Дождь, как состояние души...

Пролог: Шашлык под аккомпанемент ливня

Было половина первого ночи, или половина суток дождя: счёт времени здесь давно потерял всякий смысл.

В палатке, рассчитанной на четверых и потому вместившей пятерых, висело то особое марево, которое возникает, когда шесть часов подряд над головой барабанит вода, а внутри дышат, пьют чуть тёплый виски и перебирают сухие носки как валюту.

— Я всё понял, — сказал Николай Петрович, которого все в группе называли просто Коля, —тимлид с лицом вечного диссидента. Он пошевелил ногой, отчего спальный мешок издал звук мокрого пакета. — Мы не программисты. Мы — цифровые шаманы, которых природа решила проучить за то, что забыли, как пахнет земля.

— Земля пахнет отчаянием, — поправила его Лена, бэкенд-архитектор с хроническим недоверием к людям, которые говорят «мы не программисты». — И мокрыми кроссовками.

Снаружи что-то снова ударило по тентовому пологу. Не то ветка, не то ангел, которому надоела эта планета.

— Господи, — простонал Саша, фронтендер с глазами человека, который видел слишком много багов в коде чужой жизни. — Если дождь не кончится через десять минут, я начну рассказывать истории из детства. И вы не захотите этого слышать.

— А мы сами расскажем, — вдруг сказала Катя, дизайнер интерфейсов, которая молчала последние два часа и перебирала бусы, явно репетируя невозмутимость. — У каждого из нас есть та история. Одна. Которая начинается со слов «вы не поверите» и заканчивается красным лицом и словом «никому не рассказывай».

В палатке стало тихо. Дождь как будто притих, заинтригованный.

— Хорошо, — сказал Коля. — Но я начинаю. Потому что у меня история короткая, зато с кражей государственной кепки и групповым мытьём.

Он отхлебнул из кружки и поморщился: виски кончился час назад, и они пили уже просто тёплую воду из термоса, делая вид, что это благородный напиток.

— Это было в восемь лет. В пионерском лагере «Орлёнок»… нет, не в том. Том, что за хлебозаводом.

И он начал.

Глава первая. Коля. Баллада о пионерском стояке

Было это в конце восьмидесятых. В эпоху, когда кепка с козырьком считалась предметом роскоши, а слово «пионер» ещё не стало ругательством.

Я отдыхал в лагере первый раз. Восемь лет — возраст, когда ты уже умеешь сам намыливать пупок, но ещё не умеешь хранить молчание, когда у тебя под носом пропадает новая вещь.

В тот день был банный день. Своей бани в лагере не имелось, поэтому нас, стаю мокрых галчат, повели в дом отдыха для старых большевиков. Директор лагеря, дядя Витя, мужик с лицом, напоминающим скисший кисель, сказал на линейке: «Там, дети, чистота и благолепие». Что такое «благолепие», мы не знали, но чистота там и правда была стерильная. И тишина. Такая тишина, что слышно, как падают волосы с головы.

Помылись мы быстро. Вернее, нас помыли. В раздевалке творилось нечто, напоминающее филиал сумасшедшего дома: одни напяливали трусы на голову, другие искали сандалии в чужих пакетах, третьи просто плакали от избытка чувств.

А я искал кепку.

Новую. С козырьком. Подарок деда, который работал на заводе и знал толк в головных уборах. Кепка исчезла. Растворилась в банном тумане, как призрак коммунизма.

Я обшарил углы. Заглянул под скамейки. Даже залез под вешалку, где пахло мокрыми носками и чужой жизнью. Кепки не было.

Вышел на улицу. Солнце светило так, будко ничего не случилось. Стрекозы летали. Рядом была площадка с качелями, и я пошёл туда — покачаться, подумать, пережить утрату.

Из бани начали выходить отряды. Строиться. Уходить.

Сначала я думал: «Мои сейчас выйдут». Потом вышли чужие. Потом вышли старшеклассники: здоровенные парни, которые смотрели на меня, как на экспонат в краеведческом музее.

— Друг, ты чей будешь? — спросил один, с полотенцем на шее, похожий на молодого Ленина, только без лысины.

— Своих жду, — пискнул я.

— Ну жди, — сказал он и щёлкнул меня по лбу. Легко, по-отечески. И ушёл.

Я посидел ещё. Покачался. Покрутился на карусели — той самой, зелёной, с ручкой, которая вечно заедала.

Потом снова зашёл в баню.

В раздевалке мыла полы тётя Зина: монументальная женщина с ведром, похожим на танк Т-34. Она двигалась методично, как асфальтоукладчик.

— Тёть Зин, кепку не видели? — спросил я.

Она подняла голову. В её глазах читалось: «Пшёл вон, мелочь, не мешай строить коммунизм по квадратному метру».

— Тут не камера хранения, пионер, — рявкнула она и окатила мои сандалии мыльной водой. — Домой иди.

Домой — это в лагерь. Через лес. Двадцать минут ходу.

Я побрёл. Лес в тот момент казался мне дремучим, как дебри Амазонки, а кузнечики — людоедами. Каждый шорох пугал. Каждая ветка хватала за штанину.

Прошёл метров двести. Слышу — впереди голоса. Двое пацанов из моего отряда. Петька и Серёга. Ковыляют, пережёвывают сухари, вид у обоих такой, будто они только что похоронили хомячка.

— Пацаны! — кричу. — А где все?

— А хрен его знает, — философски ответил Петька. — Мы самые первые вышли. В футбол играли. Видать, без нас ушли.

— А кепку мою не видели?

— Твоя кепка, — авторитетно заявил Серёга, — теперь у директора. Он в той бане в шахматы играет. Наверное, надел и сидит. Стратегию обдумывает.

Мы вернулись в лагерь втроём. Гордые. Незамеченные.

Вожатая. рыжая девушка Ирина, которая всю смену читала один и тот же любовный роман и явно была влюблена в героя с яхтой, спросила только когда мы уже легли спать:

— Мальчики, а вы почему мокрые?

— Искупались, — соврал я.

Вожатая хмыкнула и снова уткнулась в книгу.

Но это, друзья мои, было только цветочками.

Ягодки наступили через неделю.

После того, как мы устроили в раздевалке филиал сумасшедшего дома, вследующий банный день в лагере ввели дурацкое правило: старшие отряды помогают мыть младших. Логика была железная: чтобы не баловались. Чтобы не топили друг друга в тазах.

Наш четвёртыйотряд — мамонты восьми-девяти лет — попал под опеку первого.

А в первом отряде были… только девчонки.

— О, — сказал Петька, когда узнал. — Это конец.

— Почему? — спросил я.

— Потому что им лет тринадцать-четырнадцать. Они уже красятся. И курят за клубом. И у них есть грудь.

— Ну и что? — не понял я.

— А то, — зловеще прошептал Петька, — что они не будут стесняться.

Он оказался прав.

Когда нас загнали в душ, я почувствовал себя в аду. Только в аду, говорят, черти с рогами. А тут девочки в мокрых купальниках, с мочалками в руках и зловещим блеском в глазах.

— Раздеваемся до нитки, мелюзга! — скомандовала предводительница. Девица по кличке Багира. Настоящее имя — Лена. Высокая, с хвостом, как у лошади, и голосом, как у сержанта.

Я попытался закутаться в полотенце. Багира вырвала его одним движением.

