Дранг нах остен

Глава 1

Что-то отдалённо напоминающее художественную прозу пишу я мало и редко, и давно.

Это вот, чтобы напомнить какие они, мои рассказы)) неоднократно выложенное.

Дранг нах остен

На горы село облако. Третий день вокруг густой серый туман, переполненный мельчайшими каплями дождя. Дождь никуда не идёт, а просто существует в тумане. Звуки глухие, редкие, и на самом краю возможностей. Такая погода чрезвычайно помогает работе воображения, отчего слух улавливает иногда плеск далёких тропических морей. В реальности удерживают мох и камни под ногами, скользкий мох и скользкие камни. А ещё на душе тоскливо необычной, округлой и сырой тоской. Наверное, именно в такую погоду погибли мамонты. И никуда не уйти. Вокруг тайга, горы, до ближайшей проезжей дороги неделя пешего пути.

Вчера из канавы исчез горнорабочий. Витёк. Уже к вечеру стало понятно, что человек пропал. К утру так и не нашёлся. Неординарный, между прочим, человек. Под два метра ростом, с яркой, как халькопирит, соломенного цвета шевелюрой, он, тем не менее, ухитрялся быть незаметным. Вроде и есть где-то, а вроде и нету его вовсе. Да и «ухитрялся» это не о Витьке. Простой, как паровоз, но, всё же, не хуже воровства. Хотя и на грани, можно сказать. Странный человек.

И фамилия у него — Штайер. Он немец.

Именно Витёк перед самым Новым Годом просил у меня со Степанычем бинты, вату, йод и скальпель, всерьёз вызвав этой просьбой нешуточное волнение на счёт казенных хлопот с лишившимся ума огромного размеру человеком посреди тайги на высоких горах.

— Зачем тебе, сиромаха- спросил Степаныч

— Так свиней кастрировать надо же?

— А ты их кастрировал когда-нибудь?

-Нет. Но ведь надо.

— Да ты у нас герой…

Именно Витёк подавал мне заявление с просьбой выдать зарплату золотом, аккуратно расписав кому и сколько, и зачем. Даже тёще заказал сто грамм на зубы.

— А как писать: золото или золота?

— А что там?

— Заявление.

— Дай взгляну… ах, ты ж, мать твою, заботливый какой…

В обоих случаях он стал жертвою розыгрыша. Но этим и ограничилось. Разыгрывать Витька — занятие простое, как игра в «о****ола»( используется колода в 56 карт, кому попадает туз пик, тот и «о****ол»), быстро превратилось в признак дурновкусия и нечеловеческой жестокости разыгрывающего, на чём и прекратилось вовсе.

Именно Витёк утопил насос на самодельном понтоне посреди ёмкости с раствором цианида и пытался нырнуть за ним.

Успели, удержали. Витёк испытывал интерес к работе технической, любил большие автомобили, дробилки, бульдозера. Техника Витька не любила. Иногда агрегаты ломались только от того, что он к ним прикасался. Флуктуативный луддит, так называл его я, я же умник. Смертьмашинам, так называл его Степаныч. Решили убирать. Отправили со сложного производства на простое: проходку канав. Лом проще понтона, сломать тяжелее, а кирку ему не давали. Да и под приглядом постоянно, бригада — четыре человека и геолог. От людей и техники далеко, на отшибе. Из этого и исходили. Стало спокойнее.

И вот он пропал. Напрочь.

Искали Витька три дня. Сами искали, своими скромными силами, хотя уже собирались и всякие другие лесные люди помогать.

Всё надеялись справиться своими силами. Не хотелось поднимать шумиху — пресса, егеря, вертолёты, маломерные суда, бригада Гагрида на подходе, и вот это вот всё…

Честно сказать, я его уже списал на медведя. Потому как именно у мишек такая гадкая привычка: добычу уносить, ныкать, засыпать ветками, чтобы подтухла. Витамин тогда образуется, нужный медведю витамин, да и переваривать зверушке легче.

По всем опросам выходило, что пропавший выбрался из канавы с целью культурно отлить не совсем уж на рабочем месте. Метров двадцать пути.

Степаныч в сотый раз зашёл в заросли там, где заходил в них Витёк. Присмотрелся, близоруко прищурившись, к хвое, словно бы искал следы. Впечатления следопыта он не производил, но что ещё оставалось?

— Хоть бы кепочка какая осталась, — злым голосом произнёс Степаныч, — Или коронки зубные.

— Угу, или нога — хмыкнул Прум.

— Почему нога? Зачем нога?

— А сам подумай, куда бы он без ноги ушёл? Сразу бы и нашли…прям тут.

Ни ноги, ни кепочки, ни зубной коронки, ни даже зарубок или собственноручных записок не наблюдалось. Наблюдалась холодная горная тайга, то есть — редкие чахлые лиственницы толщиною с руку с редкими кустами кедрового стланика и зарослями полярной берёзки.

