Другая Ты

Маргарита

Очередной пятничный вечер в кругу друзей. Точнее сказать, толчея одного из городских клубов в Центре Москвы не имела особой формы и не позволяла отыскать в этом многообразии хоть кого-то из знакомых. Протолкнувшись сквозь гущу танцующих тел, я выбрался к барной стойке и заказал себе еще пива. Громкая музыка не угнетала меня, как и невероятное количество народу. Напротив: все это позволяло остаться в одиночестве тогда, когда мне этого хотелось, и влиться в коллектив тогда, когда мне это было необходимо. Отхлебнув ледяной пенный напиток, я, оценив мимоходом его качество и вкус, развернулся спиной к бармену и расслабленно наблюдал за танцующими. Отсюда я мог различить в толпе головы своих друзей. Сергей и Миша подцепили парочку близняшек, одетых банально одинаково, и танцевали с ними неподалеку от меня, оглаживая их талии, красиво затянутые в узкие платья из лоснящейся синтетики. Ближе к сцене, где диджей за пультом дергал головой в такт своей композиции, прыгали Егор и Мариша, а Катя и Вера танцевали друг с другом, не сумев в этом разнообразии найти себе кавалеров на свой притязательный вкус. Остальные шумно галдели на диване в лаундж-зоне. На какое-то время я даже забыл, что поводом для встречи сегодня послужило празднование моего тридцать второго дня рождения. В клуб мне не хотелось, но все хотели в клуб. На этом принципе строилось мое общение с друзьями уже много лет. Пока это не утомляло, я был с ними, но всегда помнил, что в любой момент могу изменить такой порядок, просто расставшись с этой компанией. К счастью, ничто не держало меня рядом с ними. Я был один, как перст, и не нуждался ни в ком.

Развернувшись снова к стойке, со смутным намерением заказать чего-нибудь покрепче, я заметил девушку, пробирающуюся сквозь толпу в мою сторону. Выдрав маленький рюкзачок из промежутка между последними преодоленными телами, она глянула на них с нескрываемым раздражением, поправила бретельку топа и, умело управляясь с высокими каблуками, уверенно прошествовала к стойке. Забравшись на барный стул, она водрузила рюкзачок на стойку и помахала рукой, чтобы привлечь внимание бармена.

— Маргариту! — крикнула она высоким звонким голосом.

— Паспорт! — ответил бармен.

— Тут же восемнадцать-плюс на вход, вроде! — возразила леди. — Мне двадцать четыре!

— Ага, — саркастически усмехнулся бармен. — Но на вас это не написано, а я своим кошельком рисковать не собираюсь!

Девушка улыбнулась и стала возиться с молнией своей маленькой котомки. На протяжении всего действа, я с интересом разглядывал это явление в блестящем черном топе, усыпанном черными пайетками, и узкой черной шелковой юбке, доходящей ей до колена. Черный ей невероятно шел, как и блестки. Пышные распущенные волосы темно-русого цвета с редкими осветленными прядями растрепанными волнами спадали на острые плечи и прямую спину, доходя до тонкой талии. Небольшая грудь, аккуратно приоткрытая свободно фалдящим декольте топа, гармоничная округлость бедер, затянутых в на первый взгляд чрезмерно узкую юбку, тонкие лодыжки и маленькие изящные стопы в черных лаковых лодочках на шпильке. Худые и мягкие руки с детскими пальцами и не покрытыми лаком ногтями, а на левом запястье — совершенно не вяжущийся с общим стилем одежды браслет из тисненой кожи с узором из кельтских мотивов. Отдельного упоминания заслуживали ее большие глаза. Яркий макияж совершенно не скрывал их естественной красоты. Теплого орехового оттенка, они выражали интерес ко всему окружающему, а приветливая улыбка заставляла улыбаться в ответ, даже не осознавая этого. Длинные ресницы хлопали чаще обычного, что говорило о некоторой нервозности девушки; нос тяжеловат, с небольшой горбинкой, но он уравновешивался широкими скулами и правильной формы красными, без какой-либо помады, губами. Вообще, девушку нельзя было назвать красивой в общепринятом смысле этого слова, но красота естественности поведения и мимики не оставляла равнодушным наблюдателя, способного разбираться во всем истинном и натуральном.

— Что смотришь? — скорее заинтересованно, чем с вызовом, спросила девушка, выведя меня тем самым из раздумий. — Красивая?

— Очень, — усмехнулся я.

— Ты чего тут сидишь? Все танцуют, — она без труда перекрикивала шум и музыку.

— Уже натанцевался, — ответил я, снова отворачиваясь к залу.

— Как и я, — она опустила голову на руки, повернув лицо в мою сторону. — Так устала…

Получив свой коктейль, она отпила немного, состроила довольную гримаску и, повернувшись на мгновение к залу, проследила за моим взглядом, но, не найдя ничего интересного в той стороне, отвернулась к бару и больше не интересовалась происходящим за ее спиной.

— Ты одна? — спросил я, наглядевшись на танцующих и последовав ее примеру.

— С подругами. Но они не самого тяжелого поведения, и одна уже уехала с каким-то парнем, а вторая обжимается с кем-то в туалете.

— Хорошего же ты о них мнения, — усмехнулся я.

— Я только называю их подругами. А так… я одинока, как перст, — она улыбнулась без тени грусти, просто констатируя факт и чуть ли не получая удовольствие от осознания своего положения.

— Хочешь познакомиться?

— Нет. А ты?

— Я тоже нет.

— Маргарита! — она протянула руку для рукопожатия.

— Виталий, — пожав ей руку, улыбнулся я.

— Очень приятно.

— Взаимно.

Мы помолчали, пока улыбки сходили с наших лиц.

— Ты не устал от шума? — чуть задумавшись, спросила вдруг она.

— Да не особо… Мне все равно. Хочешь уйти?

— Сейчас два. Еще целая ночь впереди. Жаль ее всю в клубе… — она не договорила, а я усмехнулся:

— Как двусмысленно…

— Для тех, у кого все мысли в одну сторону — да, — Рита схватила со стойки свой рюкзачок и прижала его к животу, слезая со стула. — Так ты идешь?

Я встал и по привычке размял ноги.

— Как пловец, — усмехнулась девушка.

— Было дело, — ответил я, предлагая ей следовать за мной.

Я взял ее за руку и стал продираться сквозь толпу к выходу. Путь наш лежал вдоль лаундж-зоны, и кто-то из компании моих приятелей меня окликнул, на что я махнул рукой, мол, ухожу, пока. Никто явно не огорчился, и мы с Ритой быстро преодолели оставшиеся десять метров до холла. На улице было тепло. Август разогрел Москву перед концом сезона отпусков и началом учебного года. У входа в клуб стояло несколько шумных компаний, бесцеремонно выпивая и куря в неположенном месте. Я не курил в силу привычки, потому что понимал, что это сильно снизит способность легких поставлять кислород в организм. Спортсмен до мозга костей, как говорила моя мама. Хотя, даже в нашем институте я знал многих, кто получал звания и награды, и при этом дымил, как паровоз. Отсутствие вредных привычек никак не сказалось на моей спортивной карьере, потому что разрушило ее совсем другое.

Мы направились в сторону Маросейки. В моей голове автоматически выстроился маршрут прогулки, который вел нас по пешему пути к моему дому: Покровка, Маросейка, Центр, Арбат, Смоленка, Ростовская набережная, Бережковская набережная, Мосфильм. Девушка мерно цокала своими каблуками, и не было ощущения, что, протанцевав несколько часов кряду, она хоть немного устала. Она была довольно высокой, а ее походка грациозной и очень женственной. На шпильках она была немногим ниже меня. Идеальный рост, чтобы иметь возможность быть женственной и при этом не унижать находящегося рядом мужчину. Собственно, я никогда на свой рост не жаловался. Его мне хватало, чтобы чувствовать себя нормально среди высоких людей, а развитая вследствие многих лет профессионального занятия плаванием мускулатура добавляла уверенности. Не сказал бы, что считал себя привлекательным, но правильных черт лица мне тоже вполне хватало, а модная стрижка и выбранное соответственно моменту выражение лица помогали быть приятным людям, когда мне это было нужно. Со вкусом тоже все было в порядке, и моя любовь к узким брюкам и рубашкам с жилетами играла мне на руку. В общем, в данный момент мы с моей новой знакомой смотрелись очень гармонично. Это было приятно настолько, что я представил ее своей девушкой и испытал некоторое удовлетворение, когда она будничным жестом оперлась о мою руку, чтобы вытряхнуть соринку из туфли.

Довольно долго мы шли молча. Первой молчание нарушила Рита.

— Куда идем? — явно, чтобы как-то начать разговор, спросила она.

— Гуляем, — ответил я, улыбнувшись.

— Погода хорошая… — она с удовольствием вдохнула свежий ночной воздух.

— Ты не устала на каблуках?

— Что? Нет! Я на них танцую, а ты боишься, что я устану гулять? — она смеялась, будто я знал, что она танцует.

— Танцуешь? — вслух удивился я.

— Стараюсь, — улыбнулась она. — Приходи как-нибудь. Клуб называется «Терпсихора». Мы там дурачимся и нарушаем правила.

— Так ты не профессионал?

— Я профессионал. Институт культуры закончила, — улыбнулась она. — Но не все нужны оказались в профессиональной сфере. Из моей группы только три человека сейчас в постановках. И те в частных антрепризах иногда с сомнительной художественной ценностью. Кто-то продолжает танцевать, кто-то ставит, но все по мелочи. Одна девочка в родной город уехала и работает в местном ДК, — она помолчала, ожидая от меня какой-то реакции. — Ты тоже неудачник?

Я рассмеялся. Мне казалось столь неуместным рассказывать о своих неудачах случайному человеку, что я долго колебался, но потом решил, что случайный человек на то и случайный, что ему можно даже излить душу, не боясь, что потом твою историю узнают третьи лица, способные как-то повлиять на обстоятельства твоей жизни.

— Да. Я неудачник, — констатировал я. — Работаю учителем физкультуры в городской школе. Ничего особенного. И еще в спортивном клубе тренирую будущих олимпийцев, — к последнему слову я добавил сарказма, отцвечивая уровень мастерства моих подопечных.

— Плавание?

— Оно самое. Еще иногда водное поло. Но это для развлечения. Заменяю коллегу.

— А в чем неудача?

— Я был мастером спорта международного класса. До олимпиады не дошел всего-ничего. Готовился, как одержимый. Когда решался вопрос о включении в списки кандидатов, отец умер скоропостижно от рака на четвертой стадии. Стресс. Гормональный сбой. Результаты упали — и все. Больше я своих рекордов побить не смог. И не пытался, в общем. Мне было двадцать один, я доучивался в физкультурном институте. Поступил туда в шестнадцать, потому что постоянно пропадал на соревнованиях, мама психанула, перевела меня на экстернат, и я школьную программу прошел быстрее. Как-то легко все было, потому что цель была. А потом все рухнуло. После института пытался на тренерскую попасть, но не брали из-за возраста и моего фиаско. В армию тоже не ходил: в институте военная кафедра была. Пошел в школу. И сегодня, точнее, уже вчера, мне исполнилось тридцать два. А я все кукую без особых целей в жизни.

— Мы похожи, — она улыбнулась и даже, казалось, обрадовалась этому открытию.

— Ты красивее, — перевел я все в шутку.

— Ты тоже ничего, — она кокетливо улыбнулась.

— Ты со мной флиртуешь?

— Боже упаси!

Мы еще немного помолчали. Нам пришлось усилить свое внимание, чтобы не заблудиться в районе Площади Революции, так как узкие улочки должны были вывести нас точно к Охотному Ряду только в том случае, если бы мы свернули в правильную сторону в нужных местах. Миновав через пятнадцать минут Александровский сад, мы двинулись по узкому тротуару Воздвиженки в сторону Арбатской площади.

— Тебе нравится в школе? — вдруг спросила Рита.

— Тоже хочешь попробовать? — усмехнулся я.

— Нет, просто спросила. В школе должно быть очень трудно. Подростки такие неуправляемые. Девочки наверняка флиртуют. Ты молодой и привлекательный.

— Больше угнетают одинокие учительницы за тридцать. В нашей школе их странно приличное количество. А девочки… — этот вопрос, почему-то, уколол в самое сердце, хоть я и думал, что все давно прошло и поросло быльем. — Девочки — это табу. Так что все в порядке. Все их поползновения пресекаются мною на корню.

— Это правильно. Ты молодец. Тем более, если им пятнадцать-шестнадцать. Когда выпускницы — это еще ладно, они уже и не подростки почти. Но если вдруг влечение к младшей старшекласснице, или, того хуже, к девочке из средней школы… Ни в коем случае нельзя переступать черту. Или сразу увольняться и вообще уходить из педагогики. Это лицемерие: учить подростков и спать с подростком.

— Какая прочувствованная речь, — улыбнулся я, а в глубине души проснулась какая-то гордость за самого себя.

— А тебе хотелось бы увидеть какую-нибудь из твоих бывших учениц? Познакомиться с ней, как с женщиной, например…

— Ну и вопросы у тебя. Ты будто не танцовщица, а психолог, и проводишь какое-то исследование.

— И все же…

Я задумался. «Да» — хотел ответить, но промолчал.

— Это слишком сложный вопрос, — сказал вместо этого я. — Девочка — это девочка. Она сильно изменится через пару лет после выпуска из школы и, возможно, ничего того, что привлекло в ней, когда она была подростком, в ней не останется. Если только нас не соединит глубокая, серьезная привязанность. Такая, которая заставит меня изучить ее личность досконально, привязаться больше к внутреннему, чем к внешнему в ней. В таком случае даже изменения внешности и некоторые изменения взглядов и поведения под влиянием расширившегося мира и кругозора не заставят меня переменить мнение о ней, не заставят воспринять ее новым, другим человеком.

— А я была влюблена в своего учителя…

— Серьезно?

— Ага… — она задумчиво посмотрела в августовское небо, усыпанное яркими звездами. — Как он теперь живет… Что поделывает…

— Он был молодым?

— Да… Совсем еще мальчишка. После института. Но я была слишком рассудочная и решила, что не нужно его добиваться. Старалась подавить в себе чувство и влечение.

— Не жалеешь?

Она молча помотала головой.

— Ты не встречала его после школы?

— Нет.

— А хотелось бы?

— Это тот же вопрос, что я задала тебе, — она улыбнулась. — Наверное, хотелось бы. Да. Я думаю, да.

— За чем дело стало?

— Не знаю. Просто сейчас уже все по-другому. Как ты сказал…

Мы оба тяжело вздохнули, но от попавшего в легкие свежего ночного воздуха стало легко на душе. Прошлое всегда было и будет. Оно никуда не денется, а наша задача извлечь из него необходимый опыт и, возможно, не совершать больше тех ошибок, которые мы совершили, будучи моложе, глупее, легкомысленнее.

Весь Арбат и Смоленскую площадь мы молчали, лишь изредка перебрасываясь незначащими фразами. Неловкости не было. То ли потому, что мы сами решили не смущаться в отсутствие тем для разговора, то ли потому что вообще чувствовали себя комфортно друг с другом и без завязывания какой-либо беседы, но молчание казалось естественным состоянием в данный момент. Добравшись до моста Богдана Хмельницкого, мы вошли под его своды и, дойдя до середины по гулкому деревянному настилу, остановились, чтобы посмотреть на ярко освещенное здание Московского Университета, торчащего гигантской свечой над чернеющим лесным морем заказника Воробьевы горы. Я предложил выйти на улицу и, открыв стеклянную дверь, пропустил вперед девушку и сам вышел следом. Рита оперлась локтями о перила и молча всматривалась в блестящее небо над собой и впереди, над лесом. Справа ярко маячили трубы и здание теплоэлектроцентрали. Слева — Новодевичий монастырь и район Пироговки. Я всегда очень любил эти виды. Не знаю, почему, но этот район был самым любимым для меня. Может быть, именно поэтому, когда мать предложила мне свои сбережения для покупки собственной квартиры, я выбрал себе жилье именно в районе Мосфильма, в шаговой доступности от этих мест.

Я последовал примеру Риты и облокотился о перила. Но, странно, осматривать виды мне сейчас не хотелось. Я смотрел на нее. Что-то очень близкое было в ней. Спокойное и теплое. Я долго разглядывал ее профиль, волосы, которые шевелил легкий ветер, худые, но сильные плечи, изгиб шеи. Я невольно остановил взгляд на вырезе топа, а затем проследовал глазами за изгибами ее стройного подтянутого тела вниз, снова оценивая гармоничность ее фигуры. Теперь это было не просто эстетическое наслаждение. Рита повернула ко мне лицо и улыбнулась. Опомнившись, я улыбнулся в ответ и отвел взгляд, а затем снова вернул его к ней, поняв, что девушка продолжает смотреть на меня… Поцелуй состоялся. Мы целовались долго и медлительно, так, будто впереди было все время мира. Неторопливо лаская губы друг друга, умело, но с чувством и нежностью, мы наслаждались поцелуем, прерываясь лишь изредка, чтобы осознать момент. Рита опомнилась первой. Она отстранилась и отошла в сторону, утирая губы рукой.

