Друг

Глава 1

Буду завжди, ти так i знай,

Другом твоїм ну i нехай

Буду завжди, ти так i знай,

Другом твоїм...

О.Е.

С Ромкой меня познакомил случай. Родители оказались соседями по дачам в "Полевом", и мы, еще детьми, кривясь и пыхтя от недовольства, ходили друг к другу в гости. И ненавидели эти походы. В начале нулевых, когда я поступила в университет, папа решил, что дом в дачном поселке нам ни к чему. Ромина мама, Лайма Александровна (для меня просто тетя Лайма), святая женщина, уговаривала его повременить — так ей не хотелось новых соседей приручать. Но тщетно.

— Кто за домом зимой смотреть будет? — вопрошал не без оснований папа. — Его ведь топить надо, а у меня, сама понимаешь, возраст. Я может в город к тебе переберусь. А дом — это как якорь. Меня давно спрашивают, не собираюсь ли я продавать его.

И собрался. И продал. Не торгуясь. На день рождения я получила подержанный Ровер, папа — угрызения совести. Новые хозяева, москвичи, обнесли его высоким металлическим забором и ретировались. Дом пустовал и медленно гнил. Первое время я все рвалась в "Полевой", мечтала прижаться к забору, поцеловать засов, вдохнуть детства.

— Лучше ты запомни его таким, каким он раньше был. Сейчас его только пожалеть можно,— бодрил меня папа и добавлял. — Продешевил я маленько, продешевил.

На несколько лет "Полевой" исчез из моей жизни, как исчезает в недрах чердака надоевшая детская игрушка. Знакомый поворот нудно канючил "поверни-и", но я задерживала дыхание и давила на газ. Когда папа переехал в город, связь с поселком окончательно оборвалась. Зато окрепла с Ромой. Он успел поступить и бросить колледж связи, и познавал городскую жизнь через экран компьютера, самостоятельно осваивая технические дисциплины.

— С тобой даже поговорить можно! — любил повторять он на третьем часу наших ночных посиделок. Другого свободного времени у Ромы не было.

Я гордилась, что мне есть чем удивить его инженерный ум, и прирастала к неизвестному мне доселе Роме-не-соседу-по-даче. Со мной такое было впервые — хотелось без умолку болтать и развесив уши слушать. Могла сорваться к нему поздно вечером и не узнавала себя в этих порывах. Я ведь толком ни с кем не дружила, и не знала, как распознать эту "болезнь". Мы могли случайно встретиться в парке или хозяйственном отделе центрального универмага, и никто из нас не удивлялся этому. Бывало, мы до поздней ночи сидели в его сменявших одна другую казенных комнатах-близнецах и рассуждали о космосе, технологическом прогрессе и черт знает еще о каких материях. Зимой мы все больше виртуализировались: читали сочинения друг друга, писали приторно-сладкую ересь по поводу и без в чате и спамили ящики картинками лета. Весна дежурно приносила облегчение и долгие прогулки, а-ля ''прощай последняя пара'' и "да здравствует выговор за прогул". Мы таскали друг другу провиант (я ему орехи и овсянку, он мне специи и чай), обменивались долгами, шапками и нравоучениями. Мы подружились как Губка Боб и Патрик, как Бонни и Клайд, как Джобс и... (с кем он там дружил?), но при посторонних друзьями себя не называли — суеверили. И, как оказалось, не зря.

Ромка настоял, чтобы после первой летней практики я приехала к ним на дачу, мол, мама скучает и малина созрела. Я, конечно, приехала. И осталась до конца лета. С тех пор все студенческие каникулы я проводила в "Полевом", позже — весь отпуск. "Наш" дом обживали третьи хозяева, но к тому времени меня мало волновала его судьба. Переболело, очевидно.

Тетя Лайма часто гостила у своей сестры в городе, поэтому мы с Ромкой большую часть времени были предоставлены друг другу: смотрели индийские фильмы, слушали аудиокниги, пели под гитару (а потом зачем-то сожгли ее на костре вместе с бухгалтерскими журналами и прочими "Лизами"), лепили глиняных будд, чаевничали и опустошали грядки с ягодами за разговорами, перетекавшими в сон. Так Рома стал моим лучшим другом.

— А давай песню запишем! — предложил он как-то в июне и посветил фонариком на покоцанную электрогитару.

