Дорогая Джуди

Глава 1

Дорогая Джуди. Я до сих пор не могу понять, что я чувствую. И могу ли всё ещё чувствовать? С одной стороны я давно привык к тому, что осталось «после», а с другой…

Дорогая Джуди. Я помню тот день, когда ты впервые улыбнулась мне; твои руки несмело касались моих плеч; пальцы бережно перебирали мои волосы, как бы невольно задевая большую чёрную родинку на моей шее. Ты всегда любила эту родинку, чертила на ней какие-то тайные символы и улыбалась. Мне всегда казалось, что эта улыбка являет собой лишь эмоцию, а оказалось – воспоминание. Ты говорила, что эта родинка похожа на Луну. Луна – твой соратник. Рак по гороскопу – ты была под стать лунному светилу. Твои слова всегда звучали загадочно и сладко. Я мог подолгу слушать твои речи и не замечать времени…

Дорогая Джуди. Я до сих пор помню ту ночь, когда я впервые решился взять тебя за руку. Это было 8 мая 1898 года. Я смотрел на тебя как глупый мальчишка, которому позволили всего одним глазком на секундочку заглянуть в волшебство. Мы смотрели друг на друга настолько долго, что мои ноги затекли, шея болела, а кожа покрылась мурашками от наступившего холода, который пришёл вслед за темнотой. Я помню, как твои холодные пальцы вцепились в мою мокрую от пота старую пропитанную прогоркшим маслом рубаху. Я обнял тебя – ты прижалась сильнее. От тебя пахло лавандовым дымом, пылью и мёдом, горчичным мёдом. Это было самое прекрасное сочетание ароматов. Мы спустились к океану. Когда время давно уже пересекло черту полуночи, мы лежали на холодном песке, держась за руки, и смотрели на Луну. Тогда – мы впервые прикоснулись к вечности…

Дорогая Джуди. Когда мне было пять – я узнал всю хрупкость нашей жизни: да, именно пять, но ты всегда говорила, что я был развит не по годам. Было около восьми часов вечера: солнце ещё не село за горизонт, лёгкий ветерок мягко трепал мои жёсткие волосы. Я подошёл к самому краю ветхого деревянного пирса и посмотрел в воду. Я видел жёлтый, как расплавленное золото, песок, мелких рыбёшек – их почти прозрачные тельца поблёскивали близ самой кромки воды. Я протянул ладонь к океану и медленно повлёк за собой собственное тело. Я даже не успел понять, как очутился в воде. Я впервые за всё время слышал… тишину. Я оказался в самом желудке океана. Я был одним звеном из его цепочки питания. Он проглотил меня без раздумий и медленно опускал вниз. Наверное, он хотел насладиться моей плотью неспешно, разлагая меня на куски и изрыгивая непереваренные останки меня наружу. Но ему не суждено сделать это. Он был богобоязненным и отступил перед светлостью ангела, опустившегося на дно ради моего спасения. Я уже почти потерял сознание. Я видел перед собой лишь белый силуэт. Я чувствовал горячие руки, которые с лёгкостью возвращали меня обратно. Когда я открыл глаза, то первым человеком, которого я увидел, была ты. Твои мокрые волосы прилипли к бледной шее, бархатные руки водили по моему лбу, а в глазах застыла тревога. Ты была прекрасна, ты была божеством, моим личным хранителем. Я понял это тогда – и запомнил на всю жизнь.

Дорогая Джуди. Ты жила по соседству со мной. Всё детство мы ловили с тобой рыбу, играли в прятки на прибрежных скалах, беспечно забирались в пещеры и до самого рассвета не покидали наше пристанище. Мы были друг для друга братом и сестрой, пока не пришло время признать, – мы любили друг друга, но любовь эта отнюдь не родственная. Она не такая, которая возникает к отцу и матери, дальнему дядюшке и родному брату. Она и не та, что возникает к возлюбленным. Это было нечто большее – большее, чем обычная любовь. Когда наши сверстники проводили вечера под звёздами, обнимались в тёмных уголках кофеен, наслаждались присутствием друг друга, считали дни до встреч, разговаривали без умолку, лишь бы исчерпать все словесные запасы, − мы вглядывались в тишину, учились вдыхать музыку, понимать стихи и читать науки. Мы всё делали по-своему, мы оставались собой, мы были иными.