— Ты что? — потихоньку приходя в себя удивился я.

— Да ну… Глупо как-то… Я думала… — она осеклась.

— Что ты думала?

— Думала, что не будет… Просто пообщаться, а потом разойтись и больше не встречаться. А ты попросишь телефон, будешь звонить, пригласишь на свидание, а потом предложишь встречаться.

— Это естественно, на минуточку, — немного раздраженно констатировал я.

— И банально. Жутко скучно. Неинтересно. Я не думала, что так…

— Но ты ведь хочешь? — я улыбнулся, делая шаг ей навстречу. — Я живу здесь, недалеко. Приятель недавно привез отличный кофе из Колумбии. Не хочешь попробовать?

Рита молчала, глядя на меня с сомнением. Я понимал, что мы знакомы всего от силы часа три, и я не вправе требовать от нее доверия. Но я был уверен в том, что не хочу причинить девушке вреда, и пытался своим взглядом и интонациями внушить ей мысль об отсутствии у меня каких бы то ни было злых, грубых или коварных намерений.

— Хочу, — тихо сказала она. — Ты подозрительно милый. Но мне, почему-то, хочется доверять тебе.

Нам оставалось пройти по набережной, мимо Потылихи и спуститься вниз от Мосфильма. Я предложил вызвать такси, но Рита сказала, что это выглядит так, будто я хочу поскорее затащить ее в постель, что я испортил все впечатление от пешей прогулки своим предложением кофе и такси, и что она вообще подумывает передумать. Тогда я решил использовать последний аргумент.

— Я живу на двенадцатом этаже, и мои окна выходят на Восток, а за заказником Долина Сетунь, который у меня прямо под окнами, — вид на Кутузовский, стройку Москва-Сити и Смоленку, — я был уверен, что она не откажется посмотреть рассвет с такой высоты и с таким видом.

— Подлец, — презрительно протянула Рита.

— Так ты идешь?

— Иду.

Мы устали. Преодолев узкий обшарпанный подъезд и поездку в таком же лифте, мы, справившись с замками двух дверей, вошли в прихожую. Рита опустилась на банкетку и, скинув туфли, вытянула ножки, растирая икры и лодыжки.

— Все-таки устала?

— Конечно, — усмехнулась она. — Смеешься что ли?

— Хочешь принять душ?

— Ага… Баба Яга всегда мыла деток, прежде чем засунуть их в печку!

— Какая ты недоверчивая, — усмехнулся я. — Ну, сиди. А я сполоснусь все же.

Когда я через десять минут вышел из ванной в спортивных штанах и с живописно голым торсом, Рита, вопреки моему предположению, не спала, облокотившись о стену в прихожей, а сидела все там же, дожидаясь меня. Она поднялась навстречу, явно стараясь не разглядывать меня, и спросила:

— Полотенце и халатик есть?

Я выделил ей большое пушистое полотенце и серую футболку с надписью «New York», которая была длинновата даже для меня. Придирчиво осмотрев вещь, она осталась удовлетворена и скрылась в ванной. Примерно через пятнадцать минут я постучал и предупредил ее, что она пропустит рассвет и кофе остынет.

— Как вкусно пахнет, — восхищенно протянула девушка, прошлепав босыми ногами в кухню.

Ее волосы были немного влажными и от этого завивались сильнее обычного, а макияж был смыт бесследно. Так она смотрелась на удивление старше, но казалась более близкой и домашней.

— Держи, — я подал ей чашку и, подойдя к двери, щелкнул выключателем.

— Темно же еще, — удивилась девушка.

— Самое то. Садись, — я кинул на широкий подоконник подушку и помог ей забраться, а сам присел рядом.

Мы были очень близко. Мы были почти голые. И, несмотря на все ее напускное недоверие, я чувствовал, что ей спокойно, может быть, даже хорошо со мной. Я мог бы подумать все, что угодно о девушке, которая через три часа знакомства соглашается пойти домой к новому знакомому и не боится сидеть рядом с ним в одной футболке, но я не думал ничего такого… Нам было хорошо сейчас. Горячий кофе прогонял усталость физическую, а души наши и так были в покое и тепле. Вид огней города, блестящих вдали, море леса под нами и огромное глубокое небо, подсвеченное робкими лучами еще не поднявшегося над горизонтом солнца. До рассвета было еще чуть меньше часа.

— Тебе не одиноко здесь? — тихо спросила Рита. — Такая высота, лес рядом, а там вдали — город, жизнь. Проходит где-то мимо… Несмотря на то, что соседний дом окна-в-окна стоит. Все равно, одинокая квартира. Хоть и просторная, хоть и уютная.

— Когда женюсь, продам ее и куплю «двушку» на втором этаже. Я обещаю, — хохотнул я.

Мы еще немного помолчали, прихлебывая кофе и тягая конфетки из коробки, лежащей между нами на подоконнике.

— Виталик…

— М? — я ласково посмотрел на нее, благодарный за то, что она произнесла мое имя так нежно.

— Поцелуй меня…

Я взял из ее рук почти опустевшую кружку и отставил на стол вместе со своей. Вернувшись к окну, я подошел совсем близко, зарылся пальцами в ее волосы, придерживая ее за затылок, и принялся жадно терзать ее податливые губы. В эту секунду я честно признался себе, что хочу ее. И она хотела тоже. Я чувствовал это, ибо ни в одном ее движении или издаваемом ею звуке не было протеста или недовольства. Она льнула ко мне всем телом, и я не стал дожидаться более недвусмысленных намеков, а подхватив ее и не отрываясь от ее губ, отнес девушку в комнату и аккуратно опустил на не заправленную с утра постель. Моя футболка просуществовала в качестве ее платья всего полчаса кряду до того, как я аккуратно снял ее с Риты, стараясь не зацепить прекрасные волосы. Она закинула руки вверх, когда я освобождал ее от одежды, да так и не опустила их, оставшись лежать подо мной, беззащитная и открытая. Ее глаза блестели в предутреннем свете, льющемся из окна. И я снова припал к ее губам, заняв руки такой неромантичной необходимостью, как снятие собственных штанов… Избавление же от женского белья всегда было для меня чем-то сакральным. Мне казалось, что это похоже на какую-то грань, переходя которую, ты становишься допущенным к чему-то безвозвратному, пусть женщина и не невинна.

Рита была чувственной, податливой и не лишенной собственной инициативы. Я всегда любил подобных женщин, потому что с ними мне самому не приходилось смущаться, намекая на что-то или ворочать их в постели, как бревно. Вялые женщины всегда вызывали у меня досаду и утомление. Сегодня же, еще в начале ночи совершенно не предполагая, что встречу ее окончание в объятиях вообще какой-либо женщины, я получил самый лучший подарок на День рождения. Секс никогда не был для меня самоцелью, он не был и чем-то обязательным и совершенно необходимым. Я никогда бы не назвал себя особо темпераментным или ищущим в женщинах удовлетворения своих мужских потребностей. Мое интровертное сознание всегда довольно сложно впускало в мое личное пространство кого бы то ни было. Конечно, гормоны брали свое. И нередко. Но сейчас все было обычно, и вместе с тем необычно. Потому что те ощущения, которые я испытывал в объятиях Риты, были привязаны не только к ее телу, но и к личности, сути, которые я, смутно, но понимал. Мне казалось, что понимал. Да, я не знал ее так хорошо, как хотелось бы. По сути, мы были первыми встречными друг для друга. Но ощущение сакральности действа не давало мне отключить разум и просто получать удовольствие. Я думал не только о себе, но и о ней. Это было ново для меня. Ново и удивительно.

Я проснулся от запаха табачного дыма. Риты рядом не было. Приподнявшись с подушки, я понял, что уже почти рассвело, а у открытого окна, присев на подоконник и зажав в пальцах сигарету, задумчиво курит девушка. Я долго смотрел на нее, а она, грациозно поднося сигарету к губам, глубоко затягиваясь и щурясь от дыма, продолжала искушать меня своей грацией и красивыми коленками с таким видом, будто была одета в непроницаемый скафандр. Я понял, что хочу ее снова.

Раздавив в блюдце, взятом с кухни, окурок, она повернулась ко мне и только тогда заметила, что я не сплю. Сладко потянувшись, она, охваченная необъяснимым порывом, мягко по-балетному просеменила в центр комнаты и стала танцевать там, вырисовывая плавные фигуры, кружась и изображая классические или взятые из своей собственной головы танцевальные движения и жесты. Ее гибкость поразила меня до глубины души. Я сел в постели и стал завороженно наблюдать за этим замысловатым танцем, который то гнул ее как тонкую ивовую веточку, то кружил, как лист на осеннем ветру, то останавливал в оцепенении и нерешительном бездействии.

Наблюдая за Маргаритой в ее неистовом танце, я вспомнил ту, другую…

Зоя

Я был новым человеком здесь. Разочарованный в себе и в жизни, не нашедший себе применения в профессиональном спорте после бесславного конца моей карьеры, я ткнулся в первое попавшееся место, где у меня были «связи», если можно так назвать мой статус любимчика директора школы, где я учился до девятого класса. Так вышло, что через несколько месяцев после того, как я отчаялся найти себе применение и получить хоть какое-то финансовое обеспечение своей жизни, не устраиваясь на вакансии, не требующие квалификации, я встретил на улице возле дома Аллу Васильевну. Она тогда пошутила о чем-то, связанном с моими олимпийскими медалями, но, не найдя живого отклика на свою шутку в моем поведении, поняла, что сказала что-то не то, и по пути к автобусной остановке расспросила меня о моей жизни. Оказалось, что через два месяца учитель физкультуры, которая проработала в ее школе всего один учебный год, выходит замуж и увольняется, и место освободится. Я был согласен на что угодно на первых порах. Мне нужно было приобрести опыт и хоть чем-то занять свою жизнь. Отношения развалились, денег не было, работы тоже, и, что самое неприятное — уверенности в себе и в завтрашнем дне. Зарплата была не ахти какая, но теперь я мог хотя бы не сидеть на шее у матери. Промаявшись еще пару месяцев, я, с чувством, что вхожу в клетку с тиграми, вышел на первый рабочий день с новой, второй учебной четверти. Мне дали классы с шестого по одиннадцатый, так как моя напарница, Ольга Сергеевна, имела большой опыт работы с младшими школьниками и не было смысла переводить ее на старшие классы. Проработав так год, я влился в педагогический коллектив, привык к оголтелым оболтусам, и завел с ними панибратские отношения, за что часто получал нагоняй от директора. Мне было всего двадцать два, я недалеко ушел от своих подопечных по возрасту и взглядам на жизнь, а вместе с ними взрослел очень медленно. Можно сказать, они тянули меня назад, вместо того, чтобы тянуться за мной, как за взрослым человеком, имеющим авторитет среди подростков.

Эта девочка появилась на школьном дворе первого сентября второго учебного года моей работы в школе. Цветкова Зоя, ученица девятого «Б» класса. Моего класса. Я не понял, как она впишется в спортзал, служивший нам классной комнатой. Зоя — «жизнь», но в этой несуразной девочке жизнь зиждилась на чем-то эфемерном. Было ощущение, что ее достаточно ткнуть пальцем в бок, и она рассыпется. Высокая, угловатая, плоская со всех сторон, если не считать острых плеч, лопаток и подвздошных костей, торчащих сквозь белую водолазку и черную плиссированную юбку. Худенькие ножки и ручки, темно-русые волосы, разделенные на нелепый пробор посередине головы, и коса, свисающая ниже лопаток и заканчивающаяся подобием мочалки. Выражение ее незапоминающегося лица не давало никакой надежды на приятное общение. Я сразу понял, что ее будут задирать. Тем более, когда увидел табель из ее прошлой школы, в котором практически по всем предметам, кроме алгебры и физкультуры, были пятерки. Невзрачная замкнутая отличница. Что может быть хуже для девочки в пятнадцать лет? Природная склонность жалеть слабых заставила меня испытать чувство сострадания к этому заморышу.

Ни капли не спортивная, Зоя бегала медленно, нормативы выполняла на пределе своих возможностей и моем снисхождении, мяч ловить не умела и в игры ее не брали. Когда одноклассники играли в баскетбол или волейбол в последние пятнадцать минут урока, Зоя сидела на скамье и наблюдала за ними без тени сожаления и разочарования на лице. На других уроках она так же не блистала, хоть и продолжала получать свои заслуженные пятерки.

Я узнал, что она сирота. Ее старший брат, взявший над ней опеку, зарабатывал неплохо и имел возможность прокормить сестру. На вопрос, почему она ушла из прошлой школы, Зоя не ответила ничего определенного, но, судя по всему, дело было в пресловутой коммуникации: девочка, не желавшая меняться внешне и внутренне, искала место, где ей будет спокойнее быть самой собой. Но я был прав. Ее задирали. Не жестоко, по-простому, но при многократном повторении, подколы и тычки могли вывести девочку из себя. Но она молчала. Не жаловалась и не отвечала.

— Виталий Сергеевич! — позвала Вера Петровна, педагог-организатор, заглянув в мой кабинет. — Как на счет помочь с оформлением актового зала?

— Я не могу, — твердо сказал я, судорожно придумывая причину отказа.

— Вы единственный мужчина в коллективе!

— Не понимаю, в какой связи это становится аргументом к тому, чтобы взывать к моей совести. Я должен устыдиться?

— Боже, ну и формулировочки у вас! Вы точно физрук? Или учитель литературы? А, может, юрист?

— Мои родители гуманитарии.

— Ааа… Оно и видно… Начитанный вы больно! — язвительно заметила Вера Петровна.

Это была сорокалетняя женщина с благополучной судьбой, которая понятия не имела о том, что у других людей могут быть свои проблемы, взгляды на жизнь или личные дела. Она стремилась совать свой длинный нос всюду, где считала нужным, мня себя коммуникабельной, отзывчивой и благодетельной. Те, кто отказывался помочь ей или кому бы то ни было, автоматически становились для нее исчадиями ада, не имеющими никакого понятия о взаимопомощи и поддержке.

— Извините, у меня еще классный час. Нужно подготовиться, — не глядя на нее, сказал я.

— Ну-ну… — она постояла в дверях еще мгновение и скрылась.

Мой класс ввалился в спортзал почти сразу после ее ухода. Оболтусы в количестве двадцати пяти человек расселись на скамейках под окнами и, переговариваясь в обычной для подростков манере, ждали меня.

— Так, народ! — гаркнул я, пару раз хлопнув в ладоши, чтобы привлечь к себе их внимание. — Что на счет театра? Не все, кто сказал, что идет, сдали деньги. Мы идем или нет?

— Да ну, Виталий Сергеевич! В каникулы тратить время на театр… — протянул Сева, который никогда не участвовал в коллективных классных мероприятиях.

— Тебя никто не заставляет. Мы идем с девятым «А», так что компания подбирается шумная. Мне даже выгоднее, чтобы вас было мало. Это не обязаловка. Можешь не ходить. Просто билеты от соцзащиты дешевые. Самостоятельно сходить — в три раза дороже выйдет, — я заглянул в свой список. — Пока деньги сдали Арсеньев, Венедиктова, Петров, Цветкова и Юшков. Остальные не пойдут? Отлично. Вопрос закрыт. И не подходите больше по этому поводу, — я перевернул страницу блокнота. — Так. Вопрос номер два. Разбитый бачок унитаза в женском туалете на втором этаже. Венедиктова. Что будем делать?

— Это не я! — с вызовом выкрикнула Соня, местная «популярная» девочка. — Я вообще не была там в тот день.

— Твои подружки тебя сдали.

— Настька врет!

— Солнце мое, Сонечка… Это все жалкие потуги мышки спастись из мышеловки. Твоя вина доказана. Здесь важна не только надежность подружек, но и наличие камер в коридорах школы.

Соня насупилась, спрятав курносый нос в вороте свитера.

— Зови родителей. Сознаешься сама — потом легче будет. Если твоему отцу позвонят из школы — с тобой будет уже другой разговор. Так ведь? — я помолчал, ожидая ответа, но девочка промолчала тоже. — Так. У тебя два дня. Вопрос номер три.

— Виталий Сергеевич! — этот голос я слышал редко и только по делу.

— Да, Цветкова?

— Вера Петровна попросила помочь украсить зал к Новому году. Мне нужно идти. У меня секция в шесть.

— А… Конечно, иди.

