конечно, но по крайней мере, предположение такое было озвучено и с восторженным испугом нами принято.

И вот собрались мы у меня дома.

Жора по кличке Мелкий принёс таинственный свёрток.

Колян, дружбан мой закадычный из параллельного 10 «Б» разделся по пояс. Вечно ему было жарко. На клетчатой рубашке он разложил четыре бутерброда и так часто-часто шмыгал носом-картошкой, что походил на брезгливо принюхивающуюся бабусю. Рассказывали, что он и родился с таким носом-переростком. Врачи обещали, что годикам к четырнадцати, когда сам подтянется, и нос "на место встанет", но Колян-то вытянулся, выше всех в классе стал, а вот нос как был картошкой, так и остался, и все время сопливился.

А Галка из 8 «А» никогда и ничего не приносила. Она считала, что уже только своим присутствием озаряла наши серые, скучные будни, и что за это мы её должники до конца жизни. По каким таким причинам это она вбила себе в голову – никому ведомо не было, но мы ее норову не перечили, хотя и не потакали. Уж я-то никогда и ни за что перед девчонкой лебезить не стану.

И вот, значит, сидим мы и ждём. Ждём, когда кто-нибудь придёт и объявит с порога, что, мол, всё, померли. Двое. Ну, пусть там два брата алкаша из крайнего дома, они уже пару раз чуть не угорели и раз семь чуть не утопли в пруду, чего уж… Можете спать спокойно.

Но никто не заходил.

За окошком подвывала вьюга. Стемнело быстро.

Мать храпела, сидя за столом и привалившись к стене. Она была пьяна. Впрочем, как обычно.

– Может Витек Кащей помрет, как думаете? - предположил Колька, пододвинув каждому по бутеру с колбасой, которые он частенько приносил на наши междусобойчики. – Он вон сколько раз голым зимой по улице шастал, должно же его прихватить когда-нибудь.

– Ага, дождешься, как же. – Я уже уминал свою порцию. Мама готовила только, когда была трезвой, а случалось это крайне редко. – Моржи долго живут. Он уж точно всех нас переживет.

– Ну а кто тогда?! – раздраженно воскликнул Колян.

Я цыкнул на друга. Мамку лучше не беспокоить. Она запросто могла запулить кружкой или метлой – да что под руку подвернется, тем и швырнет – и попасть точно в лоб. Причём особо и не просыпаясь.

Но и друга я прекрасно понимал – вот так сидеть и ждать, когда кто-то умрет, зная, что это может быть кто угодно, - это просто беспредельная нервотрепка, заставляющая сгрызть ногти до тошноты.

– Может Улюляй? – продолжил он шёпотом. – Ему лет сто, пора бы уж.

– А чего ты стариков-то перебираешь? – ухмыльнулся Жорка, аппетитно жуя. – Спорим на триста, это кто-то из школы.

– Не чавкай. – Галка толкнула Мелкого логтем в бок. Это в отместку за спор с Колькой. Она всегда за него вступалась и готова была с открытым ртом впитывать любую чепуху, какую бы он не нес. И все потому, что Колька ей нравился. – Ой, мальчишки, все эти догадки, себе дороже. Вот когда помрут, тогда и узнаем. Жор, лучше покажи, чего ты там принес.

Мелкий обиженно надул губы: спрашивать его о содержимом до того, пока он сам о нём не расскажет, было опрометчиво со стороны Галки. Жора – упёртый баран и делает только то и только тогда, что и когда он про себя решил. Но желание рассказать пересилило.

Он стал разворачивать тряпку, поначалу аккуратно, потом ускорился, – лента какой-то длинной грязной материи раскручивалась и раскручивалась, – а под конец снова с осторожностью. И вот он с трепетом положил на кровать блеснувшую черной сталью штуку: старинный обрез, укороченную охотничью двустволку, но до того искусно украшенную всякой изящной резьбой, что это невольно примагнитило взгляды каждого из нас.

Галя восторженно охнула, прикрыв рот ладонями. Коля невольно протянул руки к сокровищу, но отдёрнул в последний момент. А я… А что я? И я на короткий миг потерял дар речи, потому что никто не ожидал, что Мелкий притащит тот самый легендарный дедушкин обрез, про который все в деревне многое слышали, но который никто и никогда не видел.

– На мушкет похож, – вполголоса прошептал Колька, пошарил рукой сзади и, достав рубашку, быстро ее натянул на себя. Негоже было при такой то вещи полуголым щеголять, не по нашему это, не по пацански.

– Сам ты мушкетер, – чуть обиженно отмахнулся Жорик. – Деда из этой штуки красную лисицу убил! – Поднял обрез на уровень глаз и, делая вид что целится, многозначительно добавил: – Собственноручно!

– Расскажи, – потребовал я, а прозвучало как "докажи".

Мелкий будто задумался, а достойны ли мы его рассказа, но все понимали: за тем он и принес обрез, чтоб поведать стародавнюю историю.

Мама сползла на стол, и на клеенке из приоткрытого рта натекла уже приличная лужица – стремно, конечно, но стыдиться было не перед кем: друзья лицезрели мать и в более неприглядных состояниях.

Но я все же подошел, вытер салфеткой ей губы и со стола, подложил под голову свернутый пуховой платок. Ребята уставились на меня. Чего таращатся? - заботиться о матери, кроме меня, было некому.

– Ладно, расскажу, – сдался Жорик. – Но не ту байку, которая по деревне ходит, а истинную правду, вот слово в слово, как деда мне рассказывал.

- Так он же помер еще до твоего рождения! - возмущенно запротестовала Галка.

- Ну и что? - насупился Мелкий. - Это еще ничего не доказывает. Тебе что, никто из мертвых не снился?

Галка прищурилась, ожидая подвох, сложила на груди руки и внимала так важно, – вот вылитая судья перед допросом мошенника. Колька даже подтолкнул ее локтем в бок, чтоб та унялась. Я же вернулся, усевшись на край кровати, у подушки.

Мелкий между тем взъерошил свои светлые волосы, нахмурил брови и пробасил так низко,насколько смог:

– Гоша! Вот тебе ружо мое, передаю по наследству. И слухай, как я красного лиса повстречал. Тебе одному доложу все как было. Никто ведь, окромя меня, его не видел. Только слухи: то поросят задушит, а то и теленочка. Да-да! Свирепый и неуловимый! И ведь ни кусочка не брал, только душил. И вот снарядили меня старейшины на охоту, добро дали на отстрел лиса, а бабка Меланья напутствовала: зверь тот особый – остерегайся его пут, не иди на поводу, но не убивай!

– Это ещё почему? – возмутился Колька и пришмыгнул.

– Он был изгоем? – удивленная собственной догадкой, ахнула Галка.

– Хорош, – буркнул я. – Дай послушать.

Мелкий кивнул мне в знак благодарности, погладил ствол и, перехватив цевье, продолжил:

– Отправился, значит, деда в лес и в засаду. Сидит, а ружо наготове: только попробуй проскочить – головы лишишься напрочь. Сидит и думает, как бы ему лиса обхитрить, а сам стволом то в одну сторону, – Жора для пущей наглядности плавно переводил обрез из угла в угол, при этом усердно целясь, – то в другую. Сам чуть дышит, а сердце как на барабане: "тук-тук, тук-тук". – Мелкий дергает обрезом в такт словам. – И вдруг прямо перед ним ка-а-к выпрыгнет! Лис! Глаза огромные, голубые, а шерсть не рыжими волосами, а красными лепестками мака лоснится.

– Ну, точно, изгой, – чуть слышно прошептала Галка, завороженная рассказом.

– Выскочил и говорит человеческим голосом: "Коли убьешь меня – быть на твоем роду проклятию страшному. Подожди и я сам уйду". "Куда же ты уйдешь?", – спрашивает деда, а у самого-то руки трясуться, а сердечко ещё сильнее тук-тук, тук-тук. "А откуда пришел, туда и уйду, – отвечает красный лис. – Не по своей воли попал я к вам, но от меня только и зависит, когда настанет пора уходить. Но пока я здесь, ты будешь в ответе за меня, ты и все остальные. А взамен живите здесь долго, в здравии и дивитесь чудесам иноземным". И тогда отвел деда ружо в сторону. – Обрез в руках Жоры плавно перекочевал, нацелившись в дверь. – Отвел, а сам понимает, что не вздохнул ни разу пока лис говорил, только сердечко все…

И тут раздался стук в дверь. Галка подскочила на месте, а меня пронзил озноб, так это оказалось нежданно.

В комнату, придерживая шапку и наклонившись под низким косяком, вошел дядь Толя, наш участковый. Стряхнув у печки снег с форменной куртки, он потоптался полусапожками и впустил другого мужчину, незнакомого мне.

Жора, еще до того, как гости привыкли к свету, стал торопливо укутывать обрез в тряпки, приговаривая под нос: "Ой-ё, ой-ё". Он схватил свою зимнюю куртку, брошенную у кровати и, наспех одевшись, припрятал сверток поглубже. Удостоив нас полным страдания взглядом, Мелкий засеменил с поджатой рукой мимо застывших мужиков, на ходу подтягивая штанины.

– Ой-ё! – раздалось Жоркин возглас из сеней. – Здрасьте!

Я подумал, что он, должно быть, обделался, потому и повел себя так странно.

Захлопнувшуюся дверь незнакомец зачем-то приоткрыл, и из сеней потянуло морозной свежестью. А еще немного повеяло тайной. Я слез с кровати и подошел к столу, загородив мать.