Так у нас появилась своя песня. Эдакий гимн. Передавая микрофон, мы по очереди изображали Лагутенко, стонали между куплетами, а потом хохотали, слушая получившуюся несуразную пародию. Так проходили летние месяцы, и мы разъезжались, довольные, в свои съемные городские миры, в полной уверенности, что такого лета больше не повторится. И каждый раз ошибались. Год за годом наша история обрастала кострами, поздними ужинами, кофейными утрами, речными традициями, смешными ритуалами и еще чем-то светлым до прищура и пахнущим чабрецом, мятой и сливами. Так мы писали общую историю о нашей дружбе.

...

Когда я приехала в "Полевой" прошлым летом безнадежно пузатая, Рому было уже не узнать (да, он умел поражать) — он напоминал скомканный лист бумаги, путался в словах и каламбурил невпопад. Он был пострижен ''под ноль'' и с девушкой "за пазухой", которую называл не иначе как ''моя невеста''. Увидев меня в дверях, он переменился в лице: оно сползло вниз, точно земное притяжение стало сильнее, и крепче прижал к себе кудрявое создание, о котором я не знала ничего, кроме имени. Мое "та-даамм" пришлось не к месту, а его сухое "привет" напомнило мне хруст кукурузных палочек. Очевидное кольнуло в грудь. Между нами выросла кудрявая Берлинская стена. Или мой живот.

Кудряшка упорно теснила здравомыслие в Роминой голове, меня — в Роминой жизни. Рома все реже смотрел в мою сторону... Иногда мы сталкивались с ним в яблоневом саду за домом, который был посажен еще Роминым дедом. Тогда Рома складывал руки на груди и желал мне чего-то на хинди, а потом удалялся в дальний конец сада и подолгу читал, а иногда и пел мантры (и как хорошо это у него получалось!). Мои попытки познакомиться с новоиспеченной "невестой" поближе Ромой резко пресекались — на мои вопросы он отвечал коротко "потом" и "мы заняты". Дверь в их комнату была все время закрыта — оттуда тянуло опиумной благовонией и хозяйственным мылом. И я перестала настаивать.

"Нового" Рому хватило на неделю. Повода не нужно было давать. "Повод" сам нашел Рому полгода назад через социальные сети и теперь носил его одежду и кормил вегетарианскими обедами прямо под яблонями. Тот день обещал быть погожим и никак не последним. Но гелий в Роминой голове вскипел и он просто выставил меня за дверь.

— Ты отвратительная, лживая и бессовестная! — орал он мне, точно солнечная вспышка вышибла из него все святое и выжгла память. — Если бы не твое положение, врезал бы тебе. У тебя два часа на сборы, и... вали отсюда.

Кудряшка не спеша помешивала овощи в сковородке.

Тетя Лайма прибежала на крик и стала возле меня, не смея парировать слова сына. Вещи, распакованные наполовину, вихрем летели в сумку.

— Останься, — просила тетя Лайма, — он перебесится. Прости его.

Я сорвала машину с места — дружбе пришел каюк. Рома был моим единственным другом. Моим вернисажем. Провальным и поучительным. И выбрал, увы или все же ах, не меня.

— Предатель! — сказала я зеркалу заднего вида.

...

Этим летом поворот все же соблазнил меня, и я свернула на проселочную дорогу, ведущую к знакомому яблоневому саду. Встреча с прошлым была случайной. И неизбежной. Я остановилась у речки, и знакомый запах скошенной травы врезался в нос. Толкая перед собой коляску, я шла вдоль берега — уж больно хотелось показать сыну места — декорации моего детства. Луг упивался своим одиночеством, и только две фигуры вдали выдавали близкое присутствие человека. Я сразу узнала их: высокий лысый парень, голый до пояса, с полотняной сумкой через плечо, и девушка в (его, несомненно) растянутой кофте с копной кудрей на голове. Я помахала первой, он ответил. Малыш заерзал в коляске, мое сердце сделало то же самое. В груди ему резко стало тесно. Был такой же солнцепек, как год назад. Словно и не было этих четырех сезонов, словно еще вчера я слышала Ромин голосв дальнем углу сада и, не поздоровавшись, ушла загорать. Время-соратник сделало меня моложе и сузилось до царапины на душе.

— Привет! — обняла я Рому и мысленно досчитала до десяти, чтобы не заплакать. Не помогло.

— Прости, — ответил он тут же. — Ты же знаешь, каким скверным я могу быть.

Но я не знала.

Кудряшка, молчаливая и ручная, присела рядом с коляской и стала показывать сыну свежесобранный чабрец.

— Ты не можешь быть скверным, — ответила я его плечу и не смогла разжать руки. Ромка гладил меня по спине и, по-видимому, считал до ста.

Так мы вписали последнее предложение в историю, которой суждено будет сгореть на костре вместе с выцветшими женскими журналами. А сына я Ромой назвала. Потому что простила.