— Это что, фата невесты? — спросила она. — Тебя никто замуж не берёт. Снимай трусы, герой.

— Я… я сам могу мыться, — пролепетал я.

— Можешь, — согласилась Багира. — Но будешь мыться тут. При нас. Потому что нам так велели.

Она повернулась к остальным девчонкам:

— Девочки, стройтесь! Каждая берёт по одному пионеру. Моем от и до. Без пропусков.

Нас построили в очередь. Мы стояли голенькие, прикрываясь кто чем мог. Я, например, прикрывался мочалкой, которая была размером с мой кулак. Это напоминало попытку прикрыть слона мухой.

Когда подошла моя очередь, Багира схватила меня за ухо и потащила под душ.

— Руки в стороны, — скомандовала она. — Живот втянуть. Стоять смирно. Тыв душевой, а не в солярии.

Я стоял, как оловянный солдатик. Вода была тёплая. Слишком тёплая. Как в проруби, только наоборот.

Она намылила мне спину. Потом грудь. Потом живот. Потом…

— Э, — сказала она, — а это что у нас?

— Ничего, — пискнул я.

— Ничего не бывает. У всех есть что-то. У тебя вот есть, и это нормально.

Она мыла меня мочалкой там, где мама не велела. Я клятвенно обещал себе, что стану отшельником. Или хотя бы буду мыться только под дождём. Или впаду в спячку до восемнадцати лет.

— Не дёргайся, — сказала Багира. — Подумаешь, сокровище нашла. У моего младшего брата такое же, только больше. И он не орёт.

— Я не ору, — возразил я.

— Ты пищишь. Как комар.

Но самым смешным был не я. А Петька.

Петьку мыла блондинка с косичками: тихая, спокойная, с лицом учительницы начальных классов. И вот пока она его намыливала, организм Петьки решил, что настал момент славы. Короче говоря, его личный «сигнал» встал по стойке смирно.

Тишина в душевой стала абсолютной.

— О, — сказала блондинка. — Смотрите-ка.

— Что? — не понял Петька.

Он опустил глаза. И замер. Его лицо стало пунцовым: таким красным, что, казалось, сейчас лопнет, как перегретый помидор.

— Девочки! — заорала одна из девчонок. — У этого динамит!

— Какой динамит? — не понял Петька.

— Встроенный компас, — объяснила другая. — Показывает на север.

— На какой север? — Петька уже плакал.

— На тот, где девочки, — сказала Багира, подходя ближе. — Молодец, парень. Хорошо растешь.

Петька попытался отвернуться к стенке. Девчонки развернули его обратно.

— Стоять! — скомандовала Багира. — Мы ещё бока не домыли.

— Позор, — прошептал Петька.

— Да ладно, — вдруг ласково сказала блондинка. — Это нормально. Это значит, что ты здоровый. И в следующий раз просто предупреждай, ладно? А то я пугаться могу.

— Чего ты испугаешься? — спросила её подруга.

— Вдруг отстрелит, — серьёзно ответила блондинка.

Все заржали. Даже я, хотя мне было не до смеха.

Из душа мы вылетели пулями.

Одеваясь, я вдруг понял: а кепка-то мне уже и не нужна. Потому что после того, как тебя намылили от макушки до пяток тринадцатилетние девчонки в купальниках, никакая потеря головного убора не страшна. Ты уже видел дно. Ты уже прошёл ад. Ты готов к любым жизненным испытаниям.

Петька одевался молча. Когда мы вышли на улицу, он сказал:

— Я больше никогда не пойду в баню.

— А как же ты будешь мыться? — спросил Серёга.

— Никак. Буду грязным. Это экологично.

— А как же девочки? — спросил я.

— Какие девочки? — Петька посмотрел на меня с такой тоской, что я понял: в этот момент он искренне ненавидел весь женский пол.

Через много лет я узнал, что Петька стал гинекологом. Серьёзно. Защитил диссертацию. Принимает роды.

Я не знаю, связано ли это с тем случаем в душевой. Но, наверное, детские травмы — они как баги в коде: если их не исправить, они определяют всю архитектуру.

А кепку я так и не нашёл.

— Вот это история, — сказал Саша, когда Коля замолчал. — Я теперь понимаю, почему ты боишься общественных душевых.

— Я не боюсь, — возразил Коля. — Я просто выбираю отели с ванной.

— А что было с Багирой? — спросила Катя. — Ты её потом встречал?

— Встречал. Через пятнадцать лет. На конференции. Она была HR-директором в крупной IT-компании.

— И что? — спросила Лена.

— Она меня не узнала. А я не стал напоминать.

— Правильно, — сказала Лена. — HR помнят только тех, кто не прошёл собеседование.

Снаружи дождь, казалось, зааплодировал. Хлопнуло несколько капель по тенту, и наступила короткая тишина.

— Ладно, — сказал Саша. — Моя очередь. Но предупреждаю: моя история про то, как я чуть не женился в пятнадцать лет из-за спора на слабо.

— Это уже интересно, — сказал Коля и налил всем воды из термоса, делая вид, что это коньяк. — Давай.

Саша откинулся на спальник, посмотрел в потолок палатки, где дрожали тени от фонарика, и начал.

Глава вторая. Саша. Романс с географией

В пятнадцать лет я был дураком. Это важно понять сразу. Не обычным дураком, который забывает сменку, а дураком в квадрате: с претензией на философию и гитарой наперевес.

Мы жили тогда в маленьком городке, который даже на карте обозначался пунктиром, как бы намекая: «Вы тут случайно, не задерживайтесь». Лето тянулось бесконечно. Единственным развлечением была река, лес и девочка по имени Алиса.

Алиса была дочерью нового учителя географии: мужчины с бородой, пахнущего мелом и тоской по столичной жизни. Сама Алиса была высокой, с длинными волосами цвета мёда и с таким взглядом, от которого у меня отключался язык, а колени начинали выстукивать азбуку Морзе.

Она приехала в город в начале июня, и к середине июля я уже понимал: пропал. Пропал капитально, как тонущий корабль, у которого сломались все насосы.

Проблема была в том, что Алиса не замечала меня. Вообще. Я для неё был частью пейзажа — как забор, как столб, как вечно лающая собака из соседнего двора.

— Ты ей не нравишься, — прямо сказал мой друг Лёха. — Потому что ты мямля.

— Я не мямля.

— Ты мямля. Ты при ней даже «здрасьте» сказать не можешь. Ты краснеешь, потом белеешь, потом начинаешь икать.

— Я не икаю.

— В прошлый раз икал. Она спросила, который час, а ты сказал «ку-ку-ку» и убежал.

Это была чистая правда. И это было позорно.

— Что делать? — спросил я.

— Надо совершить подвиг, — сказал Лёха. — Женщины любят подвиги. Или хотя бы что-то смелое.

— Например?

— Например, поцеловать её. При всех.

— Ты с ума сошёл. Она меня убьёт.

— Не убьёт. Или убьёт. Но ты перестанешь быть мямлей. Ты станешь тем парнем, который её поцеловал. Это статус.

Логика Лёхи была, как у большинства пятнадцатилетних, — убийственно проста и абсолютно безумна.

Случай представился через два дня. На пляже. Река была мелкая, тёплая, как парное молоко. Мы играли в волейбол. Алиса сидела на берегу с книгой и делала вид, что читает, но на самом деле наблюдала.