– Здоров, хозяин! Вот, гостя вам привел, – выдал дядь Толя, сняв шляпу. – На ночлег. Знаю, что не откажете…

– Это кто еще? – проворчал я, а про себя подумал: "Додумался же! Знает ведь, что мама чаще пьяная. Неужели больше не к кому? К себе бы забрал!"

Пока он объяснял, что это попечитель Ромашки, то бишь Марины, наследницы бабки Аксиньи, а к ней же в дом ему ну никак нельзя (мог бы и не напоминать), сам я стал не стесняясь рассматривать незнакомца. Гладко выбритый, на вид эдак лет тридцати пяти, может, побольше, высокий и статный мужичок озирался по сторонам: то ли оценивающе глазками ныряя туда-сюда, а то ли остерегаясь чего. После почти каждой фразы участковый поворачивался к гостю, будто спрашивая разрешения, а тот в свою очередь посматривал в щель приоткрытой двери. Дядя Сережа, значит его зовут, переночевать ему нужно только сегодня…

– А завтра что? – снова перебил я. – Уедет уже или к себе заберете?

– А что будет завтра, – ответил по-серьезному дядь Толя, – то будет завтра.

Другими словами: "не твоего ума дело".

Тут Галка засуетилась и засобиралась:

– Я пожалуй тоже домой пойду.

И ушла, подав на прощанье знак Кольке, чтобы тот ей позвонил.

Я думал недолго. Колькиному отцу я доверял полностью. При том, если он, будучи участковым, полагал, что этого "опекуна" можно без опаски впустить в свой дом, значит так оно и есть. Чего тут думать-то?

– Ну, пусть переночует. Тогда я к вам? Мать до утра не проснется, а в шесть разбужу. В холодильнике есть чем подкрепиться.

Завидя растерянность гостя, дядь Толя поспешил вставить словечко:

– Переживать не о чем. Дом хороший, спокойный. Почти без выкрутасов. Только время по часам не сверяйте. Даже по своим.

– А может… – Опекун рассеяно посмотрел в сторону мамы и явно занервничал.

– Можно, конечно, поискать, но у нас, сами знаете, нет таких хором, чтоб прямо без всякой всячины, да и Марина настаивала.

Мужик обернулся к двери. Я прислушался, но так ничего и не смог разобрать, но было ясно одно: та самая Ромашка сейчас где-то там, в сенях или же с улицы подает им команды, что да и как делать.

– Ну, ладно, – кивнул гость.

– А чего она сама не зайдет? – полюбопытствовал я, надеясь что не перегибаю палку в интересе к персоне наследницы бабки Аксиньи.

После очередной подозрительной переглядки, дядь Толя ответил:

– Пока ещё не закреплён на собрании, так сказать, официальный статус Маришки, впускать ее куда-либо, кроме дома бабки, было бы неосмотрительно и в нарушение установленных Правил.

– Я не боюсь! – я сжал кулаки.

В сенях раздался девичий смешок. Да что она там о себе возомнила? Прынцесса! Остро хотелось высказать все это вслух, но ума хватило состорожничать.

Дядь Толя наконец-то прикрыл дверь.

– Ну, значит, договорились! Ребят, собирайтесь пока, а я Ромашку провожу. Сергей Викторович, располагайтесь, ни о чем не беспокойтесь. Утром я вас навещу. И еще одно… – Он строго окинул взглядом нас с Колькой и закончил, обращаясь к гостю. – О том, что я вам говорил… Пока никому, хорошо? В интересах следствия.

– Само собой, – кивнул тот, натянув на лицо мину сосредоточенности и непоколебимой решимости. Прям эталон хранителя тайны человечества. Как минимум. Взрослые такие смешные, когда стараются соответствовать чьим-то ожиданиям.

Когда отец Кольки ушел, я расправил покрывало на кровати, потрогал мамин лоб, забрал из холодильника горсть сосучек и, дав все еще немного растерянному дяде Сереже последние указания по благополучной ночевке, отправился за другом.

Только мы вышли в скрипучую морозную ночь, Колька не выдержал и ляпнул:

– Чего они там утаивают, как думаешь?

И сам нос варежкой прикрывает.

– Кто-то умер, – ответил я, уверенный в своих словах. – Стопудово.

Шли мы по натоптанной тропе, а я косился в сторону дома бабки Аксиньи и думал о девчонке, смеявшейся надо мной. Я не знал ее. Мы с мамой приехали в деревню после того, как племянницу ведьмы забрали в город. Рассказывали, что она хорошо рисовала и уехала учиться в художественном училище. Наверное, считает себя умнее всех… Наверняка так и есть. Я не знал ее, но она уже начинала меня бесить. Хватит с меня одной Галки, я ее-то выходки терпел из последних сил.

На подходе к Колькиному дому я уже решил для себя: не попадаться на глаза принцессе и постараться держаться от нее подальше. Не должно было с этим проблем возникнуть. Вот схоронит бабку, освоится и займется ее обязанностями. А куда ей деваться? Что там бабка Аксинья делала? Сидела на лавочке да советы раздавала. Все, что ей надо, все приносят. Но то ведь бабка… А что на уме у молодухи?

В комнате Кольки мы устроились у окна, выключили свет и стали попивать горячего чайку, закусывая шоколадными конфетами и наблюдая, как искрится ночное зимнее небо. Спать совершенно не хотелось. Конфеты назывались “Ромашка”, и я с удвоенным удовольствием уминал их за обе щеки, и прислушивался к скрипам, которыми дышал дом.

Где-то там, за поворотом, колея пряталась в неглубокой ложбине, а потом, продравшись через заросли кустарника, утопающего в сугробах, и подтянувшись на холм, упиралась в калитку ведьминого дома. Огромный многовековой дуб раскинул над ним толстые могучие ветви, как бы прикрывая лачугу от посторонних невзгод.

Все в округе знали: в дом к бабке Аксиньи входить никому нельзя. Иначе - смерть. Все предельно просто: войдешь - на следующий день умрешь самым естественным образом, будь то закупорка сосудов или несчастный случай - неважно. И желающие находились. Нечасто, конечно, но зато суицидов в нашей деревне не было и в помине. Кого-то бабка отговаривала, а кого-то впускала без слов. Видела каждого насквозь.

Смерть ведьмы не была не для кого шоком: она сама частенько поговаривала, что этой весной помрет, но и старейшины, и простой люд пребывали в некой растерянности по поводу ее кончины. И хоть все знали, что необычность нашей деревни не ее рук дело но в то же время понимали, что она была своего рода визитной карточкой этой уникальности. “И что же теперь будет?” - такой был самый частый вопрос, передававшийся шепотом из дома в дом теми, кто знал Маришку весьма чувствительной, но бедокурой художницей, совсем еще малышкой.

Колька учился с ней в одном классе, но помнил лишь то, что девчонка особо не с кем не дружила, потому что сильно зазнавалась, а учителя чаще всего принимали ее сторону.

Мои размышления прервал шум из других комнат. Похоже вернулся отец Кольки.

- Повезло тебе с родителями, - искренне высказался я. - Непьющие оба.

- Это так видится со стороны. Они на своей волне, - отмахнулся друг. - Иногда кажется, что уж лучше бы и выпили.

- Не говори так.

После того, как мать турнули из депо за систематические прогулы, и мы переехали из города сюда, она пила много и почти беспробудно, профукивая почти все пособие по инвалидности со своими собутыльниками. Я у нее деньги не забирал, хотя многие и советовали. Это ее деньги, я не вправе ими распоряжаться. Сам покупал продукты на вырученное с металлолома, который мы с Колькой натаскивали по округе и сдавали. Своей задачей я видел не запретить матери пить, а показать ей, то, ради чего стоит завязать. Но, похоже, я совершенно не разбирался в алкоголиках, потому что ничего не менялось. Я делал недостаточно или же совсем не то, что требовалось. Идея же моя сводилась к простой и понятной мне истине: если она поймет, что нужна мне, что не одинока, то пить бросит. Но грань тонка: как бы она из-за этого не принялась закладывать еще усерднее.

Родители Кольки стали о чем-то спорить на повышенных тонах, не обращая внимание на то, что младшая их дочь уже давно посапывала в кровати. Я подошел к двери и прислушался.

- В мешок ее и на мусорку! - в сердцах ругался дядь Толя. Дома он был совсем другим человеком, не таким, как при исполнении.

- Ну, не так же, - жалостливым голоском не унималась мать Кольки, тетя Люда. - Закопать бы. У леса.

- А мерзлую землю долбить ты будешь?

- Ты ж мужик у нас, Толь, а?

Я слегка так напрягся, потому как не улавливал суть спора. Не хотят же они избавится от трупа…

- Рэсси наша сдохла, - пришел на выручку Колька полушепотом.

Не знаю почему, но мне нравилось присутствовать при разборках колькиных родителей. По началу они меня как-то стеснялись, сдерживались, и наблюдать за их внутренними потугами было даже забавно, но сейчас, даже если бы мы пили чай на кухне, где и происходила ссора, интонации и содержание не изменились бы ни на граммулечку.

Между тем за межкомнатной дверью продолжался обычный семейный вечер.

- Да меня эта шавка прошлый год за палец цапнула! Тебе надо, ты и копай! А я могу только в мешок и на мусорку.

- Ну что ты за человек такой. Я ж не осилю.

- Твои сестры по разуму из телека о равенстве вякают каждый день – уши вянут. Равенства хотите? Бери лопату, лом и вперед!

- Толя, Толенька, да кто вякает? Они в столицах у себя с белыми ручонками сидят и тяжелее айфона ничего в жизни не поднимали, вот и вякают со скуки. Дуры! А я ж не такая! Ты ж у меня как гора! Не надо меня со всякими фемисучками мешать, знай – я их не поддерживаю и никогда не поддерживала.