Дорогая Джуди. Я храню все твои письма, написанные твоим искусно-вычурным почерком. Пожелтевшая бумага всё ещё хранит запах апельсина и так любимого мной лавандового дыма. Когда воспоминания тихо начнут тлеть в камине, обжигать горло горячим чаем, бережно касаться ветром щеки – я вновь перечитаю строки писем. В них ты писала о тех моментах, которые согревали твою душу промёрзлыми вечерами. Ты стояла лицом к окну, за которым кружились снежинки. Я подходил сзади и обнимал тебя за плечи и талию. От меня за версту разил запах портвейна, купленного на Грин-стрит несколькими часами ранее, мятными конфетами и дешёвыми сигарами. Я прижимался к тебе небритой щекой и дышал в шею. Ты улыбалась и морщилась от моего дыхания. Хоть запах был не их приятных – ты сжимала мои холодные ладони в своих руках и сильнее льнула ко мне. Моё сердце начинало биться всё быстрее и быстрее. Оно хотело выйти наружу, чтобы пространства было куда больше; оно хотело пробить стену, отделяющую его от внешнего мира, – мою грудную клетку. Я еле сдерживал его порыв – было трудно противостоять собственному сердцу, стоя рядом с тобой. В эти моменты я вёл войну с собственными желаниями.

Дорогая Джуди. Ты помнишь тот день, когда я забрался на вишню в саду господина Диккенса и принялся рвать ягоды? Ты тогда не стала отговаривать меня слезть с дерева и прекратить своё занятие. Вместо этого ты забралась на самую высокую ветку и сорвала пригоршню неспелых ягод. Они были ещё совсем зелёными, кислыми на вкус, их нельзя было есть, но ты не побоялась последствий и поместила ровно восемь ягод в рот. Ты даже не скривилась, когда ела их. Мне захотелось тоже попробовать, и я потянулся к той ветке, где сидела ты, но я был не осторожен и упал, приземлившись прямо на клумбу белых тюльпанов. На шум выбежал господин Диккенс, и нам пришлось убегать. Мы спрятались в нашем тайном убежище – на берегу. Мне здорово досталось: синяки, ссадины и одна большая царапина, разрезающая половину моего лица. Шрам до сих пор болит при мыслях о том дне, но во рту разливается кисло-горькая сладость ягод, сорванных тобой в саду. Ты протянула мне их с улыбкой на лице, и я не смог устоять. С той минуты шрам оставался приятным − пусть даже болезненным − воспоминанием, а вишня для меня вкусна только не спелая, горькая, как моё падение с дерева.

Дорогая Джуди. Я совсем не помню те дни, проведённые в Лондоне. Помню только, что вскоре после приезда меня окутала небывалая тоска. Непрекращающиеся дожди, прохлада и грязь заставили меня захандрить. Я скучал по солнцу, ясному голубому небу и буйным течениям океана. Я слёг в постель ровно на пятый день и провёл в беспамятстве около трёх. Мне чудилось, будто я стою на скале и раскидываю руки в стороны. Мне грезилось, что я вижу тебя рядом. Ты стоишь за моей спиной, и я чувствую, что ты улыбаешься. Ты всегда улыбаешься. Когда я очнулся, в глаза мне бросился белёсый потолок с серыми пятнами, сырость небольшой комнаты и тусклый свет масляной лампы. За небольшим наполовину скрытым шторой окном пробивалась лимонная Луна. Я приподнялся на локтях, чтобы рассмотреть её получше, но тяжёлая штора мешала мне. Тогда я встал с постели и преодолел восемь крошечных шагов до окна. Я был ещё слаб, эти шаги дались мне огромным трудом. Я одёрнул материю в сторону и посмотрел на Луну. Уже через мгновение она скрылась за грозовыми тучами. И тогда я понял: в этом месте даже вечность не навсегда…

Дорогая Джуди. В мой двадцать второй день рождения я впервые попробовал черничный пирог госпожи Луизы, нашей соседки, приехавшей годом ранее. Она угощала своим пирогом всех соседских мальчишек каждое воскресенье в восемь часов утра. Дети бежали на церковную службу в это время, а её дом располагался в самом конце вытоптанной тропинки, ведущей к церкви. К десяти минутам девятого кусочки пирога по обычаю кончались, как кончается день и заходит солнце. Ты пришла к ней засветло, и всё утро корпела над сладостью, рецепт которой был выведан тобой накануне. Мальчишки в тот день были рады вдвойне, а я попробовал наивкуснейший пирог в своей жизни. Ведь лично для меня вы испекли отдельное воспоминание.

