Друид

Глава 1

I

Встречаясь со мной, незнакомые люди спрашивают: «Кто ты?». Тогда я отвечаю загадкой.

Я друид человечьих душ. Коллекционер историй. Вокруг нас люди, но ко мне приходят деревья. Скинув шелуху реальности, обнажают суть. Эти деревья умеют ждать так, как не умеет ни один человек, и умирать так, как не умеет ни один человек, — молча, до конца, без надежд на глупости вроде волшебства. Чаще всего эти деревья страдают от боли. Изъять гниль до того, как она разрушит саму жизнь в сердцевине, — моё призвание. Этим немилосердно и занимаюсь. Моё немилосердие — в ремесле «слушать».

Я друид человечьих душ. Персональный плотник — собираю по щепке, по годичному кольцу, по морщинкам в коре человеков, чтобы потом выпустить в тихий сад светлого будущего. А их истории всю жизнь потом ношу в себе, как носят в кармашке у сердца окаменевшую холодную косточку.

II

Был дуб.

Он вырос большой и сильный на самой окраине древнего леса. Настолько древнего и известного, что имя того леса гремело в умах (почти Ротенберг). Впрочем, рос тот славный дуб на окраине — там, где прочие деревья уже отступают перед полями хлеборобов, презрительно взирая на медь их нищенских посевов. Дуб не взирал. Он был рубаха-дуб — каждому по нраву и для каждого найдёт доброе словечко. За это красавца полюбили все, даже мать-земля. Подарила ему земля огромную шелковистую поляну — исполненную медоносными цветами и всем, что нужно для длинной счастливой жизни. От маленького озера, вокруг которого порой любили резвиться оленята, до непоседливого ветерка, заглядывающего каждый день преимущественно по утрам.

Однажды я видел эту поляну. Она была похожа на раскрытую шкатулку, в которой лежит полудрагоценный опал. И на большой загородный дом была похожа тоже, но тут уж каждый сам решит, на что он смотрит.

Однажды дуб встретил ту. Точно не вспомню, как её звали. В моих записях она так и осталась — «Та». Иногда мне кажется, что у неё не было имени, а было только намерение.

Та самая сказала, будто полюбила. И дуб — который до этого знал только тяжесть одиночества листвы, которое, будь оно хоть трижды схвачено резинками для денег, остаётся лишь листвой и одиночеством, — поверил. Он не сомневался, когда отдал ей свой золотой жёлудь. Тот, который появляется в жизни дерева лишь единожды и не знает повторенья.

Никогда.

Знаете, деревья не отдают золотой жёлудь по расчёту. Деревья вообще не умеют считать. Они умеют доверять без мысли о том, что станется потом. Потому дуб и просчитался.

Ведь Та — деревом не была.

III

В другой части того же самого леса в пределах третьего транспортного кольца росла Осина.

Осина редкого сорта. В отличие от своих сестриц, эта была слишком мягка, слишком податлива. Кто-то сказал бы: доверчива. Из такой не получится смастерить славный лук. И посох для дальних странствий из неё выйдет никудышный. Зато из нежной коры её добрый хозяин мог бы сплести прекрасные лапти. Из тонких веточек — соорудить плетень, который десятки лет не познает гнили, послужит верой и правдой. Что же касается изящного ствола, тот вполне бы сгодился, чтобы поставить сруб дома, которому по силам простоять сотню лет. Отвечая на любовь любовью.

Не светская львица, но славная дама.

Увы, беда всех мягких деревьев — они не умеют быть бесполезными. Всё время ищут, кому бы отдать свою мягкость. Часто вручая её не тем.

Вот и молодая красивая осина выросла в месте совершенно неподходящем. Не посчастливилось ей оказаться на участке того, который когда-то хоть и сам высадил саженец, но нуждался совсем в ином дереве. Быть может, вовсе мечтал о берёзе.

IV

А дуб тем временем жил, окрылённый своею незыблемой древесной любовью.

Та, которой отдал золотой жёлудь, тоже сделала вид, что счастлива. Возможно, какое-то время так и было. Я не стану утверждать, что она лгала с первого дня. Люди редко лгут с первого дня; они всё-таки начинают с правды, это потом правда устаёт и уходит, оставляя вместо себя привычку, которой становится скучно.

Спустя сколько-то лет Та высадила в корневище дуба свежую поросль и сказала, что это его и её дети.