Секция? Я впервые слышал, что она чем-то занимается дополнительно, вне школы. Слово «секция» подразумевает спорт. Шахматы? Я усмехнулся своим мыслям. Это вполне подходило столь умной и слабой физически девочке. Зоя взяла свой рюкзак и тихо вышла из зала. А меня посетило чувство вины. Вины за то, что я, сильный молодой мужик, спортсмен, отказываюсь от утомительного мероприятия просто так, а в итоге слабая девочка, которая просто не смогла отказать, будет отдуваться в компании жуткой Веры Петровны и кучки недовольных однокашников, разбавленной невыносимыми активистами, сродни нашему педагогу-организатору. Осветив и решив третий и последний вопрос, поставленный на повестку классного часа, я отпустил оболтусов, переоделся, собрал свое барахло и, закрыв спортзал, направился в зал актовый.

Все оказалось хуже, чем я предполагал. Зоя была там одна. Благо, большая пластиковая ель была собрана старшеклассниками еще вчера, но наряжать ее предстояло Зое. Веры Петровны не было видно.

— Ты одна? — спросил я, проходя в зал и кидая сумку на стулья первого ряда.

— Да.

— Разве больше никто не вызвался? — я подхватил из коробки игрушки, на которые упал ее взгляд, и передал девочке, стоящей на стремянке у ели. — Тебе помочь?

— Ну, помогите.

— Почему никто больше не пришел? — не унимался я.

— Они сговорились, — ровным тоном ответила девочка. — Когда я не отказалась помочь, вызвались еще человек десять. Я сразу догадалась, что они не придут.

Это была первая столь длинная фраза из слышанных мною из ее уст. Некоторое время мы молча наряжали ель. Это было совсем не трудно, я даже получил некоторое удовольствие. Хотелось заговорить с Зоей о чем-нибудь, но я не находил темы. И тут я вспомнил, что из-за ее успехов по учебе и занятости ее брата, я ни разу не встречался с ним.

— Ты живешь с братом? — собравшись с духом, спросил я.

— Да, — ответила девочка.

— Хорошо ладите?

— Нормально. Всякое бывает. Но опека всегда остается довольна. У меня достаточно места для занятий и отдыха, нормальное питание, и учусь я хорошо. Одета, обута, здорова.

— Нет, я имею ввиду…

— Брат меня очень любит и дорожит мной. Мы единственные друг у друга.

— Скучаешь по родителям? — осторожно спросил я, впрочем, не понимая, зачем.

— Нет. Я их плохо помню. Они все время пропадали заграницей по работе. А я оставалась с братом и бабушкой. Когда они погибли, мне было семь. Мы прожили с бабушкой еще пять лет, а потом и она умерла.

— А ты разговорчивая, — улыбнулся я.

— Да, я люблю поболтать, — она растянула губы в задорной улыбке, а я остолбенел от того, насколько преобразилось ее лицо.

— Почему бы тебе не изменить свою внешность?

— Что? — она была явно смущена моим вопросом. — Зачем?

— Ну, ты одеваешься невзрачно… Девочки в твоем возрасте начинают пользоваться косметикой. Тебе не хочется?

— Я не задумывалась об этом. Брат считает, что девочке ни к чему украшать себя, пока возраст физиологически или юридически не позволяет ей связать свою жизнь с мужчиной. Ведь, в конечном счете, украшение предназначено для привлечения противоположного пола, разве не так?

— Так. Изначально. Но…

— Ну, вот и ответ. Мне рано думать об этом. Я чисто и опрятно одета, причесана. Мое дело — учиться. Для кого мне сейчас украшать себя? Не для вас же, — она не имела ввиду флирта или чего-то подобного, но, похоже, даже не поняла, что ее слова можно расценить по-разному.

— Просто то, как одноклассники задирают тебя, вызывает у меня муки совести от того, что я не имею власти предотвратить это. Я еще слишком молод, и дети меня не слушаются.

— Я не страдаю, — отрезала Зоя.

Я вдруг подумал, что негоже учителю признаваться ученику в своем бессилии. Но позже решил, что с ней вреда это не принесет. Она умная и рассудительная девочка и не будет пользоваться моим признанием, не разнесет его, как сплетню.

— Спасибо, что переживаете за меня, — тихо сказала девочка.

Мы вышли из школы около пяти. Уже давно стемнело, и уличные фонари высвечивали в предновогоднем воздухе конусы роящихся снежинок. Выйдя под этот снег, Зоя подняла вверх лицо, и снежинки, ложась на ее юные щеки, глаза, губы, скоро превращались в капельки.

— Скоро мне шестнадцать… — констатировала моя ученица.

— Это что-то для тебя значит?

— Не знаю. Пока не решила, — она мягко улыбнулась и зашагала прочь со школьного двора в сторону автобусной остановки. — А у вас когда День рождения?

— В конце августа. Двадцать восьмого.

— Вы Дева?

— Да.

— А я Рыбы. У меня брат Дева. Говорят, что мы несовместимы, но жизнь совмещает, кого хочешь, — она усмехнулась. — Мы ведь все люди. С разумом. Так что гороскопы не имеют никакого значения. А лезть в дебри ни к чему. Зачем знать заранее свою судьбу? Главное — любить и терпеть.

— Я всегда знал, что в молчаливых и необщительных людях скрывается что-то существенное, особенное. Но я не предполагал, что ты такая взрослая.

— На самом деле, Виталий Сергеевич, в них часто ничего и нету. Они молчат, потому что им нечего сказать, — она улыбнулась. — А я молчу, потому что меня никто не будет слушать.

— Но я же слушаю. Может, стоит попробовать и со сверстниками?

— Вряд ли… Знаете, мой брат привык разговаривать, когда занят каким-то ручным трудом. Мы с ним часто что-то делаем вместе, и с семи лет я слушаю его рассуждения. Он у меня очень умный. Он говорит, а я делаю свои выводы. Он даже иногда спрашивает мое мнение, и мы устраиваем настоящие дискуссии. У него, хоть он и молод, опыта больше, поэтому мне сложно бывает его переспорить. Но иногда получается. Мои мысли старше мыслей моих сверстников не потому, что я умнее, а потому что общение с братом заставляет меня рассуждать на более взрослые темы. И мне просто не интересно общаться с одноклассниками. Может быть, когда-нибудь я сравняюсь со сверстниками, — она улыбнулась. — А пока я подопечная своего брата и нахожусь под влиянием его воспитания.

— Ты не думаешь, что он ошибается, позволяя тебе рассуждать на темы, затрагивать которые тебе рановато?

— Мы слишком одиноки, Виталий Сергеевич. У нас есть только мы.

— А друзья, коллеги?

— Брат очень плохо сходится с людьми. Хотя, я не знаю всего о его личной жизни.

— У него нет девушки?

— Нет.

— А была?

— Да. Давно. Они расстались год назад.

— Извини, это, наверно, не мое дело.

— Все нормально, — она помолчала пару секунд. — А у вас?

— Что?

— У вас есть девушка?

— Она меня бросила, когда я не попал на Олимпиаду и ушел из большого спорта.

— Вы собирались на Олимпиаду? — она была не на шутку удивлена, и только теперь я заметил, как велики ее карие глаза. — Серьезно? У вас разряд?

— Да. МСМК по плаванию.

— Почему же вы ушли? Травма?

— Нет. Проблемы со здоровьем были. А потом не нагнал.

— Жалеете?

— Немного. Но не настолько, чтобы страдать. Просто немного обидно.

— А я плаваю по-собачьи, — она звонко рассмеялась, совсем по-детски.

Мы подошли к остановке, и Зоя выглянула на проезжую часть, чтобы проверить, не едет ли транспорт.

— Тебе куда?

— В Дом творчества. А вам?

— А я тут в глубине района живу. Просто решил тебя проводить до остановки.

— Не нужно было, — она смутилась, совсем как нормальная девочка.

— А что за секция у тебя?

— Ничего особенного. Танцы. У меня не очень хорошо получается, но брат платит, поэтому меня терпят, — она немного виновато улыбнулась и перевела взгляд на подъезжающий троллейбус. — До понедельника! — попрощалась она.

Я помахал ей рукой, немного постоял, глядя вслед уходящему троллейбусу, а потом поплелся домой.

Мама сварила борщ. Это было событие. Сидя за докторской диссертацией, она совершенно забросила хозяйство, так что мне пришлось взять дом на себя. Полы я мыл хорошо, а вот с приготовлением еды дело обстояло сложновато. Зато я замечательно варил кофе. Иногда, получая квартальную премию, я приносил еду из ресторана. Мама корила меня за это, но за готовку так и не бралась.

— Ммм… Вкуснота, — похвалил я, откусывая кусок хлеба и хлебая суп большой ложкой.

— Дитё, — улыбнулась мама, — они тебя там совсем съели. Исхудал весь.

— Это я на бомжпакетах исхудал. Ты со своей писаниной совсем от рук отбилась.

— Подлый ты, неблагодарный детеныш.

Я нежно прильнул головой к ее плечу, наслаждаясь запахом любимой мамы. После смерти отца она стала более замкнутой. Она много плакала. Мама и папа были еще молоды, поэтому их любовь все еще не переросла в привычку быть рядом, и переживала, я бы даже сказал, свой пик именно в тот момент, когда отец так внезапно ушел. Я вырос, освоился в самостоятельной жизни и больше не требовал внимания, поэтому, работая в одной сфере, родители вспомнили то время, когда они познакомились на почве общих интересов. Я родился, когда маме было девятнадцать лет, а отцу двадцать два, но никак не помешал их карьере, так как гуманитарное образование позволяло маме перевестись на заочное отделение, а папе работать и довольно неплохо зарабатывать, учась параллельно в университете. Они действительно любили друг друга. И тем больнее было маме потерять любимого человека и остаться фактически одной в этом мире. Она с ужасом ждала того дня, когда я уйду, обзаведясь собственной семьей, а я твердил, что ей нужно чаще бывать где-то, так как она еще молода и может еще обрести новое счастье с другим человеком. Нет, я был верен памяти отца, но мечтал о том, чтобы мама отпустила свое горе и перестала терзаться одиночеством. Я всегда говорил ей, что папа бы очень огорчился, знай он, как она страдает.

— Малыш…

— М?

— Маша предложила поехать в санаторий в Беларусь на Новый год, — мама говорила это так, будто собирается покинуть меня навсегда, и испытывает по этому поводу жуткие угрызения совести.

— Так это же отличная идея! Поезжай, конечно!

— Думаешь?

— Знаю!

— А как же ты? Один тут в Новый год…

— Переживу, мам. Не хочешь же ты, чтобы я ехал с тобой в санаторий, — я усмехнулся, представив, как мама с великовозрастным телком на привязи будет ходить на завтраки, обеды и ужины и ловить на себе осуждающие взгляды постоялиц.

— Ага, значит, не хочешь выглядеть глупо, а меня отправляешь туда?

— Ты, мам, — другое дело. Ты отдохнешь, побудешь в компании, на свежем воздухе. Тем более, это же наверняка не обычный совковый санаторий… Маша твоя фигню не посоветует.

— Ладно… Значит, ехать?

— Ехать.

День подходил к концу. Расправившись со всеми дневными делами и проверив почту и социальные сети, я выключил свет и завалился в не заправленную еще с утра постель. Сна не было. Тогда я взял коммуникатор и снова зашел в соцсеть. Появилась одна мысль. «Зоя Цветкова», набрал я в поисковике. Отфильтровав жительниц СНГ и великовозрастных теток, я получил список из около десяти страниц, среди которых ученицы своей не нашел. Неужели у этой невзрачной отличницы хватило креативности, чтобы придумать себе псевдоним? В тот момент мысли о том, что у нее вообще может не быть страницы в какой бы то ни было социальной сети, у меня не возникло. И действительно. Буквально через пару обновлений страницы я увидел уведомление о заявке в друзья с прикрепленным сообщением:

dancing_in_the_dark: «Виталий Сергеевич, это Зоя. Надеюсь, это не очень дерзко, — попросить вас добавить меня в друзья?)))»

Виталик Митрофанов: «Надо бы изменить имя на полное, а то как-то не комильфо щеголять перед учениками своим «Виталиком» xD»

dancing_in_the_dark: «Да ладно, оставьте так) Вы еще молодой)»

dancing_in_the_dark: «То, что вы сказали сегодня… По поводу того, что вас не слушаются… На самом деле, вас очень уважают. Когда они кого-то ни во что не ставят, они ведут себя еще хуже.»

dancing_in_the_dark: «Если вы станете строже, они взбунтуются.»

Виталик Митрофанов: «О, этот жестокий мир московской школы! xD»

dancing_in_the_dark: «Не смейтесь, я серьезно. Простите. Я не должна этого говорить, но я за вас переживаю.»

dancing_in_the_dark: «По-человечески переживаю.»

Виталик Митрофанов: «Зоя, я взрослый человек. Я сам понимаю.»

dancing_in_the_dark: «Простите, я лезу не в свое дело. Просто в чате оно как-то проще.»

Виталик Митрофанов: «Ничего. Спасибо за заботу)»

Я решил, что не лишним будет погулять по ее странице, да и все же интересно было, чем увлекается и чем живет моя самая замкнутая и молчаливая ученица. Живопись, музыка, литература, кино зарубежное и наше, в том числе и советское, неплохой список картин, которые по собственному почину ребенок вряд ли возьмется смотреть, и, если бы не ее мысли, периодически встречавшиеся в виде пространных текстов на стене, я бы решил, что ее мировоззрение и взгляды — это целиком и полностью мировоззрение и взгляды ее брата.

Среди видеозаписей мое внимание привлекла одна под заголовком «Танец без названия. Зоя Цветкова. 3 год обучения. Экзаменационный просмотр. Муз.: И.С.Бах «Хоральная прелюдия фа-минор». Три с лишним минуты я был потерян для этого мира… Самая некрасивая и угловатая ученица моего класса раз и навсегда перешла в разряд самых грациозных и гибких девушек, из всех, что я встречал на своем коротком жизненном пути. Я встречался и общался с художественными гимнастками, девушками из синхронного плавания, дружил с фигуристками, но такой грации не встречал ни в одной из них. В белоснежном трико и полупрозрачном белом балахоне Зоя плавала по сцене, то сгибаясь, как тонкое деревце на воображаемом ветру, то кружась, словно легкий осенний лист. Ее движения вторили нежной, текучей органной музыке, и было ощущение, что вот-вот она взлетит над сценой и никогда больше не вернется на грешную землю. Я почувствовал, что никогда больше мой мир не будет прежним.

Зоя все еще была онлайн. Но, почувствовав, что теперь я буду слишком много думать об этой девочке, я решил, что не нужно больше ничего писать. Даже пожелание спокойной ночи. Было как-то не по себе, и казалось неправильным неформальное общение с ученицей. Чувство, будто нашкодил, и, если в школе узнают, будут сильно ругать. В силу обстоятельств моей жизни, прошедшей в разъездах по соревнованиям и за принятием решений, касающихся моего будущего, я был взрослее своих сверстников, но все же, подростковые замашки до сих пор давали о себе знать. Чем обернется это мое общение с Зоей? Или это и не общение вовсе? Может, оно сойдет на нет со временем? Как быть? Отходя ко сну, я принял самое философское решение, сформулированное мудрыми еще очень давно, как «поживем — увидим».

Новый год не обещал ничего нового. Зато двадцать восьмое декабря обещало вечеринку в актовом зале. И — о ужас! — я был классным руководителем одного из девятых классов, которые входили в группу имеющих право доступа на это мероприятие. А, стало быть, и мне придется там присутствовать. Несмотря на бдительный контроль надсмотрщиков, алкоголь все же пронесли и употребили. Возможно, его припрятали где-то в школе загодя. Возможно, даже горемычный бачок унитаза в туалете на втором этаже был разбит именно при попытке спрятать в нем бутылку. Соня, судя по всему, так и не сказала отцу об этом происшествии, видимо, надеясь на то, что сломанная сантехника сама по себе восстановится. Обходя этажи в поисках участников алкогольного заговора, я наткнулся на виновницу аварии в рекреации третьего этажа. Она сидела в углу под окном у горячей батареи и самозабвенно ревела, утирая сопли и размазывая потекший макияж рукавом свитера. В мертвенном свете фонаря за окном я разглядел ее опухшее, будто искусанное пчелами, лицо. Да, вечеринки в честь Нового года традиционно сопровождаются всякого рода сентиментальными и душераздирающими разборками и девичьими слезами до изнеможения. Я знал это, но никогда еще не становился свидетелем женских новогодних слез, а только слышал от одноклассниц, что, дескать, Маша и Даша пошли в туалет на третьем этаже успокаивать Наташу, потому что та рыдает из-за бессердечности Аркаши. Соня почувствовала мое присутствие, подняла глаза на меня, а потом спешно уткнулась в ладони, жалостливо пропищав срывающимся голосом:

— Уйдите, Виталий Сергеевич! Не смотрите на меня!