— Давай на слабо, — шепнул Лёха, когда мяч улетел в кусты. — Иди к ней. Сейчас. Поцелуй. И всё.

— А если она вмажет?

— Значит, вмажет. Зато будет что вспомнить.

Я выдохнул. Подошёл.

Алиса подняла голову. В её глазах было спокойствие слона, который знает, что его не пробить даже танком.

— Привет, — сказал я. Голос сел. Как будто в горле поселилась жаба.

— Привет, — ответила она.

— Слушай… — начал я. И тут мой мозг, который в критических ситуациях всегда работал против меня, решил выдать шедевр. — Ты не знаешь, где здесь ближайшая библиотека?

— Библиотека? — переспросила Алиса. — На том берегу. Но она закрыта. Уже лет десять.

— А, — сказал я. — Жаль.

Я стоял. Она смотрела. Лёха за кустами показывал знаками: «Целуй! Целуй, идиот!»

— На самом деле, — сказал я, — я пришёл не за этим.

— А за чем?

И тут я сделал это. Наклонился и поцеловал её.

В щёку.

Потому что в губы не решился.

Это был самый неловкий поцелуй в истории человечества. Мои губы коснулись её правой щеки на одну секунду. Алиса не отшатнулась. Не вмазала. Она просто сказала:

— Ты что, пчелу проглотил?

— Что? — не понял я.

— У тебя лицо опухло. И красное.

— Это загар, — соврал я.

— Загар не бывает пятнами, — сказала она и улыбнулась.

Вот тут-то всё и началось.

— Садись, — сказала Алиса и похлопала по покрывалу рядом с собой.

Я сел. Мои ноги тряслись. Сердце стучало так, будто я пробежал марафон.

— Ты всегда такой странный? — спросила она.

— Не всегда, — честно ответил я. — Только когда рядом с тобой.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Она засмеялась. И в тот момент я понял, что пропал окончательно и бесповоротно.

Дальше — больше. Мы начали встречаться. Встречаться в кавычках, потому что в пятнадцать лет это означает: сидеть на лавочке, держаться за руки и бояться поцеловать даже в щёку второй раз.

Алиса оказалась не просто красивой. Она была умной. Читала Кафку. Слушала странную музыку, в которой никто не пел, а только шумело. Рисовала абстрактные картины, которые, по словам её отца, «не стоили и выеденного мела».

— Почему ты со мной? — спросил я её однажды.

— Потому что ты смешной, — ответила она. — И потому что ты первый, кто меня поцеловал без разрешения.

— Я поцеловал в щёку.

— Это считается. Это даже мило. Остальные просто дышат в спину и ничего не делают.

Так прошёл месяц. Мы гуляли, спорили о смысле жизни, ели мороженое, которое таяло быстрее, чем моя уверенность в себе.

А потом случился тот самый день.

Мы сидели на крыше сарая: это было наше секретное место, откуда видна вся река и полгорода. Закат был красным, как помидор. Алиса положила голову мне на плечо.

— Саша, — сказала она.

— Мм?

— А ты когда-нибудь думал о будущем?

— О каком?

— О нашем.

Я замер. Сердце ушло в пятки, а оттуда в землю, к ядру планеты.

— Нашем? — переспросил я.

— Да. Представь, что мы поженимся. Как это будет?

Я подумал, что ослышался. Или что это шутка. Но Алиса смотрела серьёзно.

— Ты шутишь? — спросил я.

— Нет. Я серьёзно. Не сейчас, конечно. Через лет десять. Но я хочу знать, каким ты видишь нашу жизнь.

И тут мой язык, который всегда работал без тормозов, сказал:

— Мы будем жить в доме с большими окнами. И у нас будет собака. Нет, две собаки. И ты будешь рисовать, а я буду… не знаю… кем-то важным.

— Кем именно? — улыбнулась она.

— Дипломатом. Или космонавтом. Или программистом.

— Программистом? — она удивилась. — Это скучно.

— Это не скучно. Это творчество. Ты просто не понимаешь.

— Хорошо, — сказала Алиса. — Тогда договорились. Через десять лет мы встречаемся здесь, на этой крыше, и проверяем.

— Проверяем что?

— Проверяем, сбылось ли.

Она протянула мизинец.

Мы скрепили.

И я, дурак пятнадцатилетний, поверил в это. Всерьёз. Как в святое писание. Я рисовал в голове нашу свадьбу, нашу собаку, наши большие окна.

Через неделю Алиса уехала.

Её отца перевели в областной центр. Город большой. Жизнь другая.

Она обещала писать. Писала. Сначала часто. Потом реже. Потом переписка превратилась в открытки с «Привет! Как дела?». А потом и они исчезли.

Я не обижался. Я понимал. У неё новая жизнь, новые друзья, новые мальчики, которые не икают при виде неё.

Но обещание осталось. То самое — встретиться через десять лет на крыше сарая.

И вот настал этот год. Мне двадцать пять. Я программист. Без собаки. В квартире с одним окном, выходящим на помойку. Дипломатом не стал, космонавтом — тем более.

Если честно, то за это время у меня была история с девушкой с верхней полки, книгой вверх ногами и ванильным запахом, который не выводился. Но об этом — в другой раз.

В июле, как раз в тот день, я взял отпуск и поехал в тот город.

Сарай стоял на месте. Обветшалый, покосившийся, но живой. Крыша поросла мхом. Закат был таким же красным.

Я залез наверх. Села. Стал ждать.

Честно, я не думал, что она придёт. Я приехал скорее ради ритуала, чтобы закрыть гештальт, как говорят психологи. Поставить точку.

Но она пришла.

Алиса. Взрослая. С короткой стрижкой. В джинсах и свитере, хотя было жарко.

— Ты пришёл, — сказала она, улыбнувшись.

— Ты тоже.

Она залезла на крышу, села рядом. Неловко. Не как раньше.

Мы молчали. Смотрели на реку.

— Ну что, — сказала она наконец. — Где твоя собака?

— Не сложилось, — ответил я. — А где твоя картинная галерея?

— Я работаю в рекламном агентстве. Рисую баннеры.

— Это почти искусство.

— Это не искусство, — вздохнула она. — Это коммерция.

Мы снова замолчали.

— Знаешь, — сказал я, — я хотел тебя спросить. Ты тогда, на крыше… ты серьёзно говорила? Или это была подростковая фантазия?

Алиса посмотрела на меня. Долго. Внимательно.

— Я не знаю, — честно сказала она. — Мне кажется, я была серьёзна. Но потом жизнь случилась. Ты знаешь, как это бывает.

— Знаю.

— А ты? Ты ждал? Правда ждал?

— Не ждал, — признался я. — Но помнил. Каждый год, в этот день, я вспоминал. И думал: а что, если?

Она взяла меня за руку. Просто так. Не романтично. По-дружески.

— Это было хорошее время, — сказала она. — Самое лучшее, наверное.

— Да, — сказал я. — Хорошее.

Мы просидели на крыше до темноты. Говорили ни о чём. Смеялись. Вспоминали общих знакомых, которых давно потеряли из виду.

А потом она ушла.

Оставила номер телефона. Сказала: «Звони, если будешь в городе».