Дети действительно были её. Такие же ловкие, острые на язык, игривые. И листья у них были почти как у дуба. Очень похожи. Но хотя падуб и дуб схожи названиями — они всё-таки не кровь от крови.

Дуб не был слепцом. Он прекрасно видел, что за поросль укоренилась под его стволом. Но полюбил малышей всем своим сердцем. И ДНК-тест делать не стал, хотя хитрая Ель предлагала. Но разве можно? Ведь эти дети были детьми той, которую он так крепко любил.

Пожалуй, только здесь начинается настоящая история. Не там, где отдают золотой жёлудь. А там, где знают правду, но всё равно любят.

V

И Осина, конечно, любила тоже. Каждой складкой коры, каждой почкой.

Не жалея слов, костерил её тот, кто её посадил. Обвиняя во всём, в чём только мог обвинить. Лихо смешивая правду, полуправду с неправдой. Лихо! Апеллируя к вымыслу и домыслам. Он забрался под самую кору — туда, где дерево уже не защищено, где у него только суть и ничего, кроме веры.

«Ты необразованная хабалка. Одеваешься как на панель. Выглядишь просто ужасно. А провинциальный самарский говорок? Кошмар. Друзья издеваются надо мной из-за тебя. Ты моя неудача».

И многие другие слова он говорил.

И сделал так, что сама жизнь несчастному дереву показалась пыткой.

И она поверила ему. Согласилась с тем, что она — Осина — синоним стыда.

Синоним стыда.

VI

Однажды, когда годы расцвета остались в прошлом и Та совсем охладела, что-то треснуло в душе лесного гиганта.

Трещина — она ведь не сразу видна. Снаружи кора, внутри — звук. Глухой, как будто где-то в глубине ствола живое сердце ухнуло, перестав ненадолго биться. Я слышал этот звук. Он похож на то, как если бы уважаемый широкоплечий мужчина на приёме вежливо кашлянул, извиняясь за то, что ему больно.

Дуб глядел на падуб, а видел равнодушие Той и никак не мог смириться. Ужасная тоска сжирала его изнутри, и ничто не могло этого изменить. Ни солнце. Ни озеро с оленятами. Ни дети с листьями, похожими на дубовые.

Между тем скорый на рост падуб размножился, оплёл всё его гигантское тело — так плотно, что на стволе не осталось живого места, и, обнимая названного отца, душил. Зная, что ничего ему за это не будет. Душил. Душил. Душил.

Но что дубу чьи-то ветки? Тьфу. Его убивал не падуб, а мысли о том, откуда тот взялся.

Нет опаснее паразита, чем мысль. Она не оставляет ран. Она метит глубже.

И тогда немолодой дуб попросил, чтобы его начали поливать щёлочью.

Он просил не смерти. Он просил забытья.

VII

А осина в основном трепетала.

Все знают: листочки осины всегда трепещут. Даже в самый безветренный день нет-нет да подрагивают. Никто не знает, что листочки осины трепещут, только если на них глядит человек. Спросите любого не-человека — он подтвердит мои слова. Осины боятся исключительно людей.

Наша же красавица недаром была особенной: людей она не боялась. Страшили её лишь слова того, кого полюбила… Ведь были его слова изобретательно хитры, непередаваемо жестоки. Такие, слышать которые не пожелаешь врагу. Я записывал их в свой блокнот, потому что таково моё ремесло — составлять летопись бед. И я до сих пор не знаю, какие из них были страшнее: те, что говорились громко, или те, что произносились буднично, между делом. «Ты — ничтожество» — как союз для связки слов.

Осина продолжала любить того, кто их говорил. Ей казалось, в них одна лишь правда. И по какой-то необъяснимой причине сама себя винила во всех бедах. Даже когда заболела и стала некрасивой. Даже когда листва вся сошла на землю. «Я сама во всём виновата».

Слепо доверяя той любви, слаще которой ничего не знала, она не слушала никого. Даже мудрого друида. Даже подругу Ель, но особенно мудрого друида, который рассказывал ей про обесценивание, газлайтинг, ограничение — всё то, что её убивало.

VIII

Каждая человеческая история, каждая жизнь похожа на спелый плод.

Например, на сливу — благоухающую и вкусную, висящую на ветке. Людям нравится верить, будто их жизни, да и они сами, — это драгоценные камни. Но нет.

Камни вечны. А люди конечны.