— Вот что, Венедиктова, алкоголь делает с людьми! Ты чего ревешь?

— Это не алкоголь! — обиженно парировала девочка, будто я должен был знать, из-за чего она плачет. — Это вы!

— Чего? — я вспомнил о нашем конфликте, и решил, что, наверное, Соня очень эмоциональная, раз плачет об этом на новогодней вечеринке. — Ты из-за бачка что ли? — усмехнулся я. — Так это ты сама виновата. Учись отвечать за свои…

— Дурак! — перебивая меня, выкрикнула Соня и, сорвавшись с насиженного места, убежала прочь.

За ней приехал отец. Усадив девочку в автомобиль, он вернулся в вестибюль первого этажа и, подойдя ко мне, протянул пачку купюр.

— Это в счет ремонта, — не утруждая себя приветствиями и объяснениями, сказал Венедиктов.

— Это не мне, — убрав руки за спину, я сделал шаг назад. — Вы должны ознакомиться с решением комиссии и сметой, получить претензию и оплатить ремонт по квитанции через банк. Завтра Алла Васильевна и завхоз Ирина Петровна будут в школе. Заходите, — я улыбнулся и уже собирался попрощаться.

— У меня нет на это времени! — перебил он. — Возьми деньги — и дело с концом!

— Кхм… — я собрался с мыслями, чтобы не нахамить. — Простите, Александр Павлович, но не «тыкайте», пожалуйста! Мы с вами не приятели. Я классный руководитель вашей дочери и требую уважительного к себе отношения. Я вас не оскорблял и не давил на ваc. Да, я в два раза моложе вас, но это не дает вам права…

— Да понял я, понял, что ты не обычный физрук, — усмехнулся Венедиктов, по-прежнему продолжая «тыкать». — Извините, Виталий Сергеевич, — нарочито чеканя слова, произнес он. — Не хотел Вас оскорбить, — он вздохнул. — Ладно. Заеду завтра. Постараюсь. Мое же чадо провинилось… Кстати… — он понизил голос. — Не в курсе, чего она разревелась?

— Я не знаю, Александр Павлович, — пожал я плечами. — И сомневаюсь, что смогу выяснить, так как я мужчина, хоть и классный руководитель. У женщин с девочками больше контакта. Да и неправильно это, если я буду лезть к ней в душу. Захочет — сама расскажет, вам, маме или даже мне…

— Я могу на вас рассчитывать, если там дело в каком-нибудь сосунке-однокласснике? Мне, сами понимаете, ни к чему амурные дела дочки, когда на носу поступление. Ей в Германию ехать.

— Помилуйте, Александр Павлович! — изумился я. — Ей еще два с половиной года учиться! Столько воды еще утечет!

— Вот не надо! — вскричал Венедиктов. — Не надо… — добавил он безапелляционно, выставляя вперед ладонь, словно останавливая меня. — Пусть уж все ровненько идет своим чередом.

— Она подросток. Ей пятнадцать. Самое время влюбляться, — улыбнулся я. — А она девочка симпатичная, и… — я осекся, чуть не сказав «и отбоя от поклонников в школе у нее нет».

— Что «и», Виталий Сергеевич? — подозрительно переспросил настороженный отец. — Договаривайте, договаривайте!

— И вполне возможно, что она может понравиться кому-то из мальчиков, может даже, кому-то, кто нравится ей, — выкрутился я. — Это естественно.

— Что-то конкретное? — он явно хотел подловить меня.

— Вы же спрашивали, а я ответил, что не знаю, — холодный пот выступил на моем лбу, и я надеялся, что в полумраке лишь наполовину освещенного вестибюля Венедиктов не заметит этого. — Что вы меня допрашиваете? Я вообще на них влияния не имею и ничего о них не знаю!

Вот, опять я расписался в своем бессилии, теперь уже перед родителем своей ученицы! Поздравляю, Митрофанушка! Ты идиот!

— Может, стоит это исправить? — предложил мой дознаватель. — Будьте проще, и дети к вам потянутся, Виталий Сергеевич! Только дайте им понять, что вы не лыком шиты.

— Это слишком тонкая грань, а я еще слишком молод и не имею педагогического опыта. Не гоните. Я не гений педагогики, — я помолчал. — Но буду стараться, — добавил, чуть погодя.

Ну вот, сам же опустился на уровень того, кому можно «тыкать», а десять минут назад требовал к себе уважения… Идиот.

София

На последнем этаже светила Луна. На последнем этаже сидела Зоя. Грустила и не надеялась, что когда-нибудь сможет стать подобной им. Нет, она не страдала, но иногда грустила. Ее огорчало, что она не может быть веселой, наглой, взбалмошной, игривой, раздраженной, открыто влюбленной… любимой… Как, например, Соня. Соня была красивая. Белобрысая. Самое ужасное, что она была отличница. Что может быть лучше в школе, чем слыть умницей и красавицей? Хоть поведение ее и оставляло желать лучшего. Папа у нее богатый… Обожал ее и баловал. Чего же она так боялась сказать ему про свой проступок? Вот Зоин брат всегда ругал, если что не так. Садился на табурет в кухне, ставил между своих колен и отчитывал, тряся пальцем перед лицом. А она стояла, потупив взор, и кивала. И все же, брат был хорошим, добрым и ласковым. Как теплы были его объятия! Как нежен голос! Как он был симпатичен ей, и из всех мужчин он был самым-самым! До поры, до времени. Когда ругал, она чувствовала боль в его голосе. Она знала, чего он боится, знала, что их крохотная семья висит на волоске, знала, что каждая ее неудача или проступок могут разлучить их навеки. Он боялся. Боялся, потому что он брат, а не сестра, не бабушка, не тетя и не чужая женщина, внушившая доверие органам опеки.

Плед потихоньку сползал с колен. Она не любила свои тощие ножки и ручки, утлую грудь, ребра, похожие на стиральную доску, блеклые волосы. Брат всегда говорил, что она не рождена быть красоткой, но умна и сообразительна, и должна этим пользоваться, потому что это принесет ей истинный успех, это даст ей возможность получить признание за свои собственные заслуги, а не за то внешнее, чем природа одарила многих и многих. Да, глубоко серая мышь… Но, как же тогда кино? Сколько невзрачных девушек преображаются на экране, как по мановению волшебной палочки, просто попав в правильные руки! Ведь не на чистой выдумке же основаны эти сюжеты? Значит, и она может преобразиться? Может быть, она даже могла бы понравиться ему? Нет. Смешно! Бред собачий!

Зоя слезла с подоконника и пошла на кухню. Она была дома одна. Брат сегодня выполнял тяжкую для себя обязаловку, вынужденный присутствовать на новогоднем корпоративе у своего работодателя. А в школе веселились ее однокашники. От сознания, что где-то сейчас вместе собрались толпы людей, и что они веселятся и радуются приближению Нового года, вдруг защемило сердце. Одиночество. Нет, она не страдала от одиночества, но иногда жалела, что не может быть такой, как все, делать то же, что и все.

Соня…

Ну и что? Что я не девочка что ли? Она поднялась из-за стола и, тихонько пробежав по коридору, скользнула в комнату родителей, где все осталось так, как было до той злополучной чеченской мины, уменьшившей их семью вдвое. Она аккуратно открыла платяной шкаф и выхватила из ряда висящей на плечиках одежды первое попавшееся платье. Это было как раз то платье, которое Зоя всегда мечтала когда-нибудь надеть на какой-нибудь праздник. Брат запрещал трогать родительские вещи, не разрешал нарушать тот порядок вещей, который сохранился со дня гибели родителей. Точнее, в голове Зои это сформировалось в своеобразное табу, потому что, когда маленькая сестра забиралась в мамин шкаф и надевала на себя платья, которые были ей безбожно велики, он явно раздражался и заставлял ее живо переодеваться и не валять больше дурака.

Зоя росла нормальной девочкой, которая мечтала о том времени, когда станет прекрасной женщиной, встретит свою любовь, выйдет замуж… Она, как все девочки, играла в «дочки-матери», пеленала пупсов и кормила их воображаемой едой, женила кукол и плюшевых медведей и зайцев… До тех пор, пока ей не объяснили, что любовь, романтика и брак — это не совсем ее судьба, что в нее не влюбится принц на белом коне, потому что она невзрачная и должна налегать на образование, а не на совершенствование своей внешности. Ей не объяснили, что можно вполне успешно уделять внимание и тому, и другому… И тем удивительнее для Зои были девочки, подобные Соне. Она считала их почти фантастическими, потому что не знала о том, как они живут и как им удается быть такими, какими они были. Попробовать подружиться с подобной небожительницей она не смела.

Сняв домашнюю одежду, Зоя взяла в руки тонкий шелковый сатин серебристо-голубого цвета и надела свободное платье, сшитое когда-то на заказ в стиле эпохи джаза. Шелк приятно холодил кожу и ласкал ее своей нежной мягкостью, а бахрома игриво щекотала коленки. Зоя подошла к зеркалу и осмотрела свое отражение. В этом элегантном наряде, она невольно, инстинктивно приподнялась на цыпочки, чувствуя, что так будет выглядеть гармоничнее. Захотелось чего-то еще… Она распустила косу и, собрав волосы сзади у самой шеи, закрутила их в пучок, закрепив его резинкой. Спина выпрямилась, узкие лодыжки превратились в преимущество, в руках появилась нежная мягкость, глаза заблестели, а на губах заиграла легкая улыбка. Как давно она перестала выряжаться в мамины платья? Она думала, что взрослеет, а эта игра — пережиток детства, глупого, несмышленого прошлого. Неужели брат не желал ей добра? Неужели он сознательно заставлял ее думать, что быть женщиной — не про нее? И когда бы, по его мнению, наступило то самое, для которого сейчас, по словам брата, было не время? Чего он добивался? Зачем ограждал ее от желания нравиться себе и мальчикам?

В замочной скважине повернулся ключ. За своими изысканиями Зоя не услышала, как на их этаже остановился лифт, и как брат подходил к двери и звенел ключами. Переодеваться было поздно, и сестра просто замерла, дожидаясь, когда он снимет обувь и пальто и увидит, что она снова забралась на запретную территорию. Вздох, тихие шаги по паркету, и брат остановился в дверном проеме, оглядывая сестру с головы до ног. А она так и стояла, повернувшись спиной к двери и глядя на свое отражение вполоборота. Брат оперся плечом о притолоку и сложил руки на груди, а в его глазах, как заметила Зоя, приглядевшись к его отражению в зеркале, заиграли смешливые огоньки. Он явно был навеселе.

— Дорвалась-таки… — с ухмылкой прокомментировал он.

— Ты не злишься? — Зоя повернулась к нему лицом, и он снова оглядел ее всю.

— Я всегда знал, что когда-нибудь это случится. Ты с малолетства была маленькой женщиной. И я всегда боялся, что какой-нибудь молодчик тебя уведет, и я останусь один, — он подошел к ней совсем близко и пригрел ладонью порозовевшую девичью щеку. — Прости меня, пожалуйста…

— За что, братик? — тихо спросила Зоя, широко раскрыв глаза.

— За то, что я все время помню, что я тебе не родной… За то, что заставлял тебя забывать, что ты будущая женщина, чтобы не отдать тебя другому, и чтобы самому не искуситься, глядя на то, как ты становишься ею… Прости меня…

— Так значит… — на глаза навернулись слезы. — Значит, теперь все не будет, как прежде? Ты ведь не отошлешь меня?

— Если ты не хочешь, чтобы я тебя отослал, то мы останемся вместе.

— Я хочу остаться с тобой. Мне не понравилось у тети Нади. Хоть это было давно…

Брат притянул сестру к себе и крепко обнял, вдыхая аромат такой родной и не родной девочки. Она ускользала от него, и он это понимал. Не просто так она вертелась перед зеркалом. Не просто так…

Балет «Щелкунчик» Чайковского был просмотрен без особого энтузиазма. Зоя видела, что ее сверстникам не интересно. Правда, девочки, вооружившись биноклями, время от времени всматривались в танцовщиков, сверкавших на сцене белоснежными трико, а мальчики, не отставая от сверстниц, поступали так же, но в отношении балерин. Виталий Сергеевич наблюдал за происходящим на сцене с легкой ленцой и разочарованием в глазах, пару раз пройдясь замечанием по поводу дальности пятого яруса от сцены, но отметив, что все оттенки музыки здесь слышно лучше. Единственной же, кто за весь спектакль, наверное, ни разу не посмотрел на сцену, была Соня Венедиктова. Она сидела через десять мест от Виталия Сергеевича и могла видеть его благодаря изгибу парапета. Этим она и пользовалась, надеясь поймать его взгляд, когда он ненароком посмотрит в ее сторону. Но он, как назло, не смотрел. И Зоя, догадавшись уже о ее намерениях, иногда поглядывала на нее, сидя рядом с классным руководителем, и каждый раз сама ловила ее томный взгляд. Впрочем, встретившись с Зоей, ее взгляд тут же становился раздраженным, и одноклассница мысленно слышала, как Соня нервно цокает языком и вздыхает. Зоя уже некоторое время замечала внимание к классному руководителю со стороны популярной одноклассницы. До конца каникул было еще пять дней, и, возможно, Соня надеялась решить свои амурные дела в этот период. Она планировала уйти из девятого класса в колледж, о чем ее папа до сих пор не знал, а Зоя слышала, случайно поймав обрывок ее разговора с подругами. На днях Соне должно было исполниться шестнадцать лет, и она возлагала на эту дату большие надежды, тем более, что часто замечала, как учитель внимательно разглядывает ее фигуру в обтягивающем спортивном костюме на уроках физкультуры.

Немалую роль в плохом настроении Венедиктовой сыграло то, что Зоя сегодня выглядела лучше обычного. Реакция ее была особенно бурной после того, как классный руководитель, оглядев ученицу с головы до ног, выразил свое удивление тем, какой симпатичной она может быть, когда ее волосы уложены в прическу.

— Не надо, Виталий Сергеевич, — немного покраснев, попросила тогда Зоя. — Вам нужно научиться соблюдать субординацию. Вы слишком часто ведете себя как наш одноклассник, а не как учитель.

Бешенство, вызванное этими словами и выраженное свирепой миной на лице Сони, не могло быть выпущено наружу, так как диалог одноклассницы и учителя не предназначался для чужих ушей, и Соня услышала его совершенно случайно. Она и не представляла, что эти двое разговаривают между собой так запросто, ведь никто из одноклассников еще не слышал от Зои фразы, длиннее чем в пять слов. Что уж говорить о поучении, которое позволила себе какая-то невзрачная серая мышь в адрес классного руководителя! Еще больше поразила его реакция на ее слова. Покраснев, он растерянно почесал в затылке и промямлил:

— Виноват. Исправлюсь, — и мило усмехнулся.

Зоя и правда выглядела в этот день намного лучше, чем раньше. Обновки, подаренные братом на Новый год, пришлись очень кстати. Единственное, против чего брат категорически возражал, была декоративная косметика. И Зоя не настаивала: представив себя под макияжем, она решила, что будет выглядеть, как все ее одноклассницы, а именно, как малолетка, старающаяся выглядеть старше. Поэтому сегодня, надев платье джерси приятного серого цвета, черные леггинсы и кожаные сапожки, новое модное пальто и уложив волосы в красивую пушистую косу, спускающуюся на плечо, она выглядела прелестно и даже привлекательно. Конечно, невзрачное ее лицо не изменилось, и фигура не стала лучше, но большая уверенность в себе, выправившаяся осанка и, в связи с этим, походка, добавили ей очарования. Немного неуклюжего, но все же очарования. И женственности. Соня скрежетала зубами. Нет! Она этого так не оставит!

Выйдя из театра на относительно свежий воздух, дети и взрослые вздохнули с облегчением, кто-то, зарекшись ходить в театр по дешевым билетам, а кто-то, — зарекшись ходить в театр вообще. В метро ехали, как обычно, с шумом, визгами и дурацкими выходками. Зоя молча сидела в углу вагона, а Соня умудрилась пристроиться на сидении рядом с классным руководителем и развлекала его какой-то болтовней, которую тот, видимо, еле слышал сквозь шум поезда в тоннеле. Девочка явно нервничала, так как ручки ее тряслись нещадно, и однажды она даже выронила коммуникатор, который вертела в руках все время поездки. Часть класса отсеялась по пути от метро, те же, кто жил поблизости от школы, сопровождали классного руководителя до самых ее ворот. Воспользовавшись тем, что Виталий Сергеевич собирался зайти в спортивный зал и забрать что-то оттуда, Соня увязалась с ним, мотивировав это тем, что ей нужно взять кроссовки, чтобы постирать их.