Я не позвонил. Не потому, что не хотел. А потому, что понял: ту историю не повторить. И не нужно.

Но та крыша, тот закат и обещание — они остались со мной. Как напоминание о том, что в пятнадцать лет мы все немного безумцы. И это прекрасно.

— И всё? — спросила Катя, когда Саша замолчал.

— Всё, — сказал Саша.

— А она замужем? — спросил Коля.

— Не знаю. Я не проверял.

— Мудро, — сказала Лена. — Иногда лучше не знать.

— А у тебя были такие обещания? — спросил Саша у Лены.

— Были, — усмехнулась она. — И одно из них я сейчас расскажу. Но только после того, как мы выйдем посмотреть, не потонул ли наш костёр.

Они вылезли из палатки.

Дождь шёл. Но уже не лил, а накрапывал, как старый дед, который ворчит, но беззлобно.

Костёр, к удивлению, ещё дымился. Коля бросил несколько веток, Саша раздул. Пламя лизнуло темноту.

— Холодно, — сказала Катя, кутаясь в плед.

— Сейчас согреемся, — пообещал Коля и достал из рюкзака вторую бутылку виски, которую всю дорогу прятал «на чёрный день». — Чёрный день настал. Открываем.

Выпили. Помолчали. Слушали дождь.

— Ладно, — сказала Лена. — Моя очередь. Но предупреждаю: моя история про первый раз, когда я написала вирус и чуть не уничтожила школьную сеть. И про то, как меня спасал завхоз в трусах.

— Это уже звучит как название фильма, — заметила Катя.

— Так и было, — усмехнулась Лена. — Слушайте.

Глава третья. Лена. Вирус, завхоз и теория большого взрыва

— Мне было четырнадцать, — начала Лена, отхлебнув виски и поморщившись так, будто только что прочитала чужой код без комментариев. — Это возраст, когда ты уже знаешь, что такое булева алгебра, но ещё не знаешь, что такое здравый смысл.

Она откинулась на спальник, закинула ногу на ногу — внутри палатки это выглядело как акробатический этюд — и продолжила.

— В нашей школе только-только поставили компьютерный класс. Двенадцать машин. «Пентиум-100». Оперативка шестнадцать мегабайт. Сейчас на такой калькулятор даже не запустишь, а тогда это был космос.

— Я помню эти времена, — вставил Коля. — Мы ещё дискеты гнули, чтобы влезло.

— Дискеты? — усмехнулась Лена. — У нас была дискета на 1.44. И одна на всех. Её хранила учительница информатики под подушкой. Говорила, что это «стратегический ресурс».

— Кто была учительница? — спросила Катя.

— Марья Ивановна. Женщина с лицом, которое видело динозавров. Она преподавала информатику по учебнику 1985 года, где компьютер был нарисован с лампочками. Но главное — она ничего не смыслила в железе. Поэтому завхоз, дядя Вася, отвечал за технику.

— Завхоз? — удивился Саша.

— Да. Дядя Вася. Мужик лет пятидесяти, который раньше чинил тракторы. Он собирал компьютеры из запчастей, которые привозил с рынка. И, надо отдать ему должное, они работали. Правда, иногда взрывались блоки питания, но это считалось нормой.

— И что ты сделала? — спросил Коля.

— Я написала вирус, — сказала Лена и улыбнулась так, будто призналась в первой любви.

Тишина в палатке стала абсолютной. Дождь как будто затаил дыхание.

— Не специально, — добавила она. — Это вышло случайно. У нас был кружок программирования. Мы учили Pascal. И я решила сделать программу, которая выводила бы на экран бесконечную спираль. Просто для красоты.

— Красота — страшная сила, — заметил Саша.

— Оказалось, что да. В процессе я случайно переписала системный файл. Тот самый, который отвечал за загрузку сети. Я не знала, что делаю. Я просто хотела, чтобы спираль была зелёной. А получилось так, что после запуска моей программы вся школьная сеть падала.

— И что, сразу все компьютеры легли? — спросила Катя.

— Не сразу. Сначала один. Потом другой. Потом учительский. Марья Ивановна побелела как мел. Она думала, что это вирус из космоса. Или происки США.

— Логично, — сказал Коля. — США всегда были главной угрозой для школьной сети.

— Я сидела за последней партой и молилась, чтобы никто не узнал. Но, конечно, узнали. Через два дня. Потому что вирус распространялся через дискеты. А дискета у нас была одна.

— Та самая, стратегическая? — уточнил Саша.

— Она самая. Её сунули в учительский компьютер, и всё рухнуло окончательно. Директор вызвал дядю Васю.

— И что дядя Вася?

— Дядя Вася пришёл. С большим чёрным чемоданом, в котором, как я потом узнала, лежали отвёртки, изолента и бутылка самогона. Он открыл системный блок, понюхал, сказал: «Пахнет бедой» — и ушёл.

— Ушёл? — не поняла Катя.

— Ушёл. Сказал, что ему нужно «подумать на свежую голову». И ушёл. На два часа.

За это время в школе началась паника. Отменили уроки. Марья Ивановна плакала в учительской. Директор звонил в горОНО и говорил, что «ситуация под контролем». Ничего не было под контролем.

А я, грешница, сидела и понимала: если найдут — отчислят. Или хуже — вызовут родителей.

— Родители — это страшно, — согласился Коля.

— Ты не знаешь моих родителей, — вздохнула Лена. — Мама — учительница русского. Папа — майор полиции. Если бы они узнали, что я положила школьную сеть, меня бы закопали на заднем дворе. Живую.

— И что ты сделала?

— Я решила сама всё починить. Ночью.

— Ты пробралась в школу ночью? — глаза Кати округлились.

— А что мне оставалось? Дядя Вася, как выяснилось, «думал на свежую голову» в подсобке. И уснул. Я знала, что окно в компьютерном классе не закрывается: заедает шпингалет. Так что план был простой: залезть, загрузиться с чистой дискеты, восстановить системные файлы.

— Гениальный план, — сказал Саша. — А что могло пойти не так?

— Всё, — честно ответила Лена. — Всё пошло не так.

Она сделала паузу, поправила сползающий спальник.

— Я пришла к школе в час ночи. Лето. Тепло. С собой рюкзак с дискетами, фонарик и бутерброд с колбасой. На всякий случай.

— Бутерброд — это важно, — вставил Коля.

— Очень. Окно открылось со второй попытки. Я влезла внутрь, включила один компьютер — тот, что стоял у двери, чтобы не светить в окна. Загрузилась. И тут услышала шаги.

— Кто? — шёпотом спросила Катя.

— Дядя Вася, — сказала Лена. — Который, как выяснилось, не уснул, а пошёл в школу за забытой самогонкой.

— Классика, — покачал головой Саша.

— Он вошёл в класс, включил свет. И увидел меня. Четырнадцатилетнюю девочку, сидящую за компьютером в два часа ночи, с дискетой в руке и с бутербродом в зубах.

— И что он сделал?

— Ничего. Сначала. Он просто стоял и смотрел. Потом подошёл, выключил компьютер, взял мою дискету, посмотрел на неё, как на бомбу.

— Это ты написала? — спросил он.

Я кивнула.

— Зачем?

— Хотела, чтобы спираль была зелёной, — сказала я.

Дядя Вася помолчал. Потом достал из кармана очки: он никогда их не носил, но они всегда были с ним, как амулет. Надел. Посмотрел на дискету на свет.