Мгновенны, как сливы.

По ним плачут ивы.

Когда те уходят,

Становясь почвой в корнях.

Ах! Распускаются ранней весной, завораживая взгляд. Манят, отцветая. Плоды уникальны: никогда не встретишь двух одинаковых. Но минуло лето — ничего не осталось, кроме косточки. История человека канула в Лету. Был он и нету.

Ведь далеко не каждая косточка прорастёт.

Я рассказываю это не для того, чтобы кого-то расстроить. Я рассказываю не о людях даже, а о деревьях. Они ведь тоже были плодами, которым посчастливилось.

Посчастливилось ли?

IX

А дуб с каждым днём всё больше тянулся к солнцу.

Но не для того, о чём вы подумали. Он протягивал могучие ветви и молил солнце лишь об одном: чтобы оно их опалило. Сожгло в зенитном свете. Испепелило огненными стрелами своими.

Он принялся звать корнями червей — и черви пришли. Эти всегда приходят, приносят с собой всякое в пакетиках, особенно если зовут их достаточно громко. Черви размножились в корнях, пожирая дуб изнутри, — а он рад, благодарил за услугу, раз щёлочь не помогает.

Лишь единожды, страшно стесняясь и ёрзая, он сказал при мне слово «яд», но тут же поспешно исправился на «щёлочь», ведь «щёлочь» нейтральнее. Она — как алкоголь для людей: легализованный яд, пролонгированное самоубийство, одобренное к продаже повсеместно.

И вот спустя ещё какое-то время Дуб впервые сказал мне, что готов.

Он сказал: «Знаешь, порой в деревья бьют молнии. Но, конечно, очень выборочно: только в самые сильные, крепкие и высокие стволы. Слабых молнии обходят стороной. Как думаешь, я ещё достаточно крут, чтобы пустить молнию себе в висок?».

Тогда я понял: это почти финиш, вот-вот и всё.

Записал это в блокнот, хотя руки дрожали, почерк вышел как у терапевта, а ведь я не терапевт. Я записываю, потому что таково моё ремесло. Я — друид человечьих душ. Конструктор на пепелище былого. А он дуб, который всего-то и хотел быть кому-то на самом деле нужным.

X

Осина уже почти не распрямляла спину, всё больше роняла плечи.

Почти так же редко, как получают молнией в крону, деревья самостоятельно падают наземь. Корневище держит очень крепко. Но кажется, осина замыслила именно это. И в последние наши встречи так низко опускала голову на лебединой шее, к былинкам веточек-рук, что почти уже не разгибалась над землёй, к которой отчаянно стремилась.

И мне, друиду, сделалось ясно, куда она тянется, куда стремится.

Тоже в небытие.

XI

Когда мы с Дубом встретились в предпоследний раз, он почти уже закончился.

От мощного, красивого, сильного дерева, которым восхищались все на окраине древнего леса, почти ничего не осталось. Усох. Скукожился. Кора покрылась ужасными сочащимися морщинами, и в этих морщинах стояла тёмная влага, похожая на слёзы, которых, впрочем, никто от него не видел.

Та же, которой достался его золотой жёлудь, делала вид, будто ничего не происходит. Почти не возвращалась из-за границ, да и жёлудь давно потеряла. Грош цена. Нелепица. Не жалко.

XII

Я друид человечьих душ. Немощный летописец. Кто-то по ошибке выдал мне посох из стали вроде авторучки — совсем нерабочий. Жаль, ведь оттого моё волшебство ограничено. Я могу войти в лес и обнять там любое дерево. Поделиться с ним своей мудростью, словом и силой. Дерево примет всё с благодарностью. Возможно, по весне превратит слова в новые почки. И нашептанная мудрость моя проклюнется первым листком, украсив мир. Слово — это лист, оно рассказывает ветру истории про жизнь.

К сожалению, сделать так с теми, кому я на самом деле нужен, мне не позволяет ограничение моего приземлённого волшебства. То, которое называется этика.

Всё, что мне дано, — сесть рядом и подержать за веточку, которая того и гляди обломится.

Сильный, возмужалый царь всех деревьев в лесу начал гнить. Листва его заболела. А сам он того и гляди сгинет, задушенный падубом.

Молодая красивая осина недаром дрожит: теперь она только и делает, что плачет. Дрожь от плеч по всему телу вниз. Сгорбилась милая. Согнулась ниже некуда. Почти забыла про весёлых птиц, про приветливые лучи, от которых ей раньше так сильно хотелось жить и тянуться вверх.