Зоя никогда не думала, что может опуститься до шпионства. Но она не смогла сдержаться, ведь знать, чем обернется этот тет-а-тет одноклассницы и учителя, было практически жизненно важно. Войдя в вестибюль первого этажа, она наткнулась на суровый взгляд охранника, дяди Володи.

— Что это вы повадились все? — строго спросил он.

— А что, кто-то еще зашел? — с невинным видом поинтересовалась Зоя.

— Да. Физрук и девочка, твоя одноклассница. Такая, блондиночка.

— О! Виталий Сергеевич здесь? Какая удача! Мне у него кое-что надо спросить! — и она рванулась по коридору в сторону спортивного зала.

— Эй! Куда? Я тебя не пропускал!

— Ну, дядь Володь! Ну, пожалуйста! Я же не просто так, а к учителю.

— Ладно, иди, — смягчился охранник.

Зоя, вся трепеща от предстоящего откровения, тихонько пробежала по коридору и поднялась на второй этаж. Дверь в зал была открыта. Дверь в кабинет — тоже, и оттуда раздавался приглушенный голос учителя. Зоя на цыпочках прошла внутрь и, перескочив дверной проем, спряталась за распахнутой дверью.

— … неправильно, ты понимаешь? — тихо говорил Виталий Сергеевич. — Ты помнишь, сколько тебе лет и сколько мне?

— Помню. Но мне скоро шестнадцать. Я всего на восемь лет младше вас. Мой папа старше мамы на восемь лет. Это нормально, — уговаривала в слезах Соня.

Как это было обычно и предсказуемо. Да, Зоя тоже замечала, как учитель рассматривает фигурки учениц, но это касалось не только Сони. А Соня принимала его взгляды на свой счет. Но все же, причина была явно не в склонности учителя к ученице, а, скорее, в том, что он — молодой мужчина, молодой учитель, не совсем понимающий, для чего он здесь, не совсем четко разделяющий работу и личное. Это было его ошибкой. Даже Зоя, подросток, это понимала.

— Сонь. Прости, но, даже если так, ты должна понимать, что сердцу не прикажешь. Ты красивая девочка, но мне такие никогда не нравились. Я признаю твою привлекательность, но могу оценить тебя только физически. Духовно ты меня совсем не привлекаешь, а воспользоваться случаем без любви было бы неправильно с моей стороны.

— Но вы же смотрели на меня… — дрожащим, удивленным тоном проговорила Соня.

— Прости, это получается непроизвольно. Со следующей четверти я попрошу всех девочек принести свободную форму. Вы вечно вырядитесь в свои лосины и майки, а потом фантазируете себе, что кто-то из мальчиков вас, прости, хочет, а то и сам учитель… — он тяжело вздохнул. — В общем, Сонь, завязывай давай со своими признаниями. Я не смогу ответить на твои чувства.

— Так, значит, это я виновата? — теперь уже возмущенно поинтересовалась страдалица.

— В какой-то мере виноват и я. Не отрицаю. Но сознательно ничего такого я не планировал и не собирался провоцировать своих учениц на подобные откровения. Мне всегда казалось, что статус учителя и ученицы заведомо предполагает дистанцию. Это своего рода табу. И вы достаточно взрослые уже, чтобы понимать это. Выходит, я ошибался. И не должен был вести себя так опрометчиво.

— А Цветкова? — вдруг резко спросила Соня.

Сердце Зои громко стукнуло и задергалось в конвульсиях, прогоняя адреналин по сосудам, и вся она обратилась в слух.

— Что Цветкова? — чуть помедлив, настороженно спросил Виталий Сергеевич.

— Почему вы с ней так свободно общаетесь?

— С чего ты взяла?

— Значит, в вашем вкусе такие, как она? Невзрачные замухрыжки с бесформенной фигурой?

— Соня, откуда ты это взяла? — на повышенных тонах спросил учитель.

— Я слышала, как вы с ней разговариваете. Сегодня. Вы ей даже комплимент сделали. И она очень многословна с вами наедине…

— То, что я с ней разговаривал, ничего не значит. В этом нет ничего особенного. И твоя ревность здесь совершенно ни к чему, — он шумно вздохнул. — А комплимент — это обычное дело, если девушка и вправду стала выглядеть лучше. Ты не находишь?

— Нет! Вы не мужчина, а учитель! Вам незачем делать комплименты своим ученицам!

— Вот именно! Поэтому прекратим этот разговор! Кто ты вообще такая? Уймись уже! — выйдя из себя, он почти кричал. — Иди домой! И подумай над своим поведением. Иначе я сообщу администрации школы, что ты меня преследуешь!

— Опять угрозы. Как с бачком, — усмехнулась Соня. — Вы только так умеете?

— Мне ничего больше не остается. Потому что переубедить тебя нет никакого шанса.

— Да. Вы правы. Я верю только своим глазам и ушам.

— Да, но анализ того, что ты увидела и услышала, тебе дается из рук вон плохо!

— До свидания, Виталий Сергеевич!

Она сорвалась с места и, хлопнув дверью, выбежала из зала. Зоя мысленно перекрестилась, что одноклассница не заметила ее.

Улизнуть по-тихому не получилось. Виталий Сергеевич вылетел из кабинета почти следом за Соней, при этом чуть не прибив дверью ее одноклассницу. Он шумно дышал и ерошил волосы на голове, матерясь такими словами, которые Зоя еще не слышала в своей короткой замкнутой жизни. Она даже не пыталась сдвинуться с места, ожидая момента, когда он повернется в ее сторону и заметит ее. Это произошло довольно скоро.

— Зоя? — он был почти испуган, обнаружив ее присутствие. — Ты что тут делаешь?

Врать было бесполезно и глупо. Зоя этого просто не умела и никогда не практиковала.

— Я переживала… Беспокоилась… Поэтому…

— Что?

— Я видела, как Соня на вас смотрела в театре… И после… — она шумно и нервно вздохнула, почему-то хотелось плакать. — Я увидела, что Соня пошла с вами, и пошла следом… И не ошиблась в своих выводах…

— Ты все слышала?

— Да… Почти, — Зоя сжалась так, будто ее сейчас будут бить.

— Да не бойся ты! Не буду я ругаться… — он подошел ближе. — Только… Зачем тебе это все нужно?

— Я же говорю… Переживала… За вас… — она снова нервно вздохнула. — Подумала, как вы это все перенесете, как отреагируете, что скажете ей…

— Твое ли это дело? — усмехнувшись, спросил Виталий Сергеевич.

Соврать все равно не получилось бы. Не было никакой возможности. В течение четырех месяцев, с тех пор, как впервые увидела его, Зоя слишком много думала о нем. Слишком много. В конце концов она призналась себе, что, наверное, влюблена. Она долго выискивала в нем что-то плохое, чтобы поскорее разочароваться и забыть. Но теперь… Сегодняшняя его реакция на признание Сони… Зоя надеялась, что он ответит ей взаимностью, воспользуется ею, поступит плохо, опрометчиво, глупо, эгоистично. В глубине души Зоя хотела, чтобы он остался таким же хорошим в ее глазах, но разум кричал, что лучше бы ей разочароваться и не думать больше о нем.

— Мое, — твердо ответила девочка, прямо смотря в глаза учителю.

— Зой, только не говори, что ты тоже… — он осекся, выдерживая ее решительный взгляд. — Не надо, Зой.

— А я ничего не хочу от вас. Я все понимаю. Я уже большая девочка. И понимаю, что еще слишком мала, чтобы предлагать себя взрослому мужчине. Я не Соня. Тем более… Тем более, что я невзрачна и не могу ничем привлечь вас…

— Ты ошибаешься, Зоя, — перебил он. — Ты очень приятная девушка. Да, тебе не хватает женственности, но это все поправимо… Ты не красотка, но твой внутренний свет, женщина, спящая в тебе… Она есть в тебе. Просто нужно немного подождать. Подрасти. Ты могла бы привлечь и меня. Но… Не сейчас. И я рад, что ты понимаешь, что сейчас не время. Не та ситуация. Не тот статус у нас по отношению друг к другу.

Он не отверг? Не прогнал? Соню прогнал, а ее — нет? Как такое возможно?

— Вы… Вы хотите сказать…

— Зой… — перебил он. — Давай по домам. Хватит на сегодня откровений.

— Хорошо.

Она молча развернулась и вышла из зала. Разочарование пополам с надеждой грызло душу и заставляло сердце трепетать. Ком в горле не давал свободно дышать, и Зоя, выйдя на мороз, долго стояла под падающим в вечерней мгле снегом, приводя мысли и чувства в относительный порядок.

София Венедиктова: «Зачем ты это сделала?»

dancing_in_the_dark: «Что я сделала?»

София Венедиктова: «Между вами что-то есть?»

dancing_in_the_dark: «О чем ты?»

София Венедиктова: «Ты пожалеешь об этом!»

dancing_in_the_dark: «Да Соня! В чем дело? О чем ты?»

София Венедиктова: «Знай свое место! Иначе тебе станет очень тяжело в этой школе! Виталик не про твою честь!»

dancing_in_the_dark: «Сонь, можешь не переживать по этому поводу. У меня нет на него никаких видов.»

София Венедиктова: «Я все сказала.»

Теперь у Зои был настоящий враг. Это было досадно и очень неудобно. Она надеялась проучиться в этой школе до конца одиннадцатого класса, но, видимо, была не судьба. Только если Соня действительно уйдет в колледж после девятого класса. Пять дней оставалось на то, чтобы приготовиться к возможным последствиям своих опрометчивых поступков и опрометчивых поступков Виталия Сергеевича. Им оставалось только быть как можно холоднее друг к другу и всячески демонстрировать это Соне.

Но человек предполагает, а Господь располагает…

Троллейбусный маршрут окружного масштаба охватывал несколько районов. И Виталий Сергеевич, и Зоя пользовались им очень часто. И в один из дней они оказались в одном троллейбусе. Учитель подсел к ученице, которая не заметила его, и весело поздоровался:

— Привет, Зоинька!

— Не надо, Виталий Сергеевич, — угрюмо проговорила девочка, взглянув на него мельком.

— Что случилось?

— Вы как ребенок, ей богу! Я вас буду избегать.

— Да что случилось?

— Соня мне угрожала. Она считает, что между нами что-то есть…

Виталий Сергеевич присвистнул.

— Серьезно? И что она сказала?

— Сказала, что я пожалею об этом, и чтоб я знала свое место.

— Мда… Но, с другой стороны… У нее нет никаких оснований и доказательств. Не бери в голову.

— Я боюсь не общественности, я боюсь тех гадостей, которые она может сделать со злости.

— Да ну… Она трусливая. В ней говорит обида и жестокость, но я не думаю, что она способна на откровенную подлость. Она не разочарует тех, кто считает ее лучшей. Она слишком печется о своей репутации.

— Вы простыли? — спросила вдруг Зоя, услышав хрип в его голосе и заметив явные признаки простуды.

— Да, немного, — он шмыгнул носом.

Зоя привстала и неожиданно прильнула губами к его лбу, чем изрядно удивила своего учителя. Выходит, что серьезные девочки тоже бывают непосредственны в своих проявлениях.

— У вас температура. И очень даже высокая, — констатировала она. — И зачем вы на улицу вылезли в таком состоянии.

— Матери нет. В санаторий уехала на три недели. А друзей я всех растерял после ухода из профессионального спорта. Так уж вышло. А лекарство, которое мне прописали, в нужной дозировке оказалось только в аптеке, до которой пришлось ехать на троллейбусе. Такая вот печальная история, — он вздохнул и закашлялся.

— Вы хоть кушаете нормально? — заботливо и с тревогой в голосе поинтересовалась Зоя.

— Какое там… Лапшой заварной питаюсь. То, что мать наготовила перед отъездом, съелось в первую неделю.

— Что, трудно в интернете посмотреть, как курица варится? И картошку пожарить не сможете? Макароны сварить?

— Была бы охота, — он усмехнулся. — Может, поехали ко мне? Поможешь что-то приготовить?

— Вы смеетесь? — возмутилась ученица.

— Ну, а что? По законам жанра ты должна пожалеть бедного одинокого мужичка и облегчить его страдания своей заботой, — хохотнул Виталий Сергеевич.

— Вы точно, как ребенок. Ничему вас жизнь не учит.

— Зой, честно. Сил нету. Так хочется, чтобы кто-нибудь пожалел…

— Хорошо. Только ненадолго.

Зоя взяла у учителя деньги и отправила его домой, а сама зашла в магазин за продуктами. На ее беду, Соня жила недалеко от школы, и появляться вместе с учителем в этом микрорайоне было опасно. Да и без него. Затравленно озираясь по сторонам, Зоя быстро прошла по рядам, выбирая продукты, и, оплатив на кассе два солидных пакета провианта, явилась по указанному адресу. В квартире было убрано и проветрено, чего Зоя совсем не ожидала, решив, что ей придется помогать ему и с уборкой. Виталий Сергеевич сидел на кухне за ноутбуком и прилежно выискивал рецепты простых домашних блюд.

— Спасибо, Зоинька! Ты настоящий друг! — улыбнулся он, когда она разделась и принялась разбирать сумки.

— Чего мне это будет стоить… — скептически отозвалась девочка. — Да и готовлю я не особо хорошо. Пришлось научиться, потому что брат много работает. Хотя, с пяти лет я себе сама чай наливала, а с семи яичницу готовила с колбасой.

— Но все же лучше, чем бомжпакеты, — усмехнулся хозяин.

Приготовив нехитрый обед и несколько блюд впрок, они уселись за трапезу. Вышло очень даже ничего. Виталий Сергеевич периодически «зависал», глядя на сидящую напротив Зою, а она, встретив его взгляд, краснела и давилась едой. Было страшно неловко.

— Виталий Сергеевич, ну, зачем вы? — тихо спросила девочка, в очередной раз посмотрев в глаза учителю.

— Не знаю, — он улыбнулся. — Не замечал тебя раньше. Что с тобой произошло? — задор в его глазах все больше разгорался. — Твои сексапильные фигуристые сверстницы и девочки постарше щеголяют передо мной на физкультуре в своих обтягивающих нарядах и не вызывают у меня столько эмоций, сколько ты, сидящая вот тут напротив в своем свитере и джинсах, с убранными в хвост волосами, хлебающая суп с энтузиазмом голодного работяги.

— Спишите это на нестандартность ситуации, — посоветовала Зоя. — Ваши эмоции тут совершенно ни к чему. Я несовершеннолетняя девочка, не достигшая возраста сексуального согласия, находящаяся под опекой взрослого брата, который и так слишком мало внимания мне уделяет, рискуя лишиться своих прав опекуна… Неужели вы думаете, что я до достижения восемнадцати лет решусь на отношения с кем бы то ни было? Тем более, с учителем. Я не хочу рисковать своим благополучием. Тем более, в вас почти наверняка говорит ваше легкомыслие.

— Господи, это самая прямолинейная женщина из всех, что я встречал в своей жизни! — рассмеялся Виталий Сергеевич. — Не переживай. Я же сказал третьего дня, и не отступлю от своих слов. Мне тоже проблемы ни к чему.

— Что вы будете делать с Соней? — поинтересовалась Зоя.

— Если продолжится преследование, пожалуюсь Алле Васильевне. Тем более, если Венедиктова будет задирать тебя.

— Мне не нужен скандал.

— Но ведь он, в таком случае, неизбежен…

— Нет. По возможности… Даже наверняка… Я хочу обойтись без скандала.

— Из-за брата?

— Да. Я не хочу его потерять.

— Почему ты так боишься? Он ведь твой единственный близкий родственник. Никто и не подумает вас разлучить.

— Нет. Я прошу вас постараться избежать скандала. Я буду терпеть, сколько потребуется.

— Как скажешь…

Ольга

Разболелся я сильно. Настолько, что мне даже предложили госпитализацию, на которую я, скрепя сердце, согласился, опасаясь, что запущу процесс, и пневмония убьет меня во цвете лет. По окончании лечения в больнице, мне прописали санаторно-курортное лечение, и я отправился в пульмонологический санаторий в Подмосковье на целых три недели. Было скучно и уныло. После больничной палаты, заполненной доверху брюзгливым старичьем, санаторий показался еще хуже. К старичью прибавились еще и одинокие усталые женщины средних лет. Успокаивало только то, что за это время бедную Зою не ждет никаких выпадов со стороны Венедиктовой. Наверное, изолированность от повседневной жизни пошла мне на пользу. Я получил возможность подумать обо всем, решить для себя некоторые вопросы, связанные с Зоей, Соней, и вообще с моей горемычной жизнью. В то время я не понимал, сколько лет у меня еще впереди. Мне казалось, что сейчас я могу наломать таких дров, которые не разгребу до самого конца жизни. Я просто остановился и хорошенько подумал. Решив, что отношения с ученицами, которые они мне навязывали своим поведением, мне совсем ни к чему, я твердо вознамерился по возвращении в строй изменить тактику взаимодействия с ними, став более строгим и холодным, заставив себя относиться к ним, как к детям. Как потом выяснилось, моя работа над собой оказалась не столь эффективна, как мне казалось на тот момент.