Повисла пауза. Оставалось только догадываться, сдастся ли потомственный в пятом колене полицейский, спасовав перед доводами жены или же будет стоять на своем. Хотелось бы поставить на второе, но…

- Ну,.. ладно. Только ты это… про то, что следак вчерашний помер, особо не распространяйся.

Дядь Толя закрыл дверь, но тут же ее снова открыл, уточнив:

- Вообще не говори никому!

Мы с Колькой взволнованно переглянулись. Значит, один есть. Ненашенский. Приходил в день смерти, вынюхивал и в дом зашел. Не сомневаюсь, что дядь Толя предупреждал, нисколько не беспокоясь о том, что выглядит глупо в глазах любого скептика, потому как дело-то серьезное, касающееся жизни и смерти. Но кто ж поверит? Лишь бы это излишнего внимания не привлекло со стороны органов. Да и не очень-то хотелось, чтоб невиновные пострадали.

В сердце с тоской защемило, потянуло домой. Но я глубоко вздохнул и себя успокоил: все будет хорошо.

Тетя Люда, взведенная и переполненная возмущением, уже набрала своей закадычной подруге, в разговорах с которой проводила львиную долю свободного и не очень времени.

- Ты представляешь, мой-то распоясался совсем!.. Ну!.. И я прибалдела с такого… Ну нет конечно! За кого ты меня принимаешь? Пришпорила по полной, чтоб впредь неповадно было…. И я о том же!

Я немного оторопел от разочарования:

- Что, реально пойдет закапывать?

- Смеешься? - Колька безразлично махнул рукой в сторону кухни и позвал к окну. - Выкинет на мусорку, а у леса палку забьет, будет весной показывать и хвалится, как он три часа землю долбил, чтоб его мамка пожалела и массаж сделала… Как думаешь, попрутся еще следаки в дом или поймут что к чему? И зачем вообще они приперлись?

- Не поймут. Но и не попрутся. Теперь в доме новая хозяйка, пусть и разбирается.

Я вернулся к созерцанию улицы. Зима оттяпала уже больше месяца у весны и прощаться не собиралась. Завтра похоронят бабку Аксинью, а потом будет собрание. Яму у изгороди кладбища выдалбливали под присмотром старейшин - тут не забалуешь, а на самом кладбище строго настрого запретил батюшка. Хоть была ведьма верующая, как бы эти два слова и не сочетались и друг друга избегали, но так оно и было. Как, впрочем, многое в нашей деревне.

- Иногда я совсем не понимаю взрослых… - Я приложил ладони к холодному стеклу, а после обхватил уже остывающую кружку.

- Это надо наверно повзрослеть, чтоб понять.

***

Не задалось собрание. С самого начала все шло наперекосяк. Обычно спокойные и рассудительные, старые в тот вечер шумели, как голодные цыплята. Хорошо хоть, до рукоприкладства не дошло.

Человек триста собралось в зале здания ДК - кирпичном двухэтажном монстре с куполом дореволюционной постройки и длиннющими, метра три в высоту, окнами. Зимой собрания всегда проходили здесь. А еще полукруглую сцену частенько топтали самородки местной самодеятельности, иногда и фильмы показывали. Я сидел на своем любимом месте в пятнадцатом ряду у прохода и офигевал от происходящего. Зачем меня пригласили? Мне же еще восемнадцати нет. Я поежился и расстегнул верхние пуговицы фуфайки, в которой колол дрова, когда меня позвали.

Спорили, в основном, о том, что Ромашка несовершеннолетняя и, соответственно, еще не достаточно смышленая, чтобы в полной мере выполнять обязанности бабки Аксиньи, и что это сулит деревне, а еще о том, как быть с полицией, сующей всюду свой правоохранительный нос. Причем высказывалось все это при Маришке, стоящей молча возле сцены, сложив на груди руки. Ее лицо было отстраненно, сосредоточено и прекрасно. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже долго пялюсь на нее. Она выглядела гораздо старше своих лет, было что-то в ее манере держаться породистое и статное.

Но вот спокойствие наследницы ведьминского ремесла дало трещину - Маришка поджала губу и встала на нижнюю ступеньку бокового прохода, ведущего на сцену. На первых рядах, где сидели старейшины и самые уважаемые жители, поутихло.

Голос ее, женственный и одновременно твердый, разрезал толщу угасающего обсуждения:

- Не про то вы все говорите!

Подождав немного, когда шум смолк совсем, и старые обернулись к ней, она продолжила, и от слов ее мне немного поплохело:

- Я знаю правила! И вам бы следовало освежить их в памяти!

Первые ряды недовольно загудели. Дед Матвей, самый резвый из старых, встал и обиженно, мне показалось даже, что с наездом, вопросил:

- Советуешь нам припомнить правила?

- Да, - и бровью не повела Ромашка. - Именно. - Смотрела при том одновременно в глаза каждому из старейшин - и как это у нее получалось…Она не кричала, но… уж лучше бы наверное и кричала, потому что так еще никто на моей памяти не говорил со старыми как с малыми детьми. - В том числе и это входит в мои обязанности. Правила прописаны нашими предками. Я их намерена соблюдать. И следить, чтобы вы их тоже соблюдали.

Я ожидал взрыва возмущения, но в зале повисла тишина.

Дед Матвей присел и как-то неуверенно, но все же возразил:

- Но Аксинья особо не вмешивалась в наши дела…

- Я не она. Бабушка умерла. И больше не будет, как раньше. Лучше примите это как неизбежное. Я буду пользоваться всеми правами, что даны мне Правилами. - Маришка сделала паузу, чтобы старые могли немного пошептаться. - И я не буду осуждать вас за то, к чему мы сейчас пришли. Ошибки не исправить. Но нельзя их повторять. Нельзя забывать о нашей главной, первоочередной задаче: сохранении тайны Ольшанки. Не стоит особо беспокоиться о полицейских. Они выполняют свою работу - есть подозрения, что бабушке помогли уйти из жизни…

В зале загудели. Да и у меня самого как-то вдруг потяжелело в желудке. Убили? Вот те раз.

- Но не они проблема, - продолжила Маришка, и все снова притихли. - Есть человек, который является прямой угрозой сохранения нашего секрета. И вы его прекрасно знаете. Это Винокуров. Он хоть и дурак, но за ним стоят весьма серьезные люди. Вот их не стоит недооценивать. Какие будут предложения по нему?

Зал молчал. От того, как быстро старые приняли игру “несмышленой Ромашки” мне стало не по себе. Ее роль за пять минут вырсола от детского снежка до огромного кома снега, а старейшины смирились.

- Значит, никаких? - Она подождала еще немного. - Кто хранитель?

Во втором ряду поднялся дед Семен - “пень трухлявый”, как называла его мама, а все остальные звали его Улюляй. Он очень смешно разговаривал из-за какого-то дефекта после давней травмы. Семен вытер платком лоб и, косясь на старых, неуверенно поднял еще и руку.

- Датуте…

- Изгой все еще Хоботок?

Глядя на Маришку, я не мог понять: специально ли она давила столь жестко или же просто не могла иначе.

- В тотетьноти так, - кивнул дед.

- Сколько вы уже охраняете? - Голос чуть смягчился. Или мне показалось?

- Да уде поти как пятьдетят гагов.

Наследница, не мигая, несколько долгих секунд смотрела на седого, скрюченного старичка. Потом перевела взгляд поверх голов и произнесла:

- Спасибо. Вам следует отдохнуть. Я освобождаю вас от этой должности…

Шум по нарастающей, по маленькому шажку заполонил зал. Подождав, пока гул снова пойдет на спад, Маришка довольно-таки громко обратилась к собранию:

- Все обсудили?! Честное слово, как бабы базарные. Я уже начинаю подумывать о том, а нет ли и среди старейшин засидевшихся персон.

Последние причитания оборвались еще до того, как она закончила, и в зале повисла гробовая тишина.

Следующие ее слова прозвучали особенно четко и пригвоздили меня к сидушке холодным потом:

- Хранителем я назначаю… Тему Сорокина.

В тот самый миг, когда я услышал свое имя, испытал такой страх, какой не посещал меня раньше не при каких обстоятельствах. Я вообще даже не подозревал, что могу так сильно напугаться. По голове пронеслась стая мурашек и, спустившись за шиворот, осела на спине озябшим дыханием потустороннего. Но это не была боязнь ответственности - так противилась моя внутренняя убежденность в том, что только мне позволено решаю свою судьбу.

Возникшее было легкое перешептывание смолкло самостоятельно, не успев стать чем-то большим.

- Сергей Викторович… - при этих словах встал дядька, который ночевал у нас, - будет моим представителем среди старых. Он будет передавать мои слова тогда, когда я сама не смогу придти. На этом пока все.

Сказала так и направилась к выходу. Как только она, в сопровождении сотни взглядов односельчан, прошла мимо, меня словно током стукнуло. Я даже поперхнулся и подскочил следом. Нужно было немедленно разобраться в этом беспределе.

Но только успела Маришка протянуть руку, чтобы убрать в сторону полы шторы на входе, как дверь распахнулась, и в зал вступил тот, кого в деревне называли барином - бизнесмен Винокуров. Ромашка, спрятанная за тяжелой бархатной тканью, тихонько села на крайнее сиденье заднего ряда и, заметив меня, приложила палец к губам. Я тоже быстренько занял свободное место.