— Спираль, говоришь?

— Да.

— А почему не синяя?

— Зелёная красивее.

Он засмеялся. Негромко, как-то по-доброму. Сел за соседний компьютер, включил его.

— Показывай, — сказал он. — Что ты там накрутила.

И тут произошло неожиданное. Дядя Вася, который пах машинным маслом и самогоном, оказался гением. Он не просто чинил компьютеры — он их понимал. Как живые.

Мы сидели до четырёх утра. Я показывала свой код. Он поправлял. Объяснял. Потом мы вместе восстановили системные файлы.

— Главное, — сказал он, когда всё заработало, — не бойся ошибаться. Бойся не исправлять.

— Это он тебе сказал? — спросила Катя.

— Да. И потом добавил: «А завтра скажешь, что это я виноват. Скажешь, дядя Вася экспериментировал. Меня не уволят: меня уже двадцать лет пытаются уволить, не могут».

— И ты сказала?

— Сказала. И все поверили. Потому что дядя Вася и правда постоянно экспериментировал. Один раз он подключил принтер к системному блоку через паяльник. Напрямую. И принтер задымился. Но распечатал три страницы. Никто не понял, как, но факт остаётся фактом.

— А что было с вирусом? — спросил Саша.

— Я его вылечила. Переписала код. Спираль стала синей. И больше ничего не падало.

— Ты поэтому пошла в программисты? — спросила Катя.

— Поэтому. И ещё потому, что дядя Вася сказал: «У тебя, девка, талант. Не закапывай. И не пиши больше зелёные спирали».

Она замолчала. Отпила виски. В палатке стало тепло и уютно, как в детстве, когда мама читает сказку.

— А самый эротичный момент в этой истории? — спросил Коля, хитро прищурившись. — Ты обещала чуть-чуть эротики. Мы выпили, языки развязались.

Лена усмехнулась.

— Самый эротичный момент был, когда дядя Вася снял рубашку. Потому что в классе было душно, а кондиционера нет. Он сидел в майке-алкоголичке. Синей. С дыркой на животе.

— Это не эротично, — сказала Катя.

— А я и не закончила, — продолжила Лена. — Эротично было то, что когда он наклонялся над компьютером, его плечи были… ну… мужские. Понимаете? Он был старый, но сильный. У него были руки, которые могли починить что угодно. Даже сломанную жизнь.

— И ты влюбилась в завхоза? — ужаснулась Катя.

— Нет, — рассмеялась Лена. — Но я поняла, что ум — это сексуально. И что мужчина, который знает, как работает железо, может быть привлекательнее красавчика с обложки.

— Это ты сейчас про кого? — спросил Саша, покосившись на Колю.

— Ни про кого конкретно, — улыбнулась Лена. — Про абстрактного мужчину. Который, например, может починить палатку, когда идёт дождь. Или настроить сеть, когда она падает.

— Ты про меня? — спросил Коля.

— Я про всех, — сказала Лена. — Но если ты узнал себя — носи это звание с гордостью.

Они засмеялись. Дождь за окном вроде бы стих. Или им просто показалось.

— Ладно, — сказал Коля. — Лена, спасибо. Теперь я буду смотреть на завхозов с уважением.

— Ты смотри на всех с уважением, — парировала Лена. — Даже на тех, кто пишет зелёные спирали.

— Моя очередь? — спросила Катя. Голос у неё дрогнул: то ли от виски, то ли от волнения.

— Твоя, — сказал Саша. — Давай, мы слушаем.

Катя вздохнула, поправила волосы, которые выбились из пучка, и начала.

Глава четвёртая. Катя. Танцы с волками, или Как я чуть не стала стриптизёршей

— Это случилось на первом курсе университета, — сказала Катя. — Мне было семнадцать. Я только что переехала из маленького городка в большой. Первый раз одна. Первый раз в общаге. Первый раз в жизни я увидела пьяного соседа, который танцевал в коридоре в одних носках под группу «Руки вверх».

— Это было предзнаменование, — заметил Коля.

— Я тогда не поняла. Думала, что это местный колорит. Но потом оказалось, что в общаге все такие. Или почти все.

Она отпила виски: уже смелее, почти по-свойски.

— Училась я на дизайнера. Группа была творческая. Все курили, спорили о цветах и формах, и каждый второй писал диссертацию о смысле жизни. В общем, скучно не было.

— А где тут эротика? — нетерпеливо спросил Саша.

— Сейчас, сейчас, — улыбнулась Катя. — Всему своё время.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— В конце первого курса у нас был традиционный студенческий капустник. Каждая группа готовила номер. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то читал рэп про сессию.

— А вы? — спросила Лена.

— А мы решили поставить танец. Стриптиз.

В палатке стало тихо. Потом Коля сказал:

— Это неожиданно.

— Это было глупо, — поправила Катя. — Но нам казалось гениально. Мы были молоды, пьяны от свободы и думали, что стриптиз — это смешно и прогрессивно. Тем более, что наша староста, девочка по имени Оксана, училась на хореографа и пообещала поставить номер.

— Сколько вас было? — спросил Саша.

— Пять девочек. Я, Оксана, Ленка с параллельного потока, Настя и Юля. Мы репетировали две недели в подсобке спортзала.

— И что вы там репетировали?

— Всё, — вздохнула Катя. — Сначала мы должны были выйти в длинных плащах. Потом под музыку снять плащи. Остаться в коротких шортах и топах. Потом снять шорты. Потом… потом остаться в купальниках.

— А полностью раздеваться? — спросил Коля.

— Нет. Мы же не профессиональные стриптизёрши. Мы студенты. У нас был бюджет: три бутылки дешёвого шампанского и пачка печенья.

— И как прошло выступление? — спросила Лена.

— Это была катастрофа, — сказала Катя. — Но катастрофа со счастливым концом.

Она откинулась на спальник, закрыла глаза на секунду, как будто заглядывала в прошлое.

— Всё пошло не так с первой секунды. Во-первых, музыка. Мы выбрали трек «Because the Night». Классика. Стриптизёрши любят. Но в тот момент, когда мы вышли на сцену, диск заело.

— Заело? — не понял Саша.

— Диск заело. Проигрыватель зажевал... И вместо чувственной баллады заиграло что-то… другое.

— Что именно?

— Гимн России, — сказала Катя и зажмурилась, как от боли.

В палатке повисла тишина. Потом Коля заржал.

— Вы вышли под гимн?!

— Да. В плащах. С загадочными лицами. И начали медленно раздеваться под «Россия — священная наша держава».

— Это же… это же… — Саша пытался подобрать слово.

— Это было эпично, — закончила Катя. — Мы стояли в ступоре первые десять секунд. Потом Оксана, которая была хореографом, шепнула: «Продолжаем». И мы продолжили.

— Вы раздевались под гимн? — уточнила Лена.

— Мы сняли плащи. Под «Могучую волю, великую славу». Мы сняли шорты. Под «Достоянье наше». И остались в купальниках. Когда заиграло «Славься, Отечество наше свободное», мы уже не знали, плакать нам или смеяться.

Зал, кстати, молчал. Первые полминуты. А потом кто-то крикнул: «Ура!». И все зааплодировали. Не как стриптизёршам. Как спортсменкам. Патриотично.