Когда я вернулся, то обнаружил, что меня ждали. Все же, мои оболтусы привыкли ко мне. Редкие уроки физкультуры, которые в мое отсутствие заменяла Ольга Сергеевна, были наполнены ее усталыми криками и причитаниями, что «за такую зарплату…». Кроме того, в школе обнаружилось присутствие нового лица, которое для меня и для большинства моих коллег было хорошо забытым старым. Моя бывшая одноклассница Оля Сокольская, с которой мы с первого по девятый класс учились вместе и вместе же ходили на занятия по плаванию в школу олимпийского резерва. Она большим спортом никогда не интересовалась, о спортивной карьере никогда не мечтала, особого интереса ни к чему не имела, поэтому, окончив одиннадцатый класс, поступила в педагогический университет на факультет физической культуры и сейчас проходила производственную практику. Выбор ее, естественно, пал на школу, в которой она проучилась одиннадцать лет кряду. Казалось бы, для меня это не имело никакого значения, потому что дружба наша и короткие романтические отношения в девятом классе не выдержали испытания временем, и в последние лет семь мы не общались вовсе. Но Алла Васильевна огорошила меня прямо с порога тем, что Ольга Сергеевна, намаявшись с моими оболтусами за время моего отсутствия, практически в грубой форме отказалась быть руководителем практики, а, стало быть, мне ничего не оставалось, как взять эту ношу на себя. Олю Сокольскую мой скудный педагогический опыт совершенно не смущал, и она, вооружившись своими дневниками, методичками и свистком, пришла в мой первый после больничного рабочий день в спортивный зал заблаговременно, чтобы обсудить со мной детали.

— Виталь, я…

— Да, кстати, при детях никаких «Виталь», — перебил я. — Виталий Сергеевич.

— Ой, да ладно… — Сокольская была шутливо раздражена.

— Не ладно, Оль. Я «Виталий Сергеевич» и на «Вы» при детях, а ты будешь «Ольгой Николаевной».

— Ладно… — вяло протянула моя подопечная.

— Соберись, Оль…

— Ольга Николаевна, — язвительно сощурившись, перебила меня Оля.

— Ольга Николаевна. Все? Интродукция окончена?

— Ладно. Я хотела спросить. Мне надо будет вести уроки?

— Конечно. Сначала посидишь, посмотришь. Нормативы ты знаешь, методику, я так понимаю, тоже. Практика у тебя три недели. Неделю будешь глазеть, а на второй и третьей проведешь несколько уроков под моим наблюдением. Потом тебе отзыв напишу, дневник мне на подпись принесешь, и Алле Васильевне — и свободна.

— А я скучала по тебе… — вдруг невпопад сказала Оля. — А ты?

Адреналин. Гребанный адреналин, выбросы которого я так и не научился контролировать. Всегда боялся на соревнованиях, нервничал. Это сказывалось на психическом и физическом здоровье. И с женщинами. Видимо, с ними ситуация была сродни. Я понял, что посягательства на мою свободу и попытки урвать кусок моего внимания вызывают у моего организма желание бежать, спасаться.

— Что «я»? — не глядя на нее и делая вид, что занят своими бумажками, безразлично отозвался я.

— Ты скучал?

Я все же поднял на нее взгляд.

— Честно? Я за эти семь лет ни разу не вспоминал о тебе. Вспомнил только сегодня, когда Алла Васильевна сказала о твоей практике.

Оля обиженно надулась.

— Подлюка, — изрекла она и, схватив с полки за спиной баскетбольный мяч, провела его по залу и ловко закинула в корзину.

День прошел суматошно. Оля все время вертелась около меня, не давая ни минуты тишины. А я молился, чтобы хотя бы со следующего года в школу на работу пришел еще какой-нибудь молодой учитель мужского пола. Отсутствие педагогического опыта меня угнетало. Я не знал, как вести себя в этой стае похотливых подростков, половина женской половины которой грезила в своих фантазиях о запретных романтических отношениях с учителем. Тогда я был неопытным дурачком, который понятия не имел, как быть со всем этим, и, ловя на себе подозрительные взгляды своих учениц, когда Оля периодически оговаривалась, обращаясь ко мне на «ты» и называя Виталей, бледнел, краснел, холодел и потел. От моего внимания не укрылось, что Соня постоянно обращает внимание на Зою, стараясь понять ее реакцию на присутствие рядом со мной красивой женщины, более близкой мне по возрасту, статусу и, судя по всему, знакомой со мной давно и крепко.

— Виталий Сергеевич, а Ольга Николаевна ваша девушка? — озвучила вопрос дня Лена Москалева.

На сегодняшнем классном часе я установил новое правило дресс-кода для девочек, мотивировав смену вида спортивной формы на более свободную тем, что она не будет сковывать движения. Девочки, судя по всему, тут же нафантазировали себе, что Оля — моя девушка, и что увидев, во что одеваются на физкультуру мои ученицы, устроила мне скандал и потребовала, чтобы я потребовал от них… и так далее, и тому подобное.

— Нет, Москалева, — закатив глаза, со вздохом ответил я. — Она моя бывшая одноклассница.

— Одно другому не мешает… — задумчиво протянула девочка, и глянула на Соню.

Венедиктова вся съежилась и ответила на ее насмешливый взгляд своим презрительным.

— Это не твое дело, Москалева! — на повышенных тонах ответил я. — Не твое дело — женить меня и скрещивать с другими женщинами в разных сочетаниях и пропорциях. Вы здесь все — дети! И не более. Будьте личностями, сколько вам влезет! Но не лезьте ко мне! Не лезьте в мою жизнь! Я сюда пришел преподавать вам физическую культуру, чтобы вы, оболтусы, хоть немного следили за своим подростковым телом и физической формой. Извольте не нарушать границ и субординации! Мы с вами не подружки! — я понял, что слишком разошелся, перейдя на крик, и осекся. — Все! Пошли вон! Классный час окончен, — спокойно добавил я и ушел в свою каморку.

Не подействовало. Среди вереницы послушных девочек оказалась одна, которая принципиально не сменила физкультурную форму. На следующий урок Венедиктова пришла в черной майке и лосинах из лоснящейся черной лайкры. «Еще бы латекс натянула и хлыст взяла…» — подумалось мне.

— Венедиктова! — обратился я к ученице.

— Да, Виталий Сергеевич?

— Тебя что, не было на последнем классном часе? Или ты у нас особенная?

— Правила, регламентирующие внешний вид формы нигде не прописаны. Моя форма чистая и удобна для занятий физкультурой. Это главное требование. Вы не имеете права устанавливать свои законы.

— Послушай, девочка… — встряла в нашу перепалку Ольга Николаевна.

— А вы тут вообще практикантка и права голоса не имеете!

Соня орала, но в ее глазах стояли слезы: она явно испытывала досаду, но продолжала грызться за свое право. Кажется, я получил на свою голову обиженную вредительницу, с которой, хочешь — не хочешь, а придется бороться мне, как классному руководителю и учителю. Я не мог никак заставить ее, не мог выгнать с урока. Я мог только терпеть. Но как решить эту проблему, я не представлял даже смутно.

— Сонь. Пожалуйста. Давай по-человечески, — совершенно опустив руки, попросил я.

— По-человечески? А как это — по-человечески? Как Цветкова? Да если все будут равняться на нее, человеческий род прекратится! — она была довольна своим умозаключением, а во мне закипала ярость.

— Цветкова тут ни при чем! — слабо парировал я.

— Зачем ты самоутверждаешься за счет девочки, которая менее привлекательна, чем ты? — снова подала голос Оля.

— Оля! Не встревай! — я попытался одернуть ее, но было поздно: она была намерена высказать мысль до конца, а я рисковал раскрыть свое теплое отношение к самой невзрачной ученице моего класса.

— Если ты можешь надеть обтягивающую форму и выглядеть в ней эффектно, а другая девочка — нет, это не значит, что нужно ее унижать при всех!

— А вы разве не знаете? — усмехнулась Венедиктова, прямо глядя на мою практикантку. — Виталий Сергеевич у нас неровно дышит к нашей замухрыжке!

— Что? Ты смеешься?

Оля испортила все. Она довершила процесс. Ее непроизвольная реакция, отразившееся на красивом глупом лице недоумение, усмешка, тронувшая губы, и расширенные от удивления и недоверия глаза сделали свое дело. Это было оскорбительно для Зои и невыносимо для меня. Девочка вся сжалась в комок и явно готова была провалиться сквозь землю.

— Да пошли вы все! — тихо сплюнул я, и, прошагав мимо строя застывших в непонимании одноклассников Венедиктовой и Цветковой, хлопнул дверью зала, закрыв ее за собой.

Алла Васильевна не хотела принимать мое заявление. Она требовала объяснить причину увольнения в середине учебного года. Я был классным руководителем девятого, выпускного класса, я не мог бросить на произвол судьбы Ольгу Сергеевну, которая и так перенапряглась, пока я был на больничном, я, в конце концов, должен был войти в положение директора, которая только-только расслабилась, думая, что на ближайшее время штат набран полностью, и ей не придется снова метаться в попытках закрыть злополучную вакансию учителя физкультуры. А я с ужасом понимал, что, если не расскажу ей о настоящей причине моего желания уволиться, то мне придется остаться. Остаться и решать эту проблему. Или просто испортить отношения с этим хорошим человеком. Да и ради Зои я должен был взять себя в руки.

— Виталь, она тебе действительно нравится? — осторожно спросила Оля.

Мы сидели в моей каморке и пили чай, попутно заполняя: я — журналы, а Оля — свой дневник.

— Что?

— Эта страшненькая девочка… Зоя, кажется.

— Она не страшненькая.

— Так значит, эта девочка права? Она тебе нравится.

— Оль, не мели чепухи. Ты же знаешь, как жестоки подростки. Венедиктовой не дает покоя присутствие рядом Зои. Красивые закомплексованные девочки часто самоутверждаются за счет некрасивых. А Соня еще и глупа, вот и приплела учителя. Не бери в голову. Только это между нами, не для распространения. Не хочу скандалов.

— А с чего вдруг ей тебя приплетать? Она же чуть не плакала, когда ты к ней придрался.

— Не знаю.

— Не знаешь? — Оля немного помолчала. — А по-моему, она в тебя влюблена…

— Не знаю…

— Господи, да что она в тебе нашла? Ты же обычный! — рассмеялась Оля.

— Тем не менее, ты обиделась, что я не вспоминал о тебе.

— Ну, — протянула девушка. — Это другое. Мы с тобой с детства знакомы. Да, ты мне до сих пор нравишься, но нас с тобой связывают немного другие отношения.

— Нас ничего не связывает…

Оля нахмурила брови и подошла ближе.

— Можно это исправить, — томно прошептала она прямо мне в ухо, опершись ладошками о мое плечо.

— Оль, давай закроем эту тему. Иди домой. Мне еще журнал надо заполнить.

Оля вздохнула, собрала свои вещи и, выходя из каморки, показала мне язык.

Немного подождав, я тоже собрал свои вещи, переоделся, и вышел, закрыв на ключ дверь зала. За окнами было темно, оттепель барабанила по оконным стеклам крупным дождем пополам со снегом, грозя к ночи превратить все это месиво в лед, а наполовину выключенные лампы в коридоре создавали ощущение, что я нахожусь внутри сюжета какого-то триллера. Я постоял немного, чтобы точно не встретиться в вестибюле с Олей, и направился в сторону лестницы. Что-то необычное остановило меня. Что-то настолько непривычное глазу, что не бросалось тут же в глаза, но своей необычностью заставляло испытывать дискомфорт от перемен в окружающем. Я огляделся. Вот оно! Дверь женской раздевалки! В замке торчал ключ. Девочки закрывались изнутри, когда переодевались здесь. Задвижки не было, но был ключ, и он всегда оставался внутри. А сейчас торчал снаружи. Непорядок. Я подошел и, нажав на ручку, толкнул дверь. Она не поддалась. Тогда я повернул ключ и повторил попытку. Было темно, и я, нащупав выключатель, включил свет. И тут же выключил. Перед глазами маячили разноцветные круги, из-за которых я совсем ничего не видел. Зажмурившись на некоторое время и привыкнув к темноте, я разглядел под окном в свете фонаря, светящего с улицы, скрюченную фигурку. Она сидела, обняв себя руками, на пододвинутой к батарее скамейке.

— Зоя?

Она подняла голову.

— Господи… — прошептала девочка. — Почему именно вы? — она уткнулась лицом в ладони и тихо расплакалась.

Я осторожно подошел к ней и, присел на корточки.

— Зой, что случилось?

Девочка сидела на скамейке в одном белье. Натянутая на ребрах и косточках кожа отливала голубым, а девочка дрожала от холода. Вокруг не было ни одной вещи: ни обуви, ни одежды, ни сумки, ни телефона. Опомнившись, я снял свою куртку и накинул ей на плечи.

— Они выбросили все за окно, — тихо сказала она.

Находясь рядом, и разглядев ее лицо лучше, я понял, что девочка проплакала по меньшей мере несколько часов. Слез уже не осталось, голос осип, голова ее должна была болеть с неимоверной силой. Девочка была на грани обморока.

— Когда? Кто? — возмутился я.

— Соня и Крикалева. Никто не вступился. А когда все ушли, они меня закрыли. Я потом видела из окна, как они пальто туда же кинули.

— То есть, тебе вообще не в чем выйти?

Зоя кивнула.

— Виталий Сергеевич, только не говорите никому, ладно? — взмолилась она.

— Да как я могу не сказать? Это административка, ты понимаешь? Если не уголовка. Намеренная порча имущества и намеренное причинение вреда здоровью. Оставление в опасности. Зоя, ты в своем уме? — я чуть ли не кричал.

— Пожалуйста! Я не хочу!

— Ладно, потом об этом. Значит, надо, чтобы никто не узнал…

Я поднялся и выглянул в окно. Вещи валялись за отвалом, который насыпал дворник, убирая снег с дорожки под окнами, поэтому из основного корпуса никто ничего не заметил. Дождь щедро поливал Зоины пожитки, и за несколько часов лежания на улице они должны были промокнуть насквозь. Я достал из своей сумки спортивные штаны и футболку, которые взял домой постирать.

— Одевайся пока.

Открыв окно, я слез по пожарной лесенке вниз, спрыгнул в морозную слякоть, и, собрав выброшенную одежду, вернулся обратно и передал ее Зое в окно, а сам забрался внутрь.

— Сапоги можно надеть? — спросил я, помогая ей стряхивать с одежды налипший мокрый снег.

— Сносно. Но сейчас подморозит, и я замерзну. Не представляю, как до дома добраться в таком…

— А как ты собиралась отсюда выбираться сама?

— Не знаю. Смутно представляла… Наверно, так же из окна бы выбралась, но попозже.

— Голая?

— А что мне оставалось?

— Могла бы в дверь постучать. Я бы услышал. Столько сидела тут!

— Я не хотела, чтобы кто-то узнал! — она снова расплакалась без слез.

— Домой ты не пойдешь сама, и так понятно. Звони брату.

— Его нет. Он только завтра вернется. Однодневная командировка. Его иногда отправляют так. На это время за мной тетенька одна следит, соседка. Но она не очень добросовестна.

— А ей позвонить? Чтоб она сухую одежду привезла…

— Не хочу… — она снова уткнулась лицом в ладошки и затихла.

Я не смог совладать с собой. Подойдя ближе, я прижал ее к себе, гладя по растрепанным волосам и ощущая запах собственного пота, исходящий от футболки, которая висела на ней, словно платье, смешанный с ароматом ее тела. Девочка оторвала ладошки от лица и, просунув тонкие ручки под мои, обняла меня в ответ, прижимаясь еще крепче.

— Спасибо… — прошептала она.

Мы стояли так долго, что мне показалось, будто Зоя уснула, но, заглянув в ее личико, я увидел, что глаза ее открыты, и она ответила на мой взгляд. Почему-то захотелось поцеловать ее.

— Давай такси вызовем… — предложил я, нехотя выпуская ее из своих объятий.