Дальше, чуть ниже, шла большущая марь с гривами, что редкость тут, но вот так повезло, и облако. Но облако не наблюдалось, а наблюдало. Наверное, ему было щекотно от того, что мы движемся внутри.

К вечеру вернулись все, кто искал Витька. Мокрые, злые, грязные, потные. Мастерски плевали сквозь зубы на землю. Потом курили папиросы «Беломорканал», говорили хрипло, матерно и просили ещё чаю. Храбрились, выражали надежду, но с пониманием близкой беды. Словно бы не просто матерясь, а отгоняя зло, как это и было в своё время задумано человеком, что придумал произносить вслух всякое непотребство.

Прикинули, куда идти завтра. Народ разошёлся по балкам и палаткам, а я остался, чтобы выйти на связь и доложить ситуацию.

Из темноты и воды облака показался повар.

Лицо его светилось мягким зеленоватым фосфорным светом, в глазах бегали бесенята и пинали зрачок копытцами.

— Николаич, Степаныч сказал, чтобы ты пока на связь не выходил, чтобы ты срочно на склад, на вещевой… Говорит, чтобы один шёл, и никому ни слова, мол…

— Вы охренели, страстотерпцы, какие тут тайны, третий день все на ногах, нервы в хлам, а вы мудрите.

— Ну, я не знаю, вот как сказал, так я всё и передал.

Повар явно темнил.

Ну и пошёл я на вещевой склад. На обратную сторону ската. За гребень сопки.

Степаныч нашёл Витька. Витёк отлил, ощутил холод севера, пошёл за телогрейкой. В балке и телогрейки не было, потому что осталась на канаве. Но Витёк решил, что ему не выдали и отправился на склад. На складе по горе вещей полез за телогрейками на самый верх, споткнулся о связки сапог и упал задницей в выварку, и в ней застрял навсегда. Огромный такой лось, в огромной кастрюле, только ноги в стоптанных кирзачах да соломенная голова торчат. А сама выварка рулонами крафтовой бумаги зажата в вертикальном положении. Даже не покатиться. Отлично вошёл. Плотно. Безнадёжно.

Орал первый день, пока не охрип до полной потери голоса. А чего орать-то? Склад за гребнем, повыше ставили, ни хрена не слыхать, да и нет никого, все Витька ищут.

— Ну всё, шмерц, ты в нашей власти, — Степаныч взял монтировку и спросил повара: — У тебя вазелин есть?

— Не понял вашей задумки, — ответил Олег.

— Не боись, там же железо, выварка железная же.. Доставать будем, извращенец.

— Паяльной лампою надо нагреть, — с болезненной надеждою в голосе сказал повар.

Тут я не выдержал:

— Я тебя сейчас нагрею паяльной, доставайте его уже…

А Витёк ничего не говорил, Витёк только хрипел и вращал водянистыми глазами в неярком, жёлтом свете фонаря.

И вот ведь странная вещь — двое суток не ел, а столько нагадил, что штаны лопнули. Или это они от удара так? Не знаю.

А потом притащили ведро воды с ручья. Он пил-пил-пил… как в песок. Выпил почти ведро. Правда. Никогда такого не видел.

Доложил по рации, что нашли живым. Всегда знал, что начальство тоже умеет материться в разных тональностях, но вот так вот, по-отечески, с нотками радости, всегда послушать приятно.

Отвели дурика в баню, практически отнесли, отпарили, тут и голос вернулся: орал дико, кровообращение восстанавливалось, что ли.

Отмыли. Ожил…

Облако, досмотрев историю до конца, медленно поднялось и улетело в темноту. Небо брызнуло звёздами.

Повар собрал на раскладной столик всякого самодельного, бастурмы, груздей, сала, чаю. Я достал заначку — армейскую фляжку спирта, у меня всегда есть, на окончание сезона, ну и вообще. Выпили.

Возле бани небольшой водопад. Вода градуса четыре. Самое то после парилки.

И вот сидим мы у водопада — Витёк, правда, не сидит, стоит, — пьяные, сытые и довольные, молчим важно, курим… тишина такая, только вода шумит, кристальной чистоты вода шумит, уносясь к большим рекам и дальше к самому Ледовитому океану.

И тут Витёк Штайер выдаёт:

— А немцы сюда дошли во время войны?

Мы переглянулись и дружно рассмеялись, напряжение нервов растворилось в норме жизни. Усталости, злости, неопределённости в мышцах и мозгах больше не было.

Всё встало на свои места.

— Конечно, Витёк, конечно, вот хоть у Степаныча спроси, — сказал Прум.

Михал Степаныч Бевзлер величественно кивнул, отсалютовал небесам мокрым груздем на вилке и торжественно произнёс:

— Да… дошли, дошли немцы.

А потом вкусно выпил.

***