— И что вы сделали? — спросил Коля.

— Мы поклонились. И убежали за кулисы. Там мы ржали до слёз. Оксана сказала: «Это был лучший провал в моей жизни».

— А где эротика? — напомнил Саша. — Пока что это политическая сатира.

— Эротика была после выступления, — сказала Катя и покраснела.

Она замолчала. Допила виски.

— После капустника была дискотека. Мы уже переоделись, но всё ещё были в купальниках под одеждой. Я стояла у стены, пила коктейль: сок и водка, классика студенческой кухни. И ко мне подошёл парень. С физмата. Высокий. Тёмные волосы. Очки. Умный взгляд.

— Имя! — потребовала Лена.

— Дима, — сказала Катя. — Дима. Он посмотрел на меня и сказал: «Ты была лучшей».

— В стриптизе?

— В патриотической части, — улыбнулась Катя. — Мы разговорились. Он сказал, что его вдохновила моя пластика. И что я «двигаюсь как волчица».

— Волчица? — переспросил Саша. — Это комплимент?

— Это был комплимент. От физика.

— И что дальше?

— Дальше мы танцевали. Медленно. Он обнимал меня за талию. Я положила голову ему на плечо. В зале было душно. Мы вышли на улицу.

— На улицу? — Коля подался вперёд.

— На улицу. Там была скамейка. Мы сели. Он сказал: «Ты знаешь, что у тебя красивые руки?»

— Руки? — удивилась Лена. — Не глаза, не волосы, а руки?

— Руки. Он был физик. Ему нравилась эргономика. Я не стала спорить. Потом он поцеловал меня.

— И? — в один голос спросили Коля и Саша.

— И это было… странно, — призналась Катя. — Он целовался так, будто изучал закон всемирного тяготения. Осторожно. Медленно. С какой-то научной точностью.

— Это мило, — сказала Лена.

— Это было восхитительно, — поправила Катя. — Потому что он не пытался залезть под футболку. Не пытался расстегнуть пуговицы. Он просто целовал. И гладил мои руки. И говорил, какие они красивые.

— И чем кончилось?

— Ничем, — вздохнула Катя. — Мы просидели на скамейке до трёх ночи. Говорили о звёздах. О формулах. О том, как красиво падает снег.

— Это был снег?

— Нет, это была пыльца с тополей. Но выглядело как снег.

— А потом? — спросила Лена.

— А потом он уехал на практику в другой город. Мы переписывались неделю. Потом он пропал.

— И ты его больше не видела?

— Видела. Через пять лет. На конференции. Он был уже кандидатом наук. С кольцом на пальце.

— И что он сказал?

— Сказал: «Привет, волчица. У тебя всё ещё красивые руки». И ушёл.

— А ты?

— А я поняла, что та ночь была идеальной. Потому что она ничем не кончилась. В ней не было разочарования. Только поцелуи, звёзды и запах тополей.

— И купальник, — добавил Коля.

— И купальник, — согласилась Катя. — Красный. В горошек.

— Ты его сохранила?

— Нет. Выбросила. Потому что он был свидетелем моего позора. Но руки я сохранила.

— Руки не выбросишь, — философски заметил Саша.

— Вот именно.

Она улыбнулась. В палатке стало теплее. Или это виски наконец-то разогрел кровь.

Глава пятая. Вика. Как я стала звездой YouTube вопреки желанию

Вика молчала дольше всех. Она сидела, обхватив колени руками, и слушала так сосредоточенно, будто готовилась к экзамену по этим историям. Когда все взгляды обратились к ней, она сначала сделала вид, что не заметила, потом — что закашлялась, потом поняла: не отвертеться.

— Ну, — сказал Коля. — Ты — наша тёмная лошадка. Рассказывай.

— У меня нет историй, — сказала Вика. — Я скучный человек. Я пишу код, читаю документацию, и в моей жизни ничего не случается.

— Врёшь, — спокойно сказала Лена. — У всех случается. Просто ты стесняешься.

— Я не стесняюсь.

— Тогда расскажи, как ты в восьмом классе разбила окно директору.

— Это было не я.

— А кто?

— Ветер, — твёрдо сказала Вика.

— Тогда расскажи про олимпиаду по информатике, — не унималась Лена. — Когда ты написала программу, которая выводила на экран…

— Молчи, — Вика подняла руку. — Молчи, я всё поняла. Я расскажу. Но только потому, что вы уже выпили и не запомните.

— Мы запомним, — пообещал Саша. — Мы запоминаем всё. Это профессиональное.

Вика вздохнула. Сделала глоток виски — первый за вечер — и поморщилась так, будто её заставляют пить йод.

— Ладно. Слушайте. Только потом не смейтесь.

— Мы будем смеяться, — честно сказала Катя. — Но по-доброму.

— Это не бывает по-доброму, — вздохнула Вика. — Это бывает только по-стыдному.

Она отставила кружку, поправила очки — большие, в толстой оправе, которые делали её похожей на умного филина, — и начала.

Это случилось, когда мне было шестнадцать. Я училась в физмат-лицее, была круглой отличницей, носила косички и считала, что жизнь — это набор задач, у которых есть правильное решение.

— Это опасное заблуждение, — вставил Коля.

— Я знаю. Но тогда я так не думала. Тогда я думала, что если выучить все формулы, можно избежать ошибок. Я не знала, что есть ошибки, которые не исправишь ни одной формулой.

— Звучит зловеще, — заметил Саша.

— Это было зловеще, — согласилась Вика. — И глупо. И стыдно. И сейчас я вам всё расскажу.

В моём лицее каждый год проводили «День самоуправления». Старшеклассники становились учителями, а учителя — учениками. Все веселились, дурачились, и никто не относился к этому серьёзно. Кроме меня.

— Ты отнеслась серьёзно? — удивилась Катя.

— Я отнеслась как к операции на открытом сердце. Я решила стать учителем информатики. Подготовила план урока. Распечатала раздаточный материал. Даже придумала, в какой рубашке пойду — белая, строгая, чтобы выглядеть авторитетно.

— И что пошло не так? — спросила Лена.

— Всё, — сказала Вика. — Всё пошло не так с первой минуты. Но настоящий позор случился на второй перемене.

Она замолчала, собираясь с духом. Потом продолжила:

— Урок прошёл… сносно. Я объясняла тему «Циклы в программировании». Синтаксис, логика, примеры. Меня слушали. Некоторые даже не спали.

— Уже успех, — заметил Коля.

— Да. Но потом была перемена. Я пошла в учительскую — пить чай. И там… там я встретила Антона Сергеевича.

— Учителя? — спросила Катя.

— Учителя. Учителя физкультуры, — сказала Вика и покраснела. — Ему было двадцать пять. Он был красивый. Как… как киногерой из фильмов, которые показывают после полуночи. И он всегда со мной здоровался. Всегда. По имени.

— И ты в него влюбилась? — догадалась Лена.

— Я в него была влюблена с седьмого класса. Тайно. Безнадёжно. Я знала, что у него есть девушка. Что он меня не замечает. Но когда он говорил «Привет, Вика», у меня отключался мозг.

— Знакомое чувство, — сказал Саша.

— В тот день в учительской случилось чудо. Антон Сергеевич стоял у чайника, наливал кипяток. Я зашла. Он обернулся, улыбнулся и сказал: «Вика, ты сегодня такая взрослая. Прямо как настоящий учитель».