Пока я звонил в службу такси, Зоя собрала свои пожитки в пакет, найденный нами в школьном хозяйстве. Надев мокрые сапоги и пальто, она с моей помощью спустилась на улицу через окно, а я, закрыв его, вышел из школы через вестибюль, сдав ключ от зала и попрощавшись с дядей Володей.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Ну, я же должна вас как-то отблагодарить…

Зоя слабо улыбнулась, а в моей подростковой голове промелькнула ассоциация о двусмысленности этого высказывания, о которой девочка даже не догадывалась.

— А та тетка, что за тобой следит? Что она скажет?

— Тетя Ира даже не заходит ко мне. Она всегда говорит, что, если подросток остается дома один, надо дать ему возможность отдохнуть от взрослых.

— Да уж… Добросовестная опека…

— Я сама к ней иногда захожу, отчитаться.

— А консьержка не расскажет кому-нибудь что ты пришла домой с мужчиной?

— Она выпивает и сейчас, наверное, спит.

— Это проблема безопасности, — усмехнулся я.

Мы доехали до четырнадцатого этажа башни Вулыха. Тишина в межквартирном коридоре заставляла чувствовать, будто уши заложены ватой. Зоя позвенела ключами, озираясь, а затем, быстро открыв дверь, впустила меня в прихожую.

— Иди скорее в душ. А то ледяная вся, — скомандовал я.

— Я сейчас, быстренько… А потом мы с вами покушаем… Или, если хотите, тоже сполоснитесь. Судя по вашей футболке, вы сегодня набегались, — она улыбнулась и снова поразила меня тем, насколько преображается ее личико, когда его озаряет эта улыбка.

— Иди уже!

Спустя полчаса мы сидели на кухне, согретые и успокоенные душем, и ели жаренную картошку с луком и сосисками, запивая все сладким чаем. Зоя надела какую-то детскую салатовую пижаму с розовым котенком на груди, из-за чего стала похожа на ребенка-переростка. Я смотрел на нее и посмеивался, а она, будто бы совершенно забыв о событиях этого вечера, ухмылялась в ответ.

— Ты специально надела это уродство? Чтобы напрочь отбить проявление всех мужских инстинктов с моей стороны по отношению к тебе?

— Именно!

— Ты меня боишься?

— Нет. Просто не хочу ошибок. Честно, я не могу понять, почему нравлюсь вам…

— А ты мне нравишься?

— Судя по всему.

— Может, это просто проявление отеческой заботы?

— Виталий Сергеевич, не смешите меня! Вы сами подросток еще. Какая отеческая забота? Вы о себе-то позаботиться не можете…

— Ты мамка! — расхохотался я. — Самая настоящая мамка! Пилишь и поучаешь! Боже упаси от такой бабы!

— Дурак! — улыбнулась Зоя.

— Зой…

— М?

— Выходит, наши чувства взаимны? — без тени улыбки на лице задумчиво проговорил я.

— Это не лучший вариант развития событий… Для меня. Тем более, что мы с вами еще дети.

— Прекрати, — улыбнулся я. — Обижаешь. Специально что ли?

— Ладно, простите… Все равно, мне шестнадцать только в марте. До этого момента даже поцелуй будет считаться преступлением. Вашим преступлением. А я не хочу…

— А если никто не узнает?

— Так, я, кажется, зря вас впустила…

— Да пошутил я. Ты мне нравишься, скорее, в общем… То есть… Как человек вообще… А развитое благодаря воспитанию эстетическое чувство помогает мне дорисовать, как бы ты могла выглядеть, если бы не смущалась, приоделась и привела в порядок волосы и личико. И мне нравится то, что я представляю.

— Я понимаю, — она кивнула.

— Прости, я, может, говорю что-то не то…

— Да нет, все нормально. Я все понимаю, — она помолчала. — Вам пора, наверное…

— Да, наверное…

— Футболку и штаны я в школу принесу. Пусть высохнут.

— Ладно.

Зоя больше не улыбалась. Я не думал тогда, что обидел ее. Это было не так. Наверное, тогда она уже все решила для себя, не хотела культивировать эту ошибку, не хотела проблем себе и брату… На пороге я еще раз искренне улыбнулся ей, заставив тем самым улыбнуться в ответ. И все-таки поцеловал ее… Притянув к себе за шею, я горячо и нежно поцеловал ее прекрасные алые губы… А она ответила. Из-под опущенных ресниц выкатилась пара крупных слезинок, которые она, оттолкнув меня, стерла рукавом. Я вышел, захлопнув за собой дверь.

Больше я ее не видел.

Мы с Олей решили попробовать начать заново. Понятно, что наши подростковые чувства не имели никакого значения, потому что в том возрасте мы скорее из спортивного интереса пробовали то, что пока еще не было доступно нам по закону. Но по закону природы мы хотели этого и пробовали то, что не выходило за рамки нашего страха, боязни совершить ошибку и быть наказанными. Мое отчаяние теперь толкало меня в ее объятия.

Лишившись Зои, я понял, что присутствие этой чудесной девочки в моей жизни скрашивало серые школьные будни. Она была для меня, как светлый маячок. Вечно задумчивое личико. Молчаливая, но не пустая, как большая часть ее одноклассниц. Она была другая. И всегда нравилась мне. С самого начала. Теперь ее не было рядом. В понедельник после Сониной пятничной подлянки в мою каморку заглянул незнакомый молодой человек. Симпатичный, с добрым улыбчивым лицом, в светлом костюме и дорогом пальто. Он представился Максимом Александровичем Цветковым и протянул мне пакет, в котором оказались мои штаны и футболка. Он поблагодарил за помощь его сестре и сказал, что Зои сегодня не было в школе, потому что она переводится в спецшколу с углубленным изучением искусств, в танцевальный класс, так как хочет связать свою жизнь с хореографией. Я понял тогда, что, если она ушла вот так, молча, не сказав ни слова, я должен просто смириться. В глубине души я надеялся, что она выйдет на связь, но с годами надежда становилась все призрачнее, а чувство, так и не разгоревшееся, казалось бы, стало угасать.

Я уже не помню, сколько лет прошло до того, как я встретил Максима снова. Ольга потащила меня на какую-то вечеринку к своим друзьям. Это был загородный дом. Я всегда терпеть не мог домашние вечеринки, потому что они всегда требовали общения с хозяином и не предполагали незаметного исчезновения. Но Оля, уставшая от хлопот по подготовке к нашей свадьбе, хотела развеяться, и я не мог ей перечить. С годами я привык к ней, и она стала неотъемлемой частью моего бытия, потому что предвосхищала каждый поворот моего настроения, каждое мое желание, при этом не стелясь передо мной, как скатерть-самобранка, а оставаясь красивой, сильной и, хоть и глупой, но сообразительной и предприимчивой женщиной. Она не была скучной, и была удобна для меня. В некоторой степени я, наверное, даже любил ее.

Вечеринка была скучной. Слишком много знакомых, но круг их был настолько широк, что объединить их всех в одну компанию не представлялось возможным. Кто-то затеял покер на желания, где ставками были оборванные бумажки с наименованиями этих желаний, кто-то шумно галдел в гостиной на диванах, кто-то уединился в многочисленных спальнях, были и танцующие. В зимнем саду, среди жардиньерок с горшками всевозможных экзотических растений танцевало несколько пар. Музыка была спокойной и расслабляющей. Там-то я, прогуливаясь по помещениям дома, и увидел брата своей бывшей ученицы. Он выглядел совсем не так, как в нашу первую встречу. Волосы его были растрепаны, под расстегнутой белой рубашкой, обтягивая рельефный торс, зияла черная майка, рваные джинсы и мягкие мокасины завершали неформальный стиль, совершенно развенчивая тот образ, который я помнил все эти годы. Девушка висла на нем, будто бы боялась упасть, если отпустит. Обняв его за шею и позволяя его рукам свободно ласкать ее талию и спину, иногда спускаясь ниже, она плавно, в такт музыке, качала бедрами, затянутыми в узкое черное платье на бретельках. Длинные вьющиеся волосы прикрывали часть ее обнаженной спины, а туфли на шпильке добавляли ее фигуре невероятной грации. Дополнял образ бокал шампанского, к которому она прибегала, изредка отстраняясь от своего партнера. В один из таких моментов между ними состоялся нежный, до умопомрачения медленный поцелуй. Я сомневался тогда, что способен на такое, поэтому предположил, что эта пара связана не просто страстью, а действительно глубоким и нежным чувством. В глубине души я порадовался за Максима. Наверное, его сестра тоже должна радоваться тому, что ее брат нашел…

Максим оторвался от своей возлюбленной и заметил меня. Узнал ли он меня, я не знаю. Но его девушка, заметив, что он куда-то смотрит, обернулась и стала искать среди присутствующих объект его пристального внимания. Наши взгляды встретились… Это не могло быть правдой. Или это болезненная привязанность к родной сестре заставила его искать женщину, как две капли воды похожую на Зою? Было темно, и я не мог разглядеть ее лицо лучше, но я чувствовал, что это была она. Повзрослевшая, похорошевшая… Нет. Этого не могло быть на самом деле…

И снова Зоя

Первое сентября. Мое уныние совершенно не вязалось с всеобщим подъемом, весельем и солнечным, хоть и холодным, утром. Классное руководство я не брал принципиально вот уже восемь лет. Поняв, что воспитание подростков — это совершенно не мое, я решил ограничиться преподаванием физической культуры и тренерской работой в спортивном клубе. Конечно, девочки продолжали щеголять передо мной в обтягивающих спортивных костюмах, я всегда видел, когда они делают это нарочно, а когда — без задней мысли. Но мой возраст и опыт теперь помогали мне не обращать внимание на них, как на женщин. Я часто подкалывал их по этому поводу, давая понять, что не воспринимаю их всерьез. Моей напарницей теперь была Оля Сокольская. Ее предшественница, Ольга Сергеевна, сгорев на работе, слегла в инсультом, и, освободив должность, уступила место своей бывшей ученице. Да, Митрофановой Оля так и не стала. Та вечеринка подкосила мою уверенность. Оля почувствовала мою отчужденность и предъявила претензию. Она не подумала, что я могу просто все прекратить. А я прекратил. Мы не ссорились, а просто остались друг для друга «бывшими», сохранив приятельские и деловые отношения.

Мой класс практически в полном составе доучился до одиннадцатого. Со следующего года после ухода Зои я отказался от классного руководства, передав их учительнице литературы, Людмиле Ивановне. Она справлялась с ними намного лучше меня. Соня осталась, бросив свою идею с поступлением в колледж, и ее поползновения в мою сторону не прекращались до самого окончания одиннадцатого класса. А после выпускного, который она провела в слезах, девушка уехала в Германию, откуда не возвращалась, пока не получила вожделенный ее папой диплом. На встречи выпускников она стала приходить лишь три года назад, и, встречаясь с ней взглядом, я понимал, что все еще занимаю ее мысли. Она всегда была упрямой и, кто знает, может быть, она по инерции культивировала в себе эту обиду.

— Привет, Виталь, — услышал я знакомое приветствие.

— Здравствуй, Олечка, — улыбнулся я в ответ. — Как лето?

— Неплохо. А твое?

— Тоже…

— Ты какой-то грустный, — она потрепала меня по плечу. — Что стряслось?

— Встретил девушку своей мечты, а она, после безумной ночи любви испарилась, — хохотнул я.

— Хорошая шутка, — Оля улыбнулась и отошла в сторону, к своему пятому классу.

Это была не шутка. Моя ассоциация с Зоей не прошла бесследно. Рита, видимо, это почувствовала. Когда я проснулся поздним утром, ее уже не было в квартире. Чашки и блюдце были вымыты и стояли на своем месте, а от прекрасной незнакомки не осталось даже аромата на подушке. Это было дико, но теперь эти две девушки будто смешались в моем воображении. Думая о Зое, я вспоминал ее в образе Риты, а Рита теперь постоянно ассоциировалась с моей бывшей ученицей.

— Виталий Сергеевич, с прошедшим Днем рождения! — обратилась ко мне Вика Ерохина из одиннадцатого «А», протягивая маленький подарочный пакетик.

— Спасибо, Вик, — я машинально принял подарок и улыбнулся.

— Откройте! — скомандовала девушка.

— Сейчас?

Вика кивнула, а я заглянул внутрь пакетика. Там лежала открытка с типографским стихотворным поздравлением и собственноручной подписью Вики, а также два красиво оформленных пригласительных билета на день открытых дверей с концертом в танцевальный клуб… «Терпсихора».

— Я видела у вас на странице, что вы интересуетесь современным танцем. Моя сестра была в этом клубе с подругой. Сама она танцами не очень интересуется, но ей понравилось то, что они делают. Сходите с девушкой, — она мило улыбнулась.

Теперь я был уверен, что Судьба сама ведет меня к Маргарите. Это была чистая случайность. Все эти дни я был уверен, что Рита — это мимолетное приключение, печальное, оставившее меня в грустном одиночестве и не обещавшее продолжения… Я не мог надеяться, что исчезнув вот так, она появится в моей жизни вновь. А может быть, она ждала, что я буду искать ее? Ведь она оставила мне якорь. И почему я не наведался в этот клуб два дня назад?

Клуб «Терпсихора» арендовал помещение бывшего районного кинотеатра. Большой зал использовался, как концертный, а малый и несколько служебных помещений — в качестве танцевальных классов. Вестибюль изобиловал всякого рода стендами с фотографиями выступлений и списками регалий преподавателей и учащихся, были и исторические фото, связанные с историей современного танца. Скользнув взглядом по стенам и обстановке, я прошел в сторону зала, на входе машинально подав девушке-билетерше свой билет и получив от нее программку. Я занял место в десятом ряду у самого края, будто бы готовя себе путь к отступлению, хоть и не понимал, какое здесь может быть отступление, ведь я пришел, чтобы увидеть Риту, может быть, поговорить с ней… Что я скажу ей? Что она скажет мне? Зачем я здесь? Ведь я не могу сразу признаться ей в любви, потому что не думаю, что влюблен… Просто эта девушка необъяснимым образом заполнила собой все мои дни после нашей встречи, никогда не покидая моего разума и моего сердца.

Народ потихоньку собирался. Я был удивлен обилием посетителей. Зал заполнился по меньшей мере на три четверти, когда прозвенел третий звонок, и софиты в сумраке зала осветили место у микрофонов. На сцену вышли двое в джинсах и черных футболках с логотипом клуба. Рита, все такая же стройная и прекрасная, с водопадом кудряшек на ветреной головке, а с ней какой-то темноволосый парень, такой же подтянутый и с явной балетной выправкой.

— Добрый день, уважаемые гости! — объявил парень. — Мы рады, что сегодня вы все почтили нас своим присутствием! Клуб «Терпсихора» был открыт осенью пять лет назад, и сегодня, можно сказать, наш маленький юбилей. За это время многие наши ученики, не имеющие специального хореографического образования, реализовали свою мечту, получив возможность научиться импровизировать и самовыражаться в движении и танце. Да, это услуга «для себя», но тем — не менее ценная. Наша дружная команда живет не только клубной жизнью, вместе мы устраиваем праздники, выезды на танцевальные фестивали и музыкальные оупен-эйры. Активно интересуемся народными танцами, и за пять лет побывали в разных областях нашей необъятной родины и ближайшего зарубежья. Мы надеемся, что сегодняшнее наше выступление поможет вам сделать выбор в нашу пользу! Приятного вечера! — он ослепительно улыбнулся, а присутствующие охотно зааплодировали.

— Сегодняшний концерт представит вам практически весь спектр того, чем мы здесь занимаемся, — с улыбкой вступила Рита. — Это и народный, и современный танец, и импровизация, и немного классики и балета. Понятно, что устроить феерию нам не позволит зал, но, думаю, что вы останетесь довольны увиденным. Мы с ребятами долго готовились к этому пятому Дню открытых дверей, так что уверены, что вечер не пройдет для вас даром. Сегодня выступят и преподаватели, и ученики, а вы можете попытаться отгадать, кто из них кто, не заглядывая в программки, а после проверить свою наблюдательность. Желаю вам приятного времяпрепровождения!

…еще одна улыбка из тех, которые одна за одной вели меня к пониманию моей чудовищной ошибки. Холодный пот градом осыпал мой лоб, а первобытное в моем мозгу тщетно подавало сигналы ногам сорваться с места и не дать этой девушке покинуть поле моего зрения. Мне казалось, что сейчас она снова уйдет, и больше я ее не увижу. Навсегда. Но я не должен был. Разумом я понимал, что исчезать ей незачем. Поэтому, подавив свой инстинкт я приготовился к, может быть, томительному ожиданию встречи со своей судьбой. Судьбой ли?