Барин был, как и полагалось помещику его ранга, в соболиной шубе и лисьей шапке. На руках он держал маленькую лохматую собачку, одетую под стать хозяину, и угощал ее вафелькой. Он чванливо шествовал к сцене, широкий и неповоротливый, одаривая шушукающихся жителей презрительным взглядом маленьких поросячьих глаз. Подбородок жирной складкой лежал на воротнике, а щеки подрагивали при каждом тяжелом шаге. Следом за ним шли двое широкоплечих бандюгана. Телохранители, судя по всему.

Развернувшись у сцены к гражданам, он стряхнул с рукавов крошки, откусил вафлю сам и, жуя, начал свою речь:

- Что, землячки, небось меня обсуждали? А что ж не пригласили? Я бы послушал.

Не был он таким кабанистым и прытким раньше. Осмелел после смерти бабки Аксиньи.

- Ну и где эта ваша принцесса-ведьма?

У меня аж скулы свело от того, что этот гад назвал Маришку так же, как и я. Никто, кроме меня, не имел право вешать ей это погоняло.

- Девчонка новенькая, никакущая, не будем ее вмешивать в наши с вами дела. Заводу быть и точка!

О маниакальном желании барина построить на Ольшанке завод по разливу целебной воды знал каждый, но дела его, благодаря контролю ведьмы, дальше планов не заходили.

- Сисюнья ваша померла и давно пора! - Винокуров усмехнулся. - Теперь все будет по-моему: и завод, и вода. А чтобы вам, дикарям, не скучно было, пришлю сюда съемочную группу с экстрасенсами!

Я напрягся. Это еще что?

- “Битва экстрасенсов” - слышали такое? - Барин махнул рукой. - Да что с вами говорить… Моя лапуля знает в них толк, пригласила самых мощных: Шепс там, еще кто-то, лучшие из лучших. За такие деньги они из каждой конуры в этой дыре всю нечисть выдолбят! Такие ритуалы проведут, что Сисюнья в гробу перевернется!..

В зале разразился такой ор, что слова Винокурова потонули, а сам он исчез из вида за вставшими людьми и маханием шапок.

Меня тронули за плечо. Ромашка кивком головы позвала на выход.

В вестибюле с зеркальными стенами она остановилась и совершенно спокойно посмотрела на меня, ожидая первого вопроса. Аромат спелой вишни от ее духов сбивал с толка. Я же что-то хотел спросить…

- И ты ничего ему не скажешь? - Не то, но это тоже важно.

- А толку? - Властная натура куда-то испарилась. Передо мной стояла обычная девчонка, чуть ниже меня, худая даже в широченном вязанном свитере, переминалась с ноги на ногу и поправляла челку, все время сваливающуюся на глаза. - Он боялся бабушки и ее силы. Меня не боится. Он не знает меня, и в этом наше преимущество. Слышал, что барин про экстрасенсов ляпнул?

- Да уж. - Я почесал затылок. - Нам тут съемки совершенно ни к чему.

- А я о чем? Оставь это мне. - Она коснулась моей руки. - Твоя задача - Ольшанка. Хоботок еще в спячке?

- Наверно, - растерянно, как ученик, забывший выучить уроки. - Не знаю... Слушай, но почему я?!

Маришка уже собралась было уходить, но на мой вопрос обернулась:

- Я узнавала о тебе в школе. На учебу ты тратишь ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не вылететь по неуспеваемости, но все учителя отмечают твой ум и сообразительность. Ты сам по себе, самостоятелен не по годам, потому что тебе приходится таким быть, иначе никак. Если ты что-то пообещаешь, то сделаешь вопреки всему. Ты еще спрашиваешь, почему я выбрала тебя?

- Я этого не просил! - Моя гордыня возвращалась, а кулаки сжимались, и никакая красотка с ее якобы случайными прикосновениями (знаем мы ваши приемчики) не заставит меня делать то, что я не собирался. - Узнала она обо мне! Ничего ты обо мне не знаешь! И подачки мне твои и должности эти ваши не нужны! Мне некогда этим заниматься! И не лезь ко мне!

Я достал из кармана шапку, судорожно надел ее и, дав понять, что разговор окончен, направился на выход.

- Это мы еще посмотрим, - услышал я вслед неласковое.

Снаружи дул промозглый и порывистый, но с весенним придыханием ветер. Почти стемнело. Из-за машин на стоянке выскочил Жорик, а за ним и Колька с Галкой.

– Ну чего там? – нетерпеливо бросил Мелкий.

Я спрятал руки в карманы и, насупившись, быстрым шагом погнал домой. Друзья еле поспевали.

– Ну, Тём, ты че?! – не сдержался и Колька.

– Грохнули походу бабку, – буркнул я.

– Так и знал! – аж взвизгнул Жорик, подпрыгнув. – Гони три сотни, Колян, мы зарубались!

Колька отмахнулся, мол будет тебе сотня, только отвянь. Он нахмурил лоб, перебирая, наверное, у себя в уме всякие нестыковки.

– Ну а как же двоечку она тогда сложила пальцами? Значит ей после смерти их оттопырили или знала, что помрет? Отравили?

– Странно то, что на улицу помирать вышла, – высказал сомнение я. – Наверняка дом от любой напасти ее бы защитил.

– Что сейчас гадать? – Галка семенила последней, но внимательно все впитывала. – Мы уже не узнаем правды.

– Зато вот они могут, – вдруг ляпнул Мелкий и показал пальцем на дорогу примыкающей улицы, по которой ехал желтоглазый полицейский УАЗик.

Я резко остановился. Колян врезался в меня, а Жорик в него. Галка подотстала, поэтому избежала той же участи.

– Они же… – пробормотал я и, недолго думая, рванул по косенькой через дворы к дому бабки Аксиньи. Нельзя было допустить, чтобы ещё кто-то вошел. Вторая-то смерть сразу после посещения жилища убитой уж точно вызовет подозрения.

Я спешил. Проваливался в сугробах, продирался через заросли сухого репейника, ободрал щеку, но не останавливался, а только ускорял шаг. Нужно было во что бы то ни стало успеть раньше.

К калитке заветного забора я вырулил в тот самый миг когда УАЗ остановился возле тропы. Из машины вышли двое: один в форме полицейского и с папочкой подмышкой, другой в короткой черной куртке.

Я еще не успел отдышаться, когда они подошли.

– Нельзя сюда! – выпалил я первое, что пришло в голову, опираясь о лавку.

Мужик в форме кашлянул и подошёл ближе:

– Пьяный что ли? Молодой человек, уйдите с дороги.

– Я ж говорю, нельзя! – Я не знал, как их убедить не входить. Говорить о том, что слышал о смерти следака и что каждого вошедшего ждет тоже самое – не лучшая идея. Насильно их не заставить. Что тогда? – Ну, пожалуйста.

– Так, в чем дело? – из-за спины полицейского вышел человек в кепке и с противными усиками. – Ну-ка, брысь!

– Хозяев нет! – вскрикнул я, отступив к крыльцу. – Они приехали, но сейчас на собрании. Вот придут, тогда с ними и войдете. А без них нельзя!

Чужаки переглянулись.

– И когда придут?

– Дык вот и едут.

Я скрестил пальцы и молился небесам, чтобы из подъехавшей Нивы вышли Ромашка с попечителем. Так и случилось. Уже легче.

Сергей Викторович поздоровался с обоими за руку и достал удостоверение. Что уж там было написано я не знал, но полицейский что-то старательно переписал себе в папочку и, хмыкнув, закурил.

Маришка же подошла ко мне. Снова применив излюбленную тактику девчонок, она положила руку мне на плечо и сказала:

– Спасибо. Дальше мы сами.

– Только не впускай их, – судорожно вздохнув, зачем-то попросил я. С того самого момента, как она вышла из Нивы и до обещанного: "Не пущу", мы смотрели безотрывно друг другу в глаза, испытывали на прочность. Я сдался первым, потому что начал осознавать, что еще чуть-чуть и безвозвратно попаду в зависимость от беспощадной глубины и гнетущей, обволакивающей красоты ее глаз. Я отвел взгляд.

– Иди домой, – она слегка оттолкнула меня. – Тебя мама заждалась.

Ее слова царапнули мое сердце. Что бы принцесса не говорила, все то у нее выходило так, будто она знает больше других. Приторной, недобродившей вишневой наливкой - вот чем от нее пахнет!

И я, опустив голову, побрел прочь. Иногда оборачивался, чтобы проверить, все ли в порядке и не настаивают ли приехавшие стражи порядка на посещении дома. А может еще для чего-то…

Разгорающиеся было внутри угольки я уверенно заливал водой. Только почему-то затухать они вовсе не собирались.

Буря эмоций и мыслей немного поутихла по пути домой, а когда я увидел мать у плиты и почувствовал запах картошечки с лучком, от которого заныл желудок, то и вовсе улетучилась, будто и не было ее вовсе.

Я молча разделся, отодвинув лестницу от вешалки. Видимо мама лазила на чердак за соленьями: в погреб она сама спускаться боялась, а весной его затапливало из-за высокого уровня грунтовых вод, поэтому и просила меня парочку банок прибрать на чердак и поставить их с краю. Стол стоял между двух маленьких окон у стены, с которой тикали часы в виде парусника. Они никогда не показывали правильное время. Как, впрочем, и любые часы в нашем доме.

Когда мама поставила сковороду и открыла крышку, мне захотелось просто упасть в уютное кресло перед телевизором, грызть семечки, теряя шелуху на пол, и смотреть какое-нибудь телешоу, не вникая в суть. Ну, то есть, провести вечер как обычная семья. Но мы, не проронив ни слова, принялись есть, усевшись по разные стороны стола.