Дорогая Джуди. Ты работала учительницей в местной школе. Ты всегда любила детей, а дети – тебя. Ты не старалась уехать из города, не желала сменить место своего дома. Я же наоборот – мне хотелось переменить локацию, изменить пейзаж за окном, вырваться из плена остроконечных скал и глухих пещер. Единственное – я не хотел прощаться с океаном. Во мне горел огонь странствий, я был уязвим, когда оставался на месте. Это было похоже на болезнь. Я и сам не знал, была ли она заразна для других, но я имел точное представление о бездействии: оно убивает меня. Я чувствовал, что по моим венам текла не кровь, а кислота. Она разъедала мою плоть, как лимонный сок в огромных количествах прожигает желудок, оставляя в качестве напоминания о себе кровоточащие гнойные язвы; если рану не залечить – гной вырвется наружу и убьёт тебя за несколько минут. В моих артериях распускались цветы, с неистовой яростью прорезающие стенки сосудов, и медленно, будто наслаждаясь, убивали во мне здравый смысл. Моё сердце было в опасности, и если бы кислота и шипы цветов добрались до него – я бы умер. Но вопреки всему оно настойчиво билось, не желая сдаваться без боя. С одной стороны – меня гнали из города мои собственные убийцы, а с другой – сердце желало остаться. Я был сам не свой. Много воды утекло, прежде чем я сумел найти противоядие от кислоты и похоронить цветы в почве своего организма. Я благодарен тебе − ведь именно ты, Джуди, заставляла моё сердце жить даже тогда, когда я готов был всё бросить. Ты спасла мою душу – ты спасла меня. Очнувшись ото сна, выйдя из этой невидящей комы, я понял, что не замечал даже вечность.

Дорогая Джуди. Это будет последнее письмо, которое я напишу тебе. Это же письмо будет последним и в моей жизни. Я вспомнил моменты, которые за всё пережитое время ещё остались в моей памяти. Завтра я предам своё тело волнам, океану, скалам… Тебя больше нет, меня не станет завтра. Это письмо – дань тебе. Моя память упокоится здесь, на этих строках. Мы наблюдали с тобой за Луной – мы прикасались к вечности. Единственное, что я упустил – это роковое число восемь: 8 мая 1898 год, восемь часов вечера, восемь ягод вишни, восемь дней хандры, восемь трудных шагов, восемь часов утра… даже твоя смерть… восьмого числа восьмого месяца… Я провёл параллель только сейчас, восемь месяцев спустя… после твоих похорон… Я понял, что это необычная цифра, восемь, – это лемниската, знак бесконечности, бесконечность дьявольской незавершённости и божественной совершенности. Мы два фокуса, равноудалённых друг от друга, а узловая точка – вечность, Луна, наше знакомство – единственные вещи, тесно связывающие нас с тобой. Эта бесконечность пролегла между нами пустым выжженным полем, которому нет конца и края. Даже когда мы касались вечности, пропасть между нами не исчезала…

Дорогая Джуди. Многие люди, которых мы знали с самого детства, разъехались по разным частям света. Теперь никто и не вспомнит, что когда-то в конце тропинки, ведущей в церковь, жила добрая старушка Луиза, угощавшая мальчишек искусно приготовленным черничным пирогом. Никто и не вспомнит ту самую церквушку, потому как после пожара от неё ровным счётом ничего не осталось. Никого не потревожат воспоминания о молодой учительнице по имени Джуди Итенети, тело которой спалил огонь в сожжённой церкви. И меня… Эрнесто Джоней… единственного, кто ещё помнит призраков прошлого, тени истории и тайны настоящего… Когда я умру, разобьюсь о скалы, когда кости превратятся в разбитый фарфор, а кровь смоют солёные течения океана – я обрету покой. И пусть нас разделяет огромное пространство, зияющая пропасть − в другом, лучшем мире нам это не помешает. Там будет вечная Луна, твои руки и нежная улыбка…

Дорогая Джуди… прошу… дождись… только дождись…

С любовью, Эрнесто Рей Джоней…