Ни один, ни другая оказались совершенно не нужны тем, с кем их свела судьба.

И я ничего не мог с этим поделать. Этика позволяет только выслушивать грустные притчи. Только держать за веточки, молясь, чтобы те не переломились в моих пальцах.

XIII

Я друид человечьих душ. Птица, летающая между крон. Почему мне совсем недоступно то, что на самом деле могло бы что-то изменить? Я просто слегка укрепляю сердца. Достаточно ли этого? Вот в чём вопрос, который задаю себе за разом раз каждое утро, пока варится кофе, а пациенты ещё не пришли.

Встречаясь с трепетной осиной и с сильным дубом — не всегда, но порой, глядя на них, я думаю: как бы замечательно вышло, если бы он подарил золотой жёлудь ей. Если бы она выросла там, где так нагло проклюнулся падуб. Ведь всё могло быть совсем иначе!

Ведь эти двое, чёрт тебя дери, Судьба, словно созданы друг для друга! Просто они об этом не знают.

Двое, которые никогда не встречались. Двое, которые выросли в разных частях одного и того же леса… Почему они заболели одной и той же болезнью — тяжёлой формой нелюбви?

Нет. Я не верю в предначертанность. И в наличие двух половинок у души — тоже не верю. Всё это выдуманные кем-то бредни. Но вот то, что деревья не все, но некоторые подрагивают ветками в унисон, — это я видел сам. Это правда. Вот они. Здесь.

XIV

И пусть это в высшей степени непрофессионально.

Однажды, в очередной раз услышав страшные слова — о том, что его дни на исходе, о том, что у неё не осталось желания быть… Я решил пойти на преступление против магии. Совершить грех. Презреть правила этики… А также правила работы нашего медицинского центра.

Правила эти, если кому интересно, занимают четыре страницы мелким шрифтом и сводятся к трём вещам: не вмешивайся. Не играй в бога, если ты друид. Не подменяй свободу воли собственным милосердием, то есть не будь садовником, что сплетает чужие корни.

Но решил — значит решил. И пусть это станет последним в моей волшебной практике.

Я попытаюсь.

XV

Пятница. Вечер. Я совершаю преступление прямо сейчас.

Сейчас эти двое — Осина и Дуб — в моём кабинете. Вот они. Сидят друг напротив друга. За аккуратным круглым столом — это важно, чтобы не было углов и препятствий.

Я обманул их. Сказал, будто им предстоит личностный тренинг. Их испытание: провести сорок пять минут тет-а-тет с посторонним человеком, глядя тому в глаза, а если возникнет желание — то просто поговорить о чём захочется.

Сейчас я закрою кабинет на ключ. И уйду.

Я буду стоять в коридоре и не стану подслушивать. Слишком долго слушал мои родные деревья, чтобы не знать, что именно они скажут.

Сначала в кабинете долго будет висеть тишина, шуршать минутами в лопастях напольного вентилятора. Потом скрипнет стул, и Ольга смутится из-за нелепого звука сидушки под юбкой, а Данила не подаст вида, но робко и криво улыбнётся, сказав что-то своим густым басом. Она зардеется, не ожидая, а потом наконец поднимет глаза и, возможно, расправит плечи.

Надеюсь, что там, за закрытыми дверями, произойдёт чудо.

Я не имею права на него рассчитывать. Но я рассчитываю. Ведь я друид человечьих душ, я непрофессионально верю в волшебство. Скрестив пальцы, буду неистово колдовать, чтобы хотя бы сегодня, хотя бы у этих двух измученных душ появилось желание жить.

Ведь если этого не случится, пройдут сорок пять минут, и останутся только две метафоры. Две истории в моём блокноте про изломанные деревья, в которых придётся поставить точку. А я не хочу.

Потому что и в моём, и в сердце любого человека зреет золотой жёлудь, который мы боимся кому-то подарить, а так хочется. Так хочется верить!

Я закрываю дверь.

Щелчок.

Скрещены пальцы.

Волшебство.

Мне чудится, или где-то там в вышине на самом деле возникло еле слышное потрескивание, будто что-то у кого-то в самой сердцевине несмело начинает срастаться?

Я не знаю. Я друид израненных душ, а не бог.

Я просто стою у двери

…и жду.