Мама держала спину ровно и не сутулилась, как делала это обычно, когда пила. Я изредко на нее поглядывал, жуя вкуснейшую картошку и наслаждаясь консервированными грибочками.

- Я тебе тут подарок приготовил. - Я сходил к кровати, достал припрятанную коробку в новогодней обертке и протянул матери.

Она прикусила губу, но подарок приняла. Правда разворачивать его стала не сразу: опустив голову, мама пару минут смотрела на коробку, водя пальцами по складкам гладкой красочной бумаги. А когда все-таки принялась открывать, глаза уже были на мокром месте.

- Ну, перестань, - мне стало стыдно за то, что вызвал у матери слезы. - Чего ты сразу, чуть что и плакать? Тебе должно понравится.

Это были теплые вязанные носки в черно-белую полосочку. Конечно, вязал не сам - попросил теть Валю, соседку. Мама была помешана на морской тематике, - знал это, потому что в детстве, кроме тельняшек вместо футболок я пожалуй ничего и не носил. Может, отец был моряком… Без понятия. Тема эта была всегда под негласным запретом, потому что выцепляла в душе мамы лишь тяжелые воспоминания, а причинять ей боль я не хотел.

- Спасибо, - тихо всхлипнула мама. Она мяла в руках носки, как кошка, не отдавая отчета своим действиям. - Тёма… Обещаю: больше ни капли… Да, повезло тебе с матерью…

- Да нормальная у меня мать, - прервал я знакомые причитания. - Просто это ей с привычками не повезло.

Я не понимал, что еще сделать, чтобы ее успокоить, но тут на выручку пришел друг. Колян ворвался в комнату с комьями рассыпавшегося по полу снега. Он лишь пару секунд соображал стоит ли ему выдавать сходу то, что собирался.

- Короче…- Выдыхал он, как после пробежки на эстафете в честь Дня Победы, согнувшись пополам. - Я навел справки… Она же никаких лекарств не принимала,.. но на прошлой… неделе… у нее была скорая. Якобы прививку сделать. - Наконец выпрямился и развел руками от возмущения: - Прививку! Нет, ну ты понял? Все же наши в курсе, что мы тут ничем не болеем! Ясень пень, кто за этим стоит, но нужны железные доказательства, а скорая - это единственная ниточка.

Мама отвернулась к окну, незаметно вытирая глаза, и сказала, обуздав как-то дрожь в голосе:

- Не знаю, о чем вы, но давайте оставите это дело полиции? Я вас очень прошу. Тема, повлияй на друга.

- Колян, - вступил я, - ну, правда, может не стоит?

- Дык это ж вызов! - чуть не криком запротестовал Колька. - Как ты не понимаешь? Всем нам! - Глазки его забегали, он стал притопывать ногой - так всегда делал, когда что-то соображал на ходу. - Это должно быть что-то такое… на первый взгляд безвредное… как яд Парацельса.

- И как умирают от этого яда? - поинтересовался я.

- Долго и мучительно, Тём. - Колян прищурился и повторил свой вердикт в глубокой задумчивости: - Долго и мучительно…

- Тоже мне, - махнула мама рукой, снова отвернувшись к окну. - Я вон живу так и ничего.

В дверь постучали. Мы с другом переглянулись. Кто бы это мог быть?

Заглянул Сергей Викторович, поманил меня и дверь закрыл.

Опекун новоиспеченной деревенской ведьмы ждал меня на улице, покуривая и сплевывая под ноги. На дороге стояла Нива.

- Переночевать? - попытался угадать я.

Он покачал головой:

- Мне нужно уехать.

- А я при чем?

И тут он начал меня просить присмотреть за Ромашкой, мол она ему очень дорога, а та только мне и доверяет. Винокуров замышляет недоброе и нужно, чтобы кто-то был постоянно недалеко, а лучше рядом. Тра-ля-ля, тополя, вот такая кутерьма. Ага, вот как значит все повернулась. Сначала: Тема, будешь хранителем и рот закрой, никто тебя не спрашивал, а теперь значит: Тема, побудь рядом, мне нужно на кого-то опереться. Вон оно как. Да вот только это в мои планы не входило и можете передать своей подопечной, что всякие постреливания глазками и прикосновения “как бы невзначай” на меня не действуют. А вслух произнес:

- Поменьше нужно всяким школьным характеристикам верить.

- Да при чем тут… - Опекун вдавил окурок в снег. - У нее нюх на людей.

- Нюх? - переспросил я, хохотнув в душе: не рановато ли она повадки бабки переняла? - На людей?

- Да. Не слышал о таком? Но не только на людей. И не только на живых.

- А еще на кого же? - Даже интересно стало.

- На все, - вполне себе так серьезно ответил Сергей Викторович. - Так что не советую с ней хитрить или еще что.

Он еще помялся на месте, не зная, что сказать, а я думал: раз ты так переживаешь за нее, чего ж уезжаешь? Остался бы и сам присматривал. Нашел на кого спихнуть ответственность. Что-то мне вовсе не хотелось начинать понимать взрослых.

- Это даже хорошо, что вы уезжаете, - буркнул я, надеясь, что не перегибаю палку.

- Почему?

- Бабка Аксинья перед смертью пальцами показала, что еще двое умрут. Один уже готов. Так что лучше от этого места держаться подальше.

- Теория, что надо, - похвалил Сергей Викторович и непонятно было: обиделся ли он на мои слова или просто подшучивает. - А что если бабка показала не двойку, а букву?

- Какую букву? - не понял я, смутившись.

- Как какую? Ту самую. - Он протянул руку, завидя, что я уже начал мерзнуть в одной рубашке. - Ну что, бывай?

Рука его была липкой и теплой.

Как же это мы сразу не догадались?! Буква ”V” - Винокуров! Она указала на убийцу! Вот Колян обалдеет.

На входе в комнаты я с ним и столкнулся.

- Ты придешь? - спросил он.

Я посмотрел на маму, а она отвела взгляд. Обуявшее меня волнение быстро утихло. Колька подождет и до завтра. Это терпит.

- Нет, - мотнул головой. - Пожалуй, сегодня дома останусь.

- Точно?

- Ага.

- Ну, тогда пока.

- Давай.

Мама уже надела носки и любовалась ими, вытянув ноги.

- Смотри. Я теперь только в них ходить и буду.

Я улыбнулся:

- Тебе идет.

- Иди ко мне. - Она похлопала по коленям. По привычке. Так всегда делала в детстве. Помню, забирался на мамкины коленки и прижимался к ней, выслушивая ее жалобы на жизнь и работу.

Я подошел и пристроился на полу у ее ног, а она положила руку мне на голову и стала приговаривать:

- Я ведь правда очень-очень хочу завязать. Ты мне веришь?

Губы слиплись. Зачесался нос.

- Да. - А у самого сердце разрывалось. Конечно, я хотел в это верить.

- Ты у меня такой большой уже вырос. Как же быстро…

Я не хотел в тот момент думать ни о том, что будет завтра, ни о том, что может быть лет через десять, я просто пытался впитать эти стремящиеся растаять минуты как можно глубже, чтобы они запечатались внутри на как можно долгое время.

Но со следующего дня в деревне стали появляться люди, вынюхивающие все обо всех, - сценаристы, так мы их прозвали.

***

Да, война с экстрасенсами началась с появления сценаристов, а закончилась у дома Ромашки уже в конце апреля, когда весь снег сошел. Влажная земля мягко пружинила молодой травой. Я стоял в сапогах, узкой тельняшке, надетой наизнанку, и грязных спортивных штанах. В руках - жоркин обрез, а на мушке большой желтый грейдер. За рулем сидел Винокуров и зло подгазовывал, пытаясь меня напугать и заставить отойти. Он хотел снести дом “к чертовой матери”. Теперь барин был уверен, что именно пристанище потомственных ведьм является препятствием на его пути к завладению Ольшанкой, что вся эта “потусторонняя нечисть” берет свое начало отсюда. А я не мог этого допустить. Просто не мог.

Но обо всем по порядку.

Маришка оказалась на редкость дальновидным стратегом. Сценаристы шныряли по домам, а люди, наученные новой ведьмой, втирали им полнейший бред и даже соревновались, чья дичь окажется наиболее ценной и попадет в конечном итоге в эфир.

И уже к приезду самой съемочной группы с именитыми экстрасенсами, когда весеннее солнце за неделю растопило почти весь снег, эти прохиндеи знали каждую собаку в подворотне. Да вот только ни одна шавка на их призывы не откликалась, потому что и с поведанными “по секрету” кличками их тоже запутали.

Единственным “чистым” домом, как оказалось, была вполне себе сносная постройка, обложенная серым кирпичом, где когда-то жил Пантелей по кличке Чапай, герой войны, ветеран труда и… большой ненавистник всего живого люда. Достаточно было упоминания того факта, что под полами дома покоились останки как минимум пятнадцати трупов, чтобы обходить дом за квартал, но докладывать о том сценаристам было строго настрого запрещено. Поэтому секрет единственного дома, который подошел бы под описание “безопасный”, чтобы использовать его в качестве стоянки съемочной группы, Степан, наш дородный мужичок с костылем и самым внушающим доверия видом, открыл только после двух бутылок самогонки под богатый закусь и звонкого оповещения о зачислении пяти тысяч на карту. Местных-то, понятное дело, отваживало от посещения дома множество других примечательных особенностей, о которых телевизионщикам суждено было узнать на своей шкуре.

На Степана, кстати, выбор пал после того, как он подозвал к себе девушку-мейкапера из съемочной группы. Она несла воду из колодца и сдержанно отказалась от помощи Лёшки, алкаша, что набивался в подручные всем подряд, лишь бы налили сто грамм на опохмелку.