Танцевали хорошо. Видимо, для такого концерта отобрали самых лучших. И Рита была права: понять, где преподаватели, а где ученики, было довольно сложно, если не сказать — невозможно. Ближе к концу настала и ее очередь. Будто бы в насмешку надо мной… Она вышла на сцену в белоснежном трико и полупрозрачном белом балахоне, освещенная единственным белым софитом, а в тишине зала нежно полилась та самая мелодия. Хоральная прелюдия фа-минор Иоганна Себастьяна Баха…

Маргарита сидела на паркете по-турецки. Джинсы и футболка. Босые ступни с розовыми пальчиками, которые двигались в такт воображаемой музыке, которую она слышала в своей голове. Она чиркала что-то карандашом в бумажках, лежавших здесь же на полу, прямо перед ней. Она сочиняла танец.

Я тихонько вошел, притворив за собой дверь, на которой была прикреплена табличка с надписью «Современный танец. Импровизация. Преподаватель: Цветкова Зоя Александровна». Замок все же щелкнул. Девушка отвлеклась от своего занятия и подняла на меня глаза. В них отразилось понимание момента. И больше ничего. Она моментально осознала то, что сейчас произошло и что произойдет дальше. А я стоял и молчал, всматриваясь в ее черты. Она была без макияжа, растрепанные волосы заправлены за немного оттопыренные ушки, проколотые, но без сережек… Так она ходила в школе… Она. Все же, это была моя Зоя. И сейчас я уже не мог понять, как я мог забыть, не узнать…

— Я так сильно изменилась за пять лет? — почти без эмоций на лице спросила она.

— Восемь, — поправил я.

— Пять… — она снова вернулась к своим бумажкам.

— Так это все-таки была ты…

— Ты так и не узнал меня, — она горько усмехнулась.

— Я узнал… По-другому… И это глодало меня все эти дни, — я усмехнулся и сел на пол при входе в класс. — Моя ученица подарила мне пригласительный билет. Я решил, что это Судьба и пришел. И здесь все сложилось в полную картинку. Хоральная прелюдия фа-минор и твой танец… Я ведь видел тогда у тебя на странице. Потом ты ее удалила. И номер сменила. Вы переехали. Куда? Ты убегала? Или это просто стечение обстоятельств?

— Я так устала, что решила оставить в своей жизни все самое привычное и понятное. И мне было жаль Макса. Когда он понял, что я грущу по тебе, он сделал все, чтобы мы больше не встретились. Тогда я еще зависела от него. Но я осталась рядом и после того, как вышла из-под его опеки. У него никого нет. Вообще никого. Даже сейчас. Но я не могу быть с ним. И он это понимает, поэтому мы живем врозь, — она немного помолчала, а потом, распрямив затекшие ноги, легла, растянувшись на полу. — Моя мама страдала бесплодием. Врачи приговорили ее к тому, что у нее никогда не будет детей. Промаявшись в попытках родить лет пять или шесть, они с папой взяли мальчика из детдома. Максу тогда было почти семь. В школу его повели мама с папой. Он до сих пор вспоминает это как самый счастливый день своей жизни. Самые счастливые десять лет своей жизни. Спустя три года родилась я. Знаешь, такое бывает, когда женщина начинает заботиться о чужом ребенке, сама вскоре рожает. Это никак не повлияло на положение Макса в семье. Он был счастлив, что у него появилась сестренка… А дальше… Дальше — ты знаешь, — она снова вздохнула и снова села. — Когда умерла бабушка, ему стало не хватать опеки со стороны старших родственников, и он решил найти свою мать. Нашел. Ее могилу. Оказалось, что он был отказником малолетки, которая забеременела не известно от кого, а в двадцать лет умерла от передозировки. Ее родственники не хотели ничего знать о нем. С этого момента моя судьба была решена. У меня не было никакой дурной наследственности, но, будто бы боясь, что это заразно, он решил беречь меня от своей собственной. А когда я… Когда я влюбилась, гормоны стали брать свое, я стала превращаться в женщину, не только психологически, но и физиологически. И тогда он отпустил все. Позволил мне быть женщиной. А потом, выйдя из-под его опеки, я стала его женщиной. Позже он понял, что, не может рассчитывать, на то, что женщина позволит ему командовать собой так, как позволяла младшая сестра, и мы решили разойтись по разным углам. Он иногда всплывает в моей жизни, но это приносит мне только боль… Он считает наши отношения инцестом, винит себя, что позволил своей дурной наследственности проявиться в такой форме. И напрасно… Он, сколько я себя помню, всегда рассказывал мне, как мама и папа пришли за ним в детдом. Он все боялся, что вдруг я буду любить их не так сильно, как он, — Зоя тепло усмехнулась, — и твердил, что они замечательные, раз родная мама его бросила, а они, чужие люди, взяли его к себе и всегда любили, как родного. Мы всегда знали, что не родные друг другу. И я даже была в него немножечко влюблена, пока… Пока не встретила тебя.

— Зой… — осторожно, пытаясь понять, закончила ли она свой рассказ, позвал я.

— М? — Зоя будто опомнилась от оцепенения.

— А ты ведь никогда не говорила мне, что вы не родные…

— Правда? Прости… Тебя должно было шокировать то, что ты увидел на той вечеринке…

— Шокировало. Поэтому я убедил себя в том, что это была не ты. Может быть, поэтому я не узнал тебя в клубе. Может быть, почувствовал, но не дал себе узнать, приняв на веру имя, которое ты позаимствовала у любимого коктейля… — я поднялся, подошел к ней и сел напротив. — Зоя… — я убрал от ее лица выбившиеся локоны и заставил ее взглянуть мне в глаза. — Зоя… Милая Зоинька… Хорошая моя… Пусть твое сердечко оттает. Я не виноват… Я люблю тебя, малыш. Давно и горько. Сжалься надо мной, оттай, пожалуйста. Ты замечательная актриса, но, пожалуйста, прекрати эту игру!

Я аккуратно притянул ее к себе и, что было силы, прижал к своей груди. Она казалась мне чем-то бесформенным, безвольной грудой плоти, когда я сгреб ее в охапку и постарался своими объятиями выразить всю восхитительную нежность, переполнявшую меня сейчас. Она позволила себе стать моей, отдала себя в мои руки, она привыкла принадлежать, но я надеялся, что сейчас это будет осознанно и добровольно.

— Что нам теперь делать? — тихо прошелестела она, просовывая свои ручки под мои, замыкая их в кольцо у меня за спиной и прижимаясь еще сильнее.

— Переезжай ко мне, — захлебываясь своим счастьем нервно хохотнул я. — Собаку возьмем.

— Лучше кошку.

— Как скажешь…

— Ну, и чего ты этим хочешь добиться? — с усмешкой спросил я, выходя из своей каморки в полузастегнутой рубашке.

— Не знаю… — Зоя усмехнулась, совсем как в пятнадцать лет. — Но, мне кажется, если появится Соня, это будет знатный троллинг. Я слишком сильно изменилась по сравнению с Зоей образца восьмилетней давности.

Она сидела на низкой спортивной скамейке у стены. Там же, где всегда сидела, когда ее одноклассники играли в баскетбол или волейбол. Ее длинные ноги, затянутые в лайкру черных непрозрачных колгот, дополнительно удлиненные высокими каблуками ботильонов и коротенькой узкой черной юбочкой, были широко расставлены, колени сведены вместе, грудью она лежала на собственных коленях, а руки свободно свешивались вниз, от чего она напоминала мне паучка, скрючившегося на своей паутинке в углу комнаты. Впрочем, смешная поза ничуть не портила ее. Бывшая серая мышка, судя по всему, обожала серый цвет. По крайней мере, довольно большая часть ее одежды, которую она перевезла в мою квартиру через неделю после нашей судьбоносной встречи, имела именно этот цвет в разных вариациях и оттенках. И сегодня, надев ко всему прочему, тонкую серую тунику, подпоясанную черным лаковым ремешком, Зоя выглядела замечательно. Волосы ее были распущены, и, как всегда, в беспорядке струились по плечам и спине крупными сумбурными волнами. Я с ужасом и удовольствием одновременно представил себе, что скажет Венедиктова, увидев ее. Если, конечно, узнает.

В День учителя нынешние учащиеся нашей школы устраивали праздничный концерт, а бывшие ученики могли прийти в гости, пообщаться с учителями и тоже посмотреть выступления. Зойка решила прийти тоже. Из спортивного интереса. Я встретил ее у входа в вестибюле и, под пристальными взглядами моих учениц, проводил к себе в зал. Пока я переодевался, она сидела и болтала обо всем на свете, переключаясь с одной темы на другую совершенно без всякой логики.

Нашей маленькой семье был всего месяц от роду, мы обитали в моей однушке втроем: я, Зойка и Глафира Витальевна, маленькая серая кошка дворянской породы и диковатого нрава, взятая нами из приюта сразу же, как только Зоя переехала ко мне. О будущем мы не думали, о возможности стать семьей официально — тоже. Нам пока было хорошо и так. Мы привыкали друг к другу. Но, впрочем, в быту Зоя оказалась очень похожей на мою маму, так что мне было с ней комфортно, а она сама постоянно улыбалась из чего я сделал вывод, что ей хорошо рядом со мной.

О нашем воссоединении она рассказала Максиму. Он даже один раз приехал к нам в гости, а вечером, перед его уходом, я оставил их в комнате наедине, чтобы они могли поговорить. Позже Зоя рассказала, что ему стало лучше. Он винил себя в том, что стал причиной того, что мы с Зоей потеряли друг друга из виду, а теперь все встало на свои места, и он не жалеет. А моя мама встретила «невестку» с энтузиазмом. Она была счастлива, что у меня, наконец, появилась постоянная девушка, а, узнав, что Зоя была моей ученицей, она чуть помолчала с задумчивым видом и с улыбкой изрекла:

— Да ты романтик, сын…

Они понравились друг другу. Все обещало сложиться легко и просто.

Дверь зала внезапно распахнулась, и на пороге появилась Оля. Она была одета в праздничное платье, так как участвовала в концерте. Зоя выпрямилась и уставилась на нее немигающим взором. Мне показалось, или в ее взгляде промелькнула ревность? Ну и реакция! Впрочем, Зоя здесь была тем человеком, который, как слон, помнил абсолютно все, в отличие от остальных.

— Виталь, ты… — Оля заметила Зою. — Здравствуйте! — ее взгляд замер, улавливая знакомые черты в облике моей девушки.

— Что, Оль? — я вернул ее внимание к себе.

— Там все уже… — она снова повернулась к Зое, будто бы не в силах переключить свое внимание на причину своего появления здесь.

Зоя кивнула, здороваясь. Она поднялась и подошла. На каблуках она была выше Оли на полголовы. А я снова залюбовался ею. Она встала рядом, спрятав ручки за спиной. Грация была абсолютно в каждом ее движении. Она была восхитительна. И я в который раз понял, что не ошибся тогда.

— Знакомьтесь… — спокойно сказал я. — Хотя, вы ведь уже знакомы… Ольга. Зоя.

— Зоя? — переспросила Оля, легко пожимая протянутую руку. — Не припомню…

— Цветкова я… — с усмешкой напомнила девушка. — Местная замухрыжка. Вы тогда на практике здесь были… Ты… на практике была…

— Так вы… А ты не рассказывал, что вы общаетесь… — растерянно проговорила Оля.

— Да нет, мы случайно встретились в клубе, в мой День рождения.

— И ты решила прийти на встречу выпускников? — включив учительский тон поинтересовалась Оля.

Зоя кивнула.

— Всегда интересно увидеть, как изменились люди. Да и посмотреть, как Виталик теперь ведет себя с учениками интересно. Раньше он совершенно не умел с ними управляться. И сам в этом признавался.

— Виталик стал замечательным педагогом! — встала на мою защиту Оля. — Как ни странно, у него уже высшая категория.

— Категории — это то, что на бумажке. Так же, как открытые уроки — это показуха, — язвительно заметила Зоя. — Важно то, что внутри коллектива происходит на самом деле…

— Да как ты можешь… — вскипела Оля.

— Оль, все нормально… — осадил я коллегу. — Так хорошо, как Зоя, ко мне никто не относится. Не переживай за меня. Она просто специально лезет в бутылку.

Зоя хохотнула, отошла от нас и закружилась по залу так, что я испугался, как бы она не запуталась в собственных ногах.

— Почему ты с ней? — тихо спросила Оля. — Это серьезно, или…?

— Серьезно, Оль. Мы живем вместе.

— Так значит, тогда… Восемь лет назад… Та девочка была права?

— Это очень долгая и очень печальная история, Оль. И я не хочу к ней возвращаться. Потому что сейчас я счастлив. Я люблю ее, Оль.

Все оказалось не так интересно, как планировала Зоя. Войдя в актовый зал вместе, мы стали объектом пристального внимания, потому что все знали о том, что «Виталий Сергеевич и Ольга Николаевна когда-то собирались пожениться», а тут появилась еще какая-то девушка. Да еще какая! Явно сильно моложе Ольги Николаевны, и совсем другая… Оля ушла за кулисы, а мы с Зоей уселись в третьем ряду среди учителей.

— Зоя! Ой! Ты ведь Зоя! Зоя Цветкова! — рядом возникла Алла Васильевна, которая, в силу профессии, помнила и узнавала всех и каждого.

— Здравствуйте, Алла Васильевна! — девушка вскочила со своего места и подошла к директрисе. — Как вы поживаете?

— Ох, да ничего, девочка, — она вздохнула, оглядывая свою бывшую ученицу. — А ты-то как похорошела! Загляденье прямо!

— Спасибо, — или мне показалось, или Зоя немного покраснела. — Жизнь не стоит на месте.

— А кто же тебя надоумил прийти? Ты тогда так внезапно исчезла. Твой брат когда за документами пришел, я не знала, за что хвататься, так жалко было отличницу отдавать в другую школу. А ты как поживаешь? Чем занимаешься?

— Я Институт культуры закончила. Современный танец преподаю. Танцую.

— Ой, надо же… А такая угловатая была девчонка. Удивительно, — Алла Васильевна перевела дух. — Ты замужем?

— Нет пока…

— Но молодой человек-то есть? Не может не быть, — она снова оглядела ее с головы до ног.

— Ну, мы с Виталием Сергеевичем… вместе… Правда, теперь он для меня просто Виталик, — в ее голосе чувствовалось смущение, видимо, она поняла, как может быть расценена эта ситуация.

— Серьезно? — Алла Васильевна была удивлена. — А вообще… Он всегда к тебе хорошо относился.

— Ой, Алла Васильевна, не подводите под монастырь! — встрял в разговор я. — Вы сейчас мне репутацию испортите! — я рассмеялся, и тут же почувствовал на себе пристальный взгляд Сони, которая сидела неподалеку и слышала весь разговор.

— Не бери в голову! — успокоила меня директор. — Ты никогда не был замечен в чрезмерном внимании к школьницам.

Был.

— Ой, как я рада! — продолжила женщина. — Ну, садитесь. Ребята там что-то очень интересное приготовили…

Она уселась рядом с нами и весь концерт периодически отвлекала разными вопросами и комментариями.

Мнение Сони Зоя так и не узнала. Бывшая одноклассница ушла еще до окончания концерта. Хотя, может быть, это и было ее мнением. Во всяком случае, в последующие годы Соня больше не появлялась на встречах выпускников. Наверное, появление Зои в качестве моей возлюбленной прекратило этот круг молчаливого напоминания Соней о своем существовании. Может быть, я надеюсь на это, оно помогло ей оставить напрасное в прошлом и заставить себя идти дальше.

Тридцатый рассвет, который мы встречали вместе. Зоя сидела на подоконнике в моей футболке, пригрев в ладонях кружку с ароматным кофе. Удивительно банальная картина, растиражированная ванильным интернетом, но я снова любовался ею. И боялся того момента, когда привыкну. Глаша прибежала на кухню, обнаружив, что все обитатели переместились туда и не желая оставаться в гордом одиночестве. Она потерлась о мои ноги, а потом, помурлыкав какую-то свою маленькую песенку, ловко запрыгнула на подоконник и устроилась рядом с Зоей, громко мурча и жмурясь от удовольствия. Две сироты, нашедшие тепло в моих объятиях. Две неприкаянные души, за которые, я понимал, я теперь несу полную ответственность. Я повзрослел. Видимо, для того, чтобы стать для них каменной стеной, я должен был провести годы в неприкаянных скитаниях и одиночестве, перемежающемся короткими моментами ничего не значащих отношений. Сейчас мне казалось, что можно остановиться. Прекратить свой бег. Прекратить поиски себя и смысла. Потому что сейчас все было правильно. Мой путь привел меня туда, где я должен быть, и к той, с кем я должен быть.

— Зойка, — шепотом позвал я.

— Чего, родной? — с нежной улыбкой она повернула личико в мою сторону.

— Я люблю тебя…

— А я — тебя, — она озорно улыбнулась и снова уставилась в окно, за которым разгорался осенний туманный рассвет.