— И что ты сделала? — спросил Коля.

— Я решила, что это знак. Судьба. Что сейчас или никогда.

— О, — сказала Лена. — Я чувствую приближение катастрофы.

— Ты права, — кивнула Вика. — Я подошла к нему. Близко. Очень близко. Сказала: «Антон Сергеевич, можно вам кое-что сказать?»

Он кивнул.

Я сказала: «Вы мне нравитесь. Очень. С седьмого класса».

Он замер. Чайник в его руке замер. Время замерло.

А потом он сказал: «Вика, ты хорошая девочка. Но я… я старше. И у меня есть отношения».

— Классика, — вздохнула Катя.

— Я знаю. Но это ещё не позор. Позор случился через секунду. Потому что я, не подумав, сказала: «А я могу быть лучше. Я могу быть… взрослее».

— О-о-о, — протянул Коля. — Что ты сделала?

— Я сняла очки, — сказала Вика и закрыла лицо руками. — Я думала, что без очков я выгляжу сексуальнее. Представляете? Шестнадцатилетняя девочка в белой строгой рубашке, с косичками, снимает очки и смотрит на учителя физкультуры щенячьими глазами.

— И что Антон Сергеевич?

— Он сказал: «Вика, надень очки обратно. Ты ничего не видишь».

— И ты надела?

— Я надела. Но это было ещё не всё. Самое страшное случилось, когда я выходила из учительской.

— Что? — в один голос спросили все.

— Я споткнулась о порог. Упала. И порвала рубашку. О гвоздь. Который торчал из косяка.

— Как порвала? — не понял Саша.

— Так, что вся правая сторона разошлась. До пояса. И под рубашкой у меня был… не лифчик, нет. Я была умная. Я надела топ. С надписью.

— С какой надписью? — спросила Лена с ужасом в голосе.

— Там было написано: «I love my cat», — прошептала Вика. — Но это было по-английски. И кота на топе не было. Просто надпись. И стрелка. Сердечко.

— И все это видели? — спросила Катя.

— Все. Учителя. Антон Сергеевич. Директор. Завуч. И… и ученики, которые стояли в коридоре.

— Сколько человек? — спросил Коля.

— Около двадцати, — сказала Вика. — И все они видели, как отличница, которая только что призналась в любви учителю физкультуры, валяется на полу в учительской с надписью «I love my cat» на груди.

— Это… — начал Саша.

— Это было ужасно, — закончила Вика. — Я встала, прикрылась папкой с раздаточным материалом и выбежала. Бежала по коридору, прижимая папку к груди, и слышала, как за спиной смеются.

— И что было потом? — спросила Лена.

— Потом я спряталась в туалете. Сидела там до конца шестого урока. Плакала. Звонила маме. Мама сказала: «Дочка, ты дура. Но это пройдёт».

— И прошло?

— Не прошло, — вздохнула Вика. — Потому что кто-то из учеников снял это на телефон.

— О нет, — сказала Катя.

— Да. Видео, где я бегу по коридору с папкой на груди и с надписью «I love my cat», попало в интернет. За сутки его посмотрели десять тысяч раз.

— Десять тысяч? — переспросил Коля.

— Пятнадцать. К вечеру. Меня узнавали на улице. Спрашивали: «А где твой кот?». Я не знала, куда спрятаться.

— И как ты выжила? — спросил Саша.

— Мне помогла моя учительница информатики. Она сказала: «Вика, есть два способа пережить позор. Первый — забыть. Второй — превратить его в силу».

— И ты превратила?

— Я купила новый топ, — сказала Вика. — С надписью «I love my cat, and I don't care». И надела его на следующий день в школу.

— Браво, — сказала Лена. — Это поступок.

— Это был не поступок, — покачала головой Вика. — Это была истерика. Но сработало. Все смеялись, но по-доброму. А один парень из параллельного класса подошёл и сказал: «У тебя классный кот. Познакомишь?»

— И ты познакомила?

— У меня нет кота, — улыбнулась Вика. — Я сказала ему правду. Он сказал: «Тогда пошли гулять. Я расскажу тебе про своего».

— И что, пошли?

— Пошли. Мы встречались два года. Он был милый. И у него правда был кот. Рыжий. Толстый. С характером.

— А где он сейчас? — спросила Катя.

— Он женился. Не на мне. На девушке, у которой было две кошки. Я не прошла конкурс.

— Жестоко, — сказал Коля.

— Это жизнь, — философски ответила Вика. — Но теперь, когда я вспоминаю эту историю, я не плачу. Я смеюсь. Потому что это был мой самый стыдный день. И он меня чему-то научил.

— Чему? — спросил Саша.

— Что даже если ты упала и порвала рубашку, даже если всё смотрят и смеются — ты можешь встать. Прикрыться папкой. И уйти. А потом вернуться в новом топе.

— Ты героиня, — сказала Лена.

— Я просто дура, которая любила учителя физкультуры, — поправила Вика. — Но спасибо.

Она взяла кружку, сделала большой глоток — теперь уже без гримасы. Виски пошёл легче.

— А что с видео? — спросила Катя. — Его удалили?

— Нет, — сказала Вика. — Оно до сих пор где-то есть. Иногда мне приходит уведомление: «Ваше видео набрало ещё сто просмотров». И я улыбаюсь. Потому что это моя минута славы.

— Ты звёзда, — сказал Коля.

— Я звезда YouTube вопреки желанию, — поправила Вика. — Но это тоже результат.

Она откинулась на спальник, поправила очки — те самые, которые сняла когда-то в учительской, — и улыбнулась.

— Всё. Моя история окончена. Можете смеяться.

Никто не засмеялся. Потому что в этой истории было слишком много правды. Слишком много той самой уязвимости, которую все прячут, но никто не хочет показывать.

— Вика, — сказала Лена. — Ты молодец.

— Я знаю, — ответила Вика. — Но всё равно стыдно.

— Это нормально, — сказал Коля. — Стыд — это топливо. Без него мы бы никогда не росли.

— Откуда ты знаешь? — спросила Вика.

— Я читал книгу, — усмехнулся Коля. — Одну. Про чувства. Но я её не дочитал. Потому что там не было картинок.

Они засмеялись. Все. Даже Вика.

А потом Саша поднял кружку и сказал:

— Ну что ж. Остался я. Моя история — последняя. И она правда про поезд.

— Мы слушаем, — сказала Лена. — И ждём обещанной эротики.

— Будет, — пообещал Саша. — Куда ж без неё.

И он начал свой рассказ — тот самый, про девушку с верхней полки, книгу вверх ногами и ванильный запах, который не выводился.

Глава шестая. Саша. Поезд, соседка и теория вероятности

— Мне было двадцать три. Я уже работал программистом, но денег было мало. Поэтому на лето устроился в стройотряд: красить заборы, грузить мешки, всё как положено.

— Романтика, — усмехнулся Коля.

— Не то слово. Отправили нас на юг. Ехать на поезде трое суток. Плацкарт. Нижняя полка.

— Я люблю плацкарт, — мечтательно сказала Катя. — Там всегда что-то случается.

— В этот раз случилось, — согласился Саша. — Случилась девушка. С верхней полки.

— Красивая? — спросила Лена.