- Дочка, - нравоучительно пожурил Степан, - никогда больше так не смей делать. Если мужик предложил – пусть помогает. Раз скажешь “сама”, другой, больше он тебе в помощники не напросится, а потом окажется, что ты обязана и воду таскать и дрова колоть - тоже сама.

Уж больно им понравился философски настроенный инвалид, особенно любили они сидеть с ним на лавочке и слушать россказни о временах былых. А Колька в это время проходил с Галкой мимо и орал “Возле дома твоего” под фальшивый бой затертой до дыр гитары. Для атмосферы, так сказать.

- Вот мы, бывало, гонялись по улице… - начинал Степан свою песню. - Помню, зимой тонул в реке, ребята вытащили, просушили, и я домой пошел. Мать с отцом так и не узнали. А как мы тряпки в трубы запихивали соседям, а Чапаю на порог куклу подожженную подкидывали… Эх! А он ведь это… отсидевший за убийство был. Вот мы летели по всей деревне от него потом, а он с топором за нами: «Догоню – бошки поотрубаю, шалопаи!» А сейчас что? Напакостишь соседям – так засудят.

Сидели приезжие с приоткрытыми от щенячьего восторга ртами, а в их не менее распахнутые уши заливались свежие деревенские помои, зачастую придуманные на ходу.

- А Митюха-то, эт который троюродный брат деверя, Верку-то свою и в колодец загонял и поленом бил так, что видит теперь на один глаз, а потом протрезвеет, прощенья попросит, и она его принимает обратно. Вот завсегда и принимает! Так ведь убьет, а на следующий день на могиле плакать будет. И сколько раз ее спрашивали: так доколе терпеть то будешь? Что же это такое сделать надо, чтобы ты его бросила? А она знай свое: люблю гадину.

А еще про Ромашку конечно-же прибалтывали: “Только вы никому! И смотрите по телеку не покажите! Потому что это никто, кроме нее знать не может” (Маришка приказала заучить эту последнюю фразу, как молитву, и вставлять ее везде, где ни попадя. Про всякие покосившиеся могильные плиты, спрятанные фотографии, семейные болячки, подаренные брошки, сдохших на чердаке кошек…

Могло показаться, что наши восприняли это противостояние как развлечение и потешались над экстрасенсами. Так-то оно и было. Но это только благодаря Маришке.

По началу мы с ней продолжали общение в контрах: то я съязвлю, то она горделиво уколет, но буквально через пару-тройку дней я узнал от Галки, что последний Новый год Ромашка проболела у себя в городе и пропустила елку в училище.

Почему-то я решил, что нужно обязательно устроить ей пропущенный праздник. Выбрал самую пушистую ель за дворами, навешал своих любимых игрушек, а вместо звезды нахлобучил на верхушку распечатанное на школьном 3д-принтере светящееся око Саурона. Это после того, как опять же, по наводке Галки узнал я о ведьминских литературных предпочтениях.

Маришке понравилось. Минут десять она молча простояла, просто любуясь деревом. Теть Валя за день до того связала маленькую, с ладошку, игрушку-Хоботка, и вместе с шоколадными конфетами я вручил его принцессе.

- Ну, ладно, я согласен стать хранителем.

- Спасибо. - У нее хватило здравого смысла не ляпнуть: “Я же говорила”.

В тот вечер Ромашка определенно стала бесить меня меньше. Гораздо меньше. И как же сладко она пахла вишней. Морозный воздух трещал и искрился вокруг нас. Принцесса зачем-то сказала, что позаботится обо мне. Я тогда чуть не сгорел со стыда. Но она охладила, свалив в сугроб. И мы смеялись. Громко и так естественно, что захотелось, чтобы этот вечер не заканчивался никогда.

Я даже сходил потом к Улюляю, хотел разузнать о тонкостях хранительства. Раньше не решался: а вдруг он обижен? Я вроде как отобрал почетную должность. Но дед Семен встретил меня как своего коллегу, напоил чаем с медом, но рассказать что-то по существу так и не рассказал. “Кушац-то он цам покушаец. Бубит, тоб ца ушкой поцухали. Ити к нему. Смело ити. Он сё-сё тебе сам наутит.”

“Пень трухлявый”, как звала его мама, пожелал удачи и проводил меня глубоким бесхитростным взглядом.

А мама больше не пила. Держалась уже пару недель. Не рекорд, но давненько так долго не видел ее трезвой. Приду - то пироги уже поджидают, то пицца. И все по рецептам теть Вали, соседки. Дружные они стали.

Шли погожие весенние деньки. Снег таял, оголяя целые пласты чернозема на огородах. И вот, одним туманном утром в деревню прибыла съемочная группа знаменитого телешоу про экстрасенсов. И беззаботные шуточки со сценаристами как рукой сняло. Никто без особой на то причины на улицу даже нос не высовывал.

Приехали на трех микроавтобусах. Встали на въезде в деревню. Какая-то женщина в строгом костюме, по видимому руководитель группы, долго общалась с теми, кто собирал про нас информацию. Снимали крупные планы, запускали дрона. Потом один из автобусов уехал в сторону кладбища, а два других подкатили к дому Чапая.

Самого виновника торжества Винокурова нигде не было видно. Мы затаились у Кольки и ждали.

- Вон смотри, - шептала Галка, показывая в окно на фигурки людей, высыпавших из автобусов. - Вон длинный такой, тощий, потягивается, это Александр Шепс. А рядом его ненаглядная из Эстонии. А этот вон поссать побежал… как его… но он вроде из другой битвы… Гецати! Во! Походу это битва сильнейших будет. Интересно кто там еще…

- А ты, смотрю, разбираешься, - ухмыльнулся я.

- Да маман смотрит, и я подсела.

- Чего ты оправдываешься?

- Да больно надо… Гляди-гляди! Елена Голунова! Мама по ней тащилась. Самая сильная ведьма Сибири…

- Интересно,- задумчиво протянул Колька. - они все помрут у Чапая или кто-то выживет?

Галка пихнула Коляна в бок.

- Ставлю на этого обоссанца, - заявил Жорик. - Триста рублёв! Он смогёт до рассвета дотянуть.

- Ничего он не смогёт! - Колян всегда охотно поддерживал спор на деньги. - Все сгинут!

- А пойдемте вечером да глянем, - предложил я.

- А пойдем! - подхватили ребята, а Галка отказалась.

Весь день по два-три человека телевизионщики шатались по домам, но никто их не пускал. Кто-то ходил с крутящимися проволоками, кто-то танцевал или жег в тарелке бумагу - все это снимали и обсуждали. Даже лазили по заброшкам, пока один из ясновидцев не проткнул себе ногу ржавым гвоздем. Засуетились тогда, забегали. Минус один экстрасенс.

Группа из четверых храбрецов во главе с оператором попытались штурмовать дом Ромашки, но метров за двести до него у всех скрутило животы и, проблевавшись, они вернулись к своим. Наверняка спишут на испорченный завтрак.

После обеда подъехал джип Винокурова. У барина взяли интервью, пощупали за руку, укололи иголкой. Что-то то такое про него сказал Шепс, от чего чиновник удивленно вытаращился и стал нервно поглаживать свою собачонку.

- Откуда вы это знаете? - озвучил за Винокурова Жорик. - Это же никто, кроме меня и моей лапули не знает!

Так мы и проторчали до вечера. А с наступлением темноты, когда прошел примерно час, как экстрасенсы, операторы с аппаратурой и ведущие с гримерами завалились внутрь дома Пантелея, мы бывалыми разведчиками прокрались к окнам самого жуткого в нашей деревне жилища.

В доме во всех комнатах горел свет. Меня слегка потряхивало. Экстрасенсов даже было немного жаль.

Взяв себя в руки, я приблизился к окну. Штор не было. Обстановка в комнате прекрасно просматривалась. Старинная мебель. Мощные серванты с хрустальными наборами, черный шкаф, стулья, как из музея… И совершенно никого… Пусто. Сердце, до того взволнованно колотящееся, стало стучать размереннее и сильней.

У тут мой взор уткнулся в противоположное окно, через которое в сумерках просматривались очертания надворных построек. С той стороны кто-то подошел и, приложив, как и я, руки к стеклу, стал всматриваться. Вздох мой застрял где-то у ребер и заинел. Сглотнул, моргнул и, резко вздрогнув, я отпрянул. Потому что смотрел на самого себя.

Колька схватил за рукав, не дав мне упасть. Меня затошнило, а кровь отхлынула от лица.

В этот момент на крыльцо выскочил совершенно голый Шепс и, перемахнув через две ступеньки, кубарем свалился в заросли крапивы, откуда хрипло и измученно кричал: “Настоящие! Они настоящие!”

Мы спрятались за изгородью, увитой плющом.

Дверь мотало так, будто ее, бедную, хлестал ураган, хотя на улице стоял полный штиль. Как загнанный дикий зверь шипит и клацает зубами, так и она скрипела и стучала, вселяя в наши души жуткий призыв войти.

Экстрасенс стих, свернувшись калачиком, и просто подвывал из крапивы в такт двери.

- А где остальные? - шепотом произнес Колька. - Туда же человек двадцать зашли.

Мой язык, казалось, онемел, и я сам-то с трудом поверил, что вслух озвучил:

- Я войду. Гляну.

- С ума сошел? - Колян и Жорик держали меня с обоих сторон, но я уже стоял на пороге, а дверь внезапно перестала хлопать.

Шепс выбрался из крапивы и на четвереньках, припадая на одну руку, пополз к дому. Иногда его скрючивала судорога, тогда он извивался змеей и зло шипел. Когда я уже собирался ступить внутрь, он начал отдирать доски от завалинки.

Было стойкое ощущение, что шагаю я в полнейшей темноте, хотя горел яркий желтый свет от лампочек. Половицы красиво поскрипывали под ногами. У меня дома они скрипели противно, раздражающе, а тут… заслушаешься. Словно музыка. Из крыльца через открытую дверь я попал в просторные сени. Вдоль стены свалены поленья, плетеные корзинки и банки, полные паутины. Впереди раскрытая дверь во двор, справа - в комнаты. Обстановка та же. Может, все сбежали через заднюю дверь? Рука, все так же инстинктивно шарящая в поисках невидимых преград, дрожала.

На табуретке стояла камера. Кабель от нее вел в комнату, где был подключен к ноутбуку на пыльном столе. На экране проигрывался ролик.

Они голые - вся съемочная группа - и, выстроившись в смиренную очередь, спускаются друг за другом в открытый подвал. Головы виновато опущены. Руками кто-то прикрывает наготу, а кто-то лицо. Жуткое параноидальное действо, похожее на обряд. Это продолжается пару минут. Последний закрывает за собой дверцу и, прежде чем окончательно скрыться за ней, долго смотрит в оставленную щель. Запись прерывается и начинается сначала.

У меня зашевелились волосы на голове. Как только я заметил на полу в сенях ту самую дверцу, перед глазами выстрелил взгляд спускающегося.

Рядом со входом в подвал, прямо в стене, в полуметре от пола, была еще одна дверь - массивная и квадратная. Но куда она вела? Это же внешняя стена. Дыхание стало прерывистым. Воздуха не хватало, хоть все двери были нараспашку.

Я почти чувствовал, как под полом что-то упирается в доски. Проходить рядом с местом, куда спускались обреченные, было невообразимо жутко. Тянуло открыть дверь в подвал, но я потянул за ручку дверцы в стене. Та не поддалась. Пришлось приложить усилие. Складывалось впечатление, будто ее кто-то придерживал снаружи. Обычные двери потянешь, и они открываются, а эту пришлось тянуть до последнего. Отпустишь - и захлопнется, как на пружине.

Свет померк, и голова закружилась, когда я ее все же открыл. Я оказался на чердаке своего дома. Вот и банки с соленьями - стоят у моих ног. А внизу вешалка с одеждой, и мама сидит за столом.

- Нашел? - спрашивает и задирает голову вверх, на меня. - Там на крышке подписано должно быть: “Абрикос”.

Сердце мое, до того спрятавшееся где-то глубоко, внезапно отпускает. Мамин голос прогоняет все тревоги.

Я спустился по лестнице, глубоко вдохнул и протяжно выдохнул, прогнав все мороки дома Пантелея.

За окном уже была глубокая ночь. Усталость накатила с головой, и я завалился спать, пожелав маме приятных сновидений. Последнее, что я почувствовал в тот день - нежный поцелуй на лбу, а утром меня разбудил грохот и лязг тракторных гусениц.

И вот я стою, заслонив собой Ромашку и ее дом с покосившейся синей дверью, целюсь в Винокурова, стою и понимаю, что не сойду, даже если грейдер тронется, чтобы взять на слабо. Скорее выстрелю, чем сдамся.

Винокуров нервно газанул, еще раз предупредительно просигналил и позволил машине сдвинуться с места. И вдруг ковш замер в сантиметрах от моего лица. Я зажмурился на пару секунд. Мотор взвыл напоследок и заглох. Довольный барин спустился из кабины.

Сзади подошла не спеша Маришка и положила мне руку на плечо. Я опустил оружие.

- Тёма, - попросила она, - проводи его пожалуйста в Ольшанку. Он победил.

- Но… - начал было я, растерявшись.

- Пожалуйста. - Нежные, сладкозвучные нотки вишни. - Доверься мне.

Было в ее голосе что-то, чему невозможно возразить и что-то звучащее не так, как мы слышим. Она сказала: “Он победил”, а я услышал: “Это мы еще посмотрим”.

Путь на Ольшанку недолгий, но для такого, как Винокуров, дорога должна была стать испытанием на выносливость. Я зашел домой, захватил рюкзак. Мама нервничала и прятала взгляд. Выпила?

- Все нормально?

Она кивнула и отвернулась к окну. Но запах не утаишь, в воздухе витал едкий аромат бормотухи. А я было чуть не поверил, что продержиться дольше. По идее-то какая разница: неделей раньше или позже? Просто в душе я прятал маленькую надежду совсем на другое: на то, что бросит совсем.

- Я скоро. Нужно до Ольшанки сгонять.

На соседском дворе я нашел три увесистых булыжника, запихал их в рюкзак и протянул ношу барину.

- Что это? - скривился он.

- Так надо. - Наверное, могло сойти за розыгрыш, но я не шутил. - Ритуал.

Винокуров нехотя закинул рюкзак на спину и, тяжело вздохнув, последовал за мной. Уже метров через двести белая рубашка стала серой и мокрой, и толстяк еле передвигал свою тушку. Пройдя по броду через ручей, мы начали затяжной подъем по склону к лесу. Барин постоянно переспрашивал, точно ли нужно тащить эти камни с собой, и не мог бы я сам их донести, не развожу ли я его. А можно ли что-то другое, полегче? Я игнорировал его стоны и просто шел дальше.

Когда мы зашли в тень лесной чащи, я дождался запыхавшегося вельможу и дал ему время передохнуть.

- Вас всех посадят, - вытерев пот с лица воротом рубахи, начал он. - Всех до единого.

- За что это? - Я почесал подбородок, старательно изображая безразличие к его словам.

- А ты не в курсе еще? Прохиндей… - Винокуров сплюнул в траву. - К старикам я уже заезжал, следующим будет звонок в полицию. Пятнадцать трупов! Вам с рук это не сойдет…

- О чем вы? - я изрядно напрягся, услышав его обвинение.

- Утонули в погребе! В доме, куда вы их подселили, - пятнадцать человек, как сельдь в консервной банке, один к одному, штабелями, голые, синюшные. Я там весь завтрак выблевал!

Я не на шутку разволновался, но виду не подал.

- А чего сразу ментов не вызвали?

- Не твоего ума дело. Вызову. За все ответите.

Я наигранно усмехнулся:

- Думаете, кто-то поверит, что это мы их там утопили? И кто же по-вашему пятнадцать здоровых мужиков и баб завлек в погреб? Я? Или девяностолетние старики?

- А может и ты. - Винокуров сморкнулся. Дыхание восстанавливалось. - Накачал их наркотой какой-нибудь - делов то.

Меня аж передернуло из-за его предположения:

- Это вы там у себя в городе всякой дурью маетесь и травитесь, а у нас чисто, и любая экспертиза это подтвердит. А вот киношники ваши может набухались коньяков там или вискарей, стали снимать эксперимент какой эзотерический, да что-то и пошло не по плану. Несчастный случай!

- Да кто вам поверит?! - пренебрежительно съязвил барин.

- Да уж а в то, что их дом убил, конечно поверят. - Мне надоела эта болтовня с обвинениями, и я пошел по тропе, уводящей в глубь леса.

Мысли о трупах в подвале Чапая так и лезли в голову. Сами виноваты. Нечего было к нам лезть. Но это не успокаивало. Людей, конечно, жаль. А виноват Винокуров и никто другой. Это он их привел.

С приближением к Ольшанке Винокурова стало потряхивать. Его пару раз рвало, а жалобы на головную боль и усталость неустанно лились из поганого рта. Без меня он бы загнулся уже тут, но хранитель может привести в Ольшанку любого постороннего человека.

Деревья стали выше, частенько попадались гиганты сосен с гладкими стволами. Что-то из растительности я не встречал нигде, кроме как в этом месте - с удивительной формой листьев и длинными рыжеватыми иглами.

Вскоре мы вышли на каменистый берег ручья в ложбине, поросшей сочной травой. Дальше простирались заросли молодняка: невысокие ели и березки.

- Это место называется Камушки, - пояснил я прислонившемуся к дереву Винокурову. - Там выше, в лесу, исток родника. Камни можно выложить здесь.

Барин сбросил рюкзак и опустился на колени.

- Мы пришли? - Он тяжело дышал и на четвереньках полз к воде. - Мы в Ольшанке?

- Да. - Я и сам с трудом верил, что лично привел злейшего врага в наше тайное место.

Винокуров жадно пил из ручья и не менее жадно озирался по сторонам.

- Как же долго я ждал этого, - бормотал он. - Теперь-то я тоже болеть не буду и простатит мой пройдет… Вот тут расчищу и поставлю базу по розливу воды.

- Пустая трата времени. - Я важно сложил руки на груди. - Вывезете воду подальше, и это будет обычная вода.

- Тогда построю санаторий прямо тут! - не унимался барин. - От желающих отбоя не будет!

Нужно было действовать дальше, иначе он так и будет топтаться на одном месте и представлять себе невозможное. Я подхватил рюкзак и подошел к Винокурову.

- Выложите камни по одному. И повторяйте за мной.

Винокуров, сидя на коленях у воды, достал первый камень и в ожидании посмотрел на меня.

- Этот Фрукт, - произнес я, - будет оставаться сухим в воде.

Барин нахмурился, но повторил. После моего кивка, он опустил камень под воду, поднял его и восхищенно протянул: “Сухо-ой!”

- Оставь его. Бери следующий, - скомандовал я. - Повторяй: эта Ленточка будет дымить три дня и три ночи.