— Красивая. Но не в этом дело. Дело в том, что она была… странная.

— Странная — это как?

— Она читала книгу. Вверх ногами.

— Что? — не понял Коля.

— Вверх ногами. Я сначала подумал, что ошибся. Присмотрелся — нет, точно. Держит книгу перевёрнутой и водит пальцем по строчкам. Сверху вниз.

— Может, она так учила скорочтение? — предположила Катя.

— Может. Но выглядело жутковато. Я решил не лезть. Лег на свою полку, закрыл глаза.

— И что дальше?

— Дальше она заговорила первой. Где-то в час ночи. Поезд стучал колёсами, в коридоре храпел толстый дядька, а она спустилась вниз и села на край моей полки.

— С твоего позволения? — уточнила Лена.

— Без. Просто села. И сказала: «Ты программист?»

Я удивился. Откуда она знает?

— По рукам, — сказала она. — У программистов пальцы как у пианистов. Только в мозолях.

— И что ты?

— Я спросил, откуда она знает про программистов.

Она улыбнулась. У неё были ямочки на щеках. И глаза цвета... не знаю... цвета кода на тёмном фоне.

— Я экстрасенс, — сказала она. — Вру. Я психолог. Но экстрасенс звучит лучше.

— Ты ей поверил? — спросил Коля.

— Нет. Но мне было интересно. Мы разговорились. Оказалось, она едет на ту же станцию, что и я. В тот же город. В тот же стройотряд.

— Совпадение? — спросила Катя.

— Не знаю, — пожал плечами Саша. — Но дальше — больше.

Она предложила сыграть в игру.

— В какую игру? — спросил я.

— В правду. Только наоборот. Ты говоришь мне правду, а я угадываю, правда это или ложь.

— А если я совру?

— Тогда я угадаю, что ты соврал. И ты проиграл.

— А что на кону?

— На кону, — сказала она, — моя полка. Если ты выигрываешь, я отдаю тебе свою верхнюю полку. И ты спишь в тишине. Если проигрываешь — ты рассказываешь мне свою самую стыдную историю.

— Я согласился. Это была ошибка.

— Почему? — спросила Лена.

— Потому что она действительно угадывала. Я сказал: «Меня зовут Саша». Она: «Правда. Но мама зовёт тебя Шурик, и ты это ненавидишь». Я говорю: «Я люблю кошек». Она: «Ложь. Ты их боишься. В детстве тебя поцарапал чужой кот».

— Откуда она знала? — ужаснулась Катя.

— Не знаю. Может, правда экстрасенс. Или просто хороший психолог.

— И чем кончилась игра?

— Я проиграл. На третьем вопросе. Она спросила: «Ты когда-нибудь хотел поцеловать незнакомку в поезде?» Я сказал: «Нет». Она сказала: «Ложь. Ты хочешь поцеловать меня прямо сейчас».

— И что ты сделал? — спросил Коля.

— Поцеловал, — сказал Саша и покраснел.

В палатке повисла тишина. Дождь как будто залюбовался.

— Это была самая странная ночь в моей жизни, — продолжил Саша. — Мы целовались. Потом говорили. Потом снова целовались. Она пахла ванилью и ещё чем-то, чего я не мог понять. Может, свободой.

— А потом? — спросила Катя.

— Потом поезд приехал. Мы вышли на перрон. Я держал её за руку. А она сказала: «Знаешь, в чём разница между правдой и ложью?»

— В чём?

— В том, что правда всегда заканчивается. А ложь — никогда. И ушла.

— Как ушла? — не поняла Лена. — Вы же вместе ехали в стройотряд?

— Нет, — сказал Саша. — Она сказала, что ей выходить на следующей станции. Что это была шутка. Что она не психолог. И не экстрасенс. Просто девушка, которая хотела одну ночь.

— И ты её больше не видел?

— Не видел. Я искал. Оббежал весь вокзал. Но её не было.

— Может, она приснилась? — предположил Коля.

— Может, — согласился Саша. — Но на моей футболке остался её запах. Ваниль и… ещё что-то. Я стирал её три раза. Запах не выводился.

— И что, так и ходил с запахом? — спросила Катя.

— Нет. Потом я потерял футболку. На стройке. Стирка общая. Кто-то случайно забрал.

— А ты не искал?

— Искал. Но никто не признался.

— Наверное, тот, кто забрал, тоже почувствовал запах ванили, — сказала Лена. — И решил оставить себе.

— Может быть, — улыбнулся Саша. — Я хочу в это верить.

Он замолчал.

— А самая стыдная история? — напомнила Лена. — Ты так и не рассказал.

— Проиграл? — усмехнулся Саша. — Я не проиграл. Я просто не успел. Она поцеловала меня раньше, чем я начал рассказывать.

— Умная девушка, — заметил Коля.

— Очень, — сказал Саша. — Исчезать она тоже умела. Как дождь. Который идёт, идёт, а потом бац — и нет.

В этот момент, словно по команде, дождь кончился.

Снаружи стало тихо. Только капли падали с деревьев, отбивая ритм, похожий на медленный вальс.

— Это знак, — сказала Катя. — Выходим.

Эпилог: Костер как точка сборки

Они вылезли из палатки.

Небо было чистым. Звёзды крупными, как горошины. Где-то вдалеке кричала ночная птица.

— Смотрите, — сказала Лена, показывая рукой.

Над лесом висела бледная, почти прозрачная радуга. Лунная.

— Я никогда не видел такой, — сказал Коля.

— Это к счастью, — ответила Катя. — Или к тому, что завтра будет сухо.

Они разожгли костёр. Уже не для тепла, а для света. Для уюта.

Сели вокруг. Коля достал последнюю бутылку: на этот раз красного вина, которое он грел в руках, как младенца.

— За нас, — сказал он, поднимая кружку. — За то, что мы не забываем свои истории. И за то, что дождь когда-нибудь кончается.

— За дождь, — сказал Саша.

— За кепки, — сказала Лена. — Пропавшие и найденные.

— За поцелуи в поездах, — сказала Катя.

— За волчиц, — сказал Саша.

— За зелёные спирали, — закончил Коля.

Они выпили.

Костер потрескивал. Звёзды мерцали. Где-то далеко, за горизонтом, начиналось новое утро: без дождя, без палатки, но с шестьюисториями, которые отныне принадлежали не только им.

— Знаете, — сказала Катя, глядя на огонь, — а ведь завтра мы поедем домой. И будем вспоминать этот вечер.

— Мы уже вспоминаем, — ответила Лена. — В этом и есть магия. Самые лучшие моменты мы понимаем только тогда, когда они уже прошли.

— Тогда давайте не будем их заканчивать, — предложил Коля.

Он встал, потянулся и вдруг запел. Негромко. Немного фальшиво.

— …а дождь идёт по крышам, а я стою и слушаю…

— Это что за романс? — спросил Саша.

— Это не романс. Это наша жизнь, — сказал Коля. — Которая продолжается.

И они замолчали. Каждый о своём.

А где-то в вышине, за облаками, которые только что расступились, старый пионерский лагерь, пропавшая кепка, крыша сарая, школьный компьютер с зелёной спиралью и девушка из поезда — все они слились в одну большую, бесконечную историю.

Историю о том, что дождь — это не конец.

Это просто перерыв, чтобы пересказать друг другу самое важное.

Конец.