Как только барин с округленными от детского восторга глазами воспроизвел фразу и положил камень, тот стал источать еле заметный дымок, будто прел на солнце.

- И последний… Этот Воробушек через неделю зацветет и будет цвести целый год.

- Чудеса, - выговорил пораженный барин, отложив в сторону последний камень. - А если бы я сказал: этот кучерявый превратит воду в вино? Сделает?

- Он сможет. - Я развел руками. - Но вот захочет ли…

- В смысле? - Барин мотнул головой, словно хотел сбросить наваждение.

- Нужно понимать природу, сущность этого ритуала, - попытался объяснить я. - А вдруг он был трезвенником?

- Кто? - Винокуров ошарашенно уставился на меня.

- Кучерявый.

- Ты мне мозги не пудри!

- Даже не думал. Я хочу, чтоб вы раз и навсегда запомнили: Ольшанка - это нечто большее, чем родник с целебной водой. Здесь нельзя строить ни заводов, ни санаториев. Это место уже имеет предназначение и другому не быть.

Я очень старался, чтобы мой голос звучал как можно убедительней, но Винокуров все крутился по сторонам, потирал руки и видимо соображал, где и что разместит. Понятно: он не изменит своего решения, что бы я ни рассказывал. Его душа настолько прогнила мечтой об обогащении, что смысл жизни для него изменить уже никому не под силу. Даже волшебству.

- Так дело не в доме Сисюньи? - выдал он, словно Америку открыл.

- Нет.

- Тогда в чем же?

- В изгоях. - Я указал в чащу леса, потому что Хоботок был уже здесь.

Барин обернулся да так и остался сидеть, только рот его все больше открывался от увиденного, а голова задиралась все выше и выше, пока он чуть было не кувыркнулся назад.

Хоботок был великим и огромным в размерах изгоем, самым крупным из тех, о ком мне рассказывали. Его громоздкое, волосатое тело походило на тело мамонта, только сильно вытянутое, а маленькая головка с чудесным розовым хоботком пряталась в самых верхних ветках кроны деревьев. Толстыми, короткими ногами он топтался на месте, от чего медленно покачивался, глядя на нас сверху.

- Что это?.. Как это? - выдавил пораженный Винокуров. - Как вы его прячете?

“Давай, - мысленно убеждал я Хоботка. - Ты сможешь”.

Барин между тем стал пятиться назад, так же на четвереньках, боясь подняться и все время приговаривал:

- Я всем расскажу… Полиции… В министерство… обязательно. Они разберутся, что вы тут творите, какие эксперименты и опыты… вас тут быстренько прикроют…

“Ты сможешь, Хоботок. Это твой шанс. Избавь этот мир от ничтожества. Дома ты не смог и вина загнала тебя сюда. Сделай это и ты вернешься”.

Изгой не слышал моих мыслей, но я… я слышал каждую его эмоцию.

Хоботок тревожно протрубил, вытянув длинный нос, и развернулся к убегающему человеку. Ему хватило одного шага. Деревья натужно заскрипели, пропуская огромную тушу зверя. Над Винокуровым нависла тень. Он споткнулся и упал, закричал, прикрываясь руками, пытался отбрыкиваться, но тяжелая подошва ноги Хоботка накрыла барина, оборвав предсмертный визг.

Я отвернулся, когда захрустели кости, а когда посмотрел вновь, Хоботка уже не было. Лишь круглые поляны выпрямляющейся травы напоминали о гигантском изгое, а успокаивающее журчание воды смывало дурные помыслы, освежая память.

Вдруг из-под примятого лопуха донесся шорох и стон. Я подошел и убрал лист. На траве в позе зародыша лежало удивительное существо. Нежное свечение исходило от хрупкого, почти человеческого тельца, но гораздо меньшего, словно детского. Почти человеческого - если бы не его прозрачность. Сквозь кожу - если она вообще была - просвечивали мутные мешки, в которых пульсировали внутренние органы. Множество кровеносных сосудов испещряли новоявленного изгоя, а внутри головы покоился большой и развитый мозг. Мутные веки дрогнули, вспыхнули большие, глубокие синие глаза, куда больше и глубже человеческих. Конечность с тремя длинными пальцами отслоилась от тела и потянулась ко мне.

Переполненный ликующим волнением, я приподнял его за невесомую голову.

- Ты… - Что же его спросить? Как ведут себя хранители при встрече изгоя? - Ты говоришь?

Существо было слабо, но функции организма потихоньку восстанавливались. Это было заметно по ускоряющемуся потоку темной жидкости по венам, шевелению краев некоторых органов - они будто приспосабливались к новым условиям. Кожный покров стал более плотным и тусклым.

Изгой кивнул.

- Где я? - сорвалось с тонких бледных губ. Голос странный, совсем не детский, да и человеческим его назвать было нельзя, звучал он с почти осязаемыми оттенками и запахами.

- Ты в безопасности. В другом мире. Ты помнишь, почему попал к нам?

Взгляд его затуманился после моего вопроса. Нужно было поддержать его, сделать так, чтобы он не испугался, но и не навредил ни себе, ни нам. Обычно изгоев гонит чувство вины. Они перерождаются в Ольшанке, опустошаясь, возможно, несут наказание за грех, свой или чей-то. Всегда по-разному.

- Мне нужно научиться жить без Изморози, - поделился изгой, полностью расслабившись.

- Мы научим тебя, - пообещал я и улыбнулся гостю. Вроде бы получилось. Я смог.

Сбегав по-быстрому к ручью, я набрал в ладони воды и напоил гостя. Ему стало заметно лучше. Он приподнялся и сел, облокотившись о высокую траву. Его тело двигалось изящно и легко.

- У тебя есть имя? - спросил изгой.

- Тёма, - я расплылся в глупой, детской улыбке, как первоклассник впервые получивший “отлично”. - А у тебя?

- Метелица.

Как же мне хотелось в тот миг бежать со всей дури в деревню и рассказать всем о новом изгое, и в первую очередь маме и Маришке. А потом, конечно же, друзьям и Улюляю. А уж Колька-то как обзавидуется. Все проблемы как-то сразу отошли на второй план. Но сначала я дождался, когда Метелица окрепла и сама отпустила меня.

Несся я домой, как влюбленный болванчик.

Выскочив из леса, я врезался в толщу влажной жары. Парило как летом. От небольших островков снега, что еще попадались в овражках по пути на Камушки, и след простыл.

Бежать в сапогах было тяжело, поэтому я их резво скинул и запомнил место у двух берез. Босиком-то гораздо веселей!

Ворвавшись в дом, я склонился, чтоб отдышаться. После яркого солнца глаза в момент затуманились в полумраке комнаты. За столом и у плиты - никого. Поднял табурет, валяющийся у печки, придвинул его к столу.

- Мам?

Тикали часы. Исправные, но неправильные. За окном, громыхая плохо прикрученным багажником, проехал на велосипеде почтальон.

Я развернулся, чтобы выйти и покричать на дворе. И тут заметил полосатые носки, висящие среди одежды. Я встал как вкопанный. Дотронулся до носка пальцем и сразу отдернул руку. Сердце скрутило щемящей болью. Я поднял глаза и увидел черноту открытого прохода на чердак, а там…

Не помню точно, кричал я или выл, но выйдя на улицу я упал плашмя в ароматную траву и лежал так долго лицом к земле. Иногда замечал, как пробегали мимо соседи, заходили в дом, а выходили, охая и требуя валидола. Оказалось, что я сразу снял маму и положил на пол, но это как-то вылетело из головы. Хотя нет, ощущение того, как обхватываю ее, родную, любимую отпечаталось надолго. Все-таки не осилила жить вот так… А если бы не вина передо мной?.. Столько всего лезло в голову ненужного, отравляющего опустошенное сердце.

Больше никто не ходил и не охал. На лавочке, под которой остался еще клочок снега, сидела Маришка и звала меня к себе. Вот только это была лавочка под дубом возле дома Ромашки. Я, помедлив немного, сбитый с толку, подполз к ней и прижался к теплым, нагретым солнцем, ногам. Ее пальцы блуждали в моих волосах, успокаивая.

- Какой же ты у меня уже большой, - говорила она. - И все никак не научишься жить после смерти мамы.

Слова больно кололи, но я не противился: голос Ромашки растворял страдание, будто я не только что нашел мать повешенной, словно было это давно.

- Хочу, как Метелица, - прошептал я свое желание, - стать изгоем и уйти в другой мир, чтобы меня научили.

- Так и есть, Тёма, - Маришка нежно гладила по волосам. - И я жду, когда же ты вернешься ко мне из своего путешествия. У этой самой двери ты стоял, потерянный, прошлым летом, сразу после смерти мамы. Так начался твой путь. Тут он и завершиться. Все будет хорошо, поверь мне.

Конечно, мне хотелось в это верить.

В тот момент я гнал прочь мысли о том, что будет завтра, или о том, что может быть лет через десять, я просто пытался найти место тому, что уже случилось в прошлом и сложить эти минуты, стремящиеся затенить настоящее, как можно глубже. Чтобы освободилось время для света.

Она встала и взяла меня за руку. Подвела к синей с облупленной краской двери.

В памяти всплыл день, когда я уже стоял вот так же, но один, и хотел даже войти, но Аксинья отговорила. Но когда это было? В чьей жизни?

- Заходи, - говорит Маришка. - Не бойся.

Видя мое смятение, она объясняет:

- Тому, кто занял свой уголок здесь, - кладет руку себе на грудь, - найдется место и в моем доме.

Смятение прошло, и я вижу, как страх исчезает, а океан становится прозрачным.