Дорога домой

Глава 1

Снег повсюду. Он веками покрывает землю, тянется до горизонта и дальше, упрямый и спокойный, падает с неба, потому что и небо принадлежит ему. Реки скованы льдом, а земля хранит вечную мерзлоту. Огонь в камельке горит несмело, ведь его позволено гореть. Весь мир, казалось, создан из снега и льда. Солнце стояло в зените, и снег немного слепил. Я рассмеялся и, сложив ладонь как козырек, всмотрелся вдаль, где виднелись сопки и лес. «Домой», – сказал кто-то веселым шепотом возле самого уха, и я открыл глаза.

«6:27» – вот что первое я увидел на экране телефона. Проснулся за три минуты до будильника. Мне предстоял полет из Калининграда в Якутию. Из города Канта, янтаря и эклектичной немецко-советской архитектуры в мир вечной мерзлоты, спящего вечным сном мамонта и Нового года в июне. Складывая в рюкзак запасное бельё и носки, я посмотрел в окно, где весело растекался ленивый калининградский март. Как мой организм примет это спустя столько лет? Самая западная часть России, где погода в целом милостива к людям, – и вдруг Дальний Восток, Якутия, где упрямый снег лежит с октября по апрель.

Когда-то, кажется, в детстве, я очень любил снег, потом устал от него и переехал в места потеплее. Но сейчас, пока жду такси, впервые понял, что соскучился.

На редких билбордах вдоль дороги в аэропорт (ни намека на снег) рекламировались новые ЖК, онлайн-кинотеатры, матрацы, стоматологии, китайские автомобили и мясные/рыбные изделия местного гипермаркета. Я внутренне усмехнулся. Мало кто знает, но в Калининграде тоже есть строганина. В Якутске она, конечно, вкуснее (возможно, во мне говорит привычка или дремлющий на глубине патриотизм к малой родине), потому что рецепт не менялся испокон веков: мужчина строгает якутским ножом замороженную рыбу – лучше чир или нельму – ставит её на стол с солью и перцем, а также кусочком черного хлеба или с якутской лепешкой. Строганину подавали так почти четыреста лет назад, когда основывали город, её подают так и сейчас. Однако и в Кёниге (так местная молодежь называет Калининград) делают неплохо: не мороженую, нарезанная слайсами, с маслом, луком и специями. Необычно, но мне понравилось.

Когда заходил в аэропорт, снял наушники и оглянулся через плечо. Меня провожало сонное небо и подслеповатое солнце. Конечно, я сюда вернусь – и весьма скоро, – но всё равно было ощущение, что Калининград на прощание похлопал меня по плечу… Спустя минут пятнадцать я протянул свой билет на стойке регистрации. Прямых рейсов до Якутии, разумеется, нет. Сначала в Москву, оттуда с пересадкой – в родной край. Без малого девять часов в пути, не считая ожидания в порту столицы длиною в тарелку горячего супа и двадцать-тридцать страниц электронной книги.

Принимая от миловидной стюардессы небольшой сэндвич и салфетку, я в который раз с улыбкой подумал о том, что любой якутянин, летающий часто на самолете, удивляется (скорее по привычке), почему в очередной раз не подают полноценный горячий обед. Дело в том, что из Якутска до Мск или, скажем, Спб лететь шесть часов, поэтому мы быстро привыкаем, что в пластиковом лоточке есть и горячее, и салат, и печенье, и всё остальное. А когда направляешься, скажем, из Москвы в Нижний Новгород или Казань, такое уже не получишь, максимум снэк.

Все эти мысли накатывали на моё сознание волнами. Белые барашки мягко скользили по гладкому песку, солнце играло на прозрачной воде. Но вот начался отлив, и на гладких камнях проступило неподвижное тело. Тело мужчины с темно-пепельными волосами, густыми усами и круглыми очками на крупном носу. Бледное мужественное лицо и сомкнутые веки.

Я застегнул ремень безопасности, прислонился лбом к прохладному иллюминатору и прикрыл глаза. Под веками заиграли воспоминания: мужчина подбрасывает меня вверх и ловит надежными, сильными руками, усов еще нет на гладком обветренном лице; его загорелый локоть торчит из окна старой «Волги», второй рукой с синеватой татуировкой якоря на плече он протягивает мне немного подтаявшее эскимо; недоумение и одновременно лихорадочное веселье в глазах, пока он смотрит на перевернувшуюся на крышу свою первую иномарку, глухо матерится и бормочет «ну, надо же, Люсь, ну, надо же», а мама, поджав губы, отряхивает меня и спрашивает, не болит ли что-нибудь; осенняя дача, веранда, полумрак, сигаретный дым висит в воздухе, негромкие сочувствующие голоса, обращенные к мужчине, чьи пышные усы печально повисли, а глаза потемнели, уставившись в одну точку – его единственный сын погиб в ДТП.

Дядя Олег, брат мамы. Большой, как медведь. Молчаливый, как время зимой. И одинокий, как единственный дуб, который стоит на его участке среди низкорослых тополей, гордых сосен и болтливых берез. Дядя специально – в течение нескольких лет – пытался посадить у себя дуб. Но не получалось. Ему говорили, что для Якутии это не совсем подходящее дерево, что минус сорок для них порог. Но однажды он откуда-то достал саженец монгольского дуба – и тот пережил зиму, а затем и еще многие другие.

– Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании, – сказала с уставной улыбкой стюардесса, когда я выходил из самолета, и я коротко кивнул.

Воздух оказался холоднее, и в нем больше не чувствовалась морская соль. Судя по тому, что я видел при снижении, в Москве со снегом все было более-менее. Но зима окончательно проиграла весне и отступила. Конец марта все-таки.

Проход в зону ожидания. Борщ за восемьсот рублей (без пампушек и сала!). Чай из автомата. Две главы из книги. Приглашение на посадку.

В самолете с надписью «Якутия» я задремал, сморенный усталостью и борщом. Приснилось, что мне снова восемнадцать лет. Первый курс. Январь, полночь, звонок в дверь. Моя квартира ходит ходуном, мы отмечаем закрытие зимней сессии. Я едва-едва слышу звонок из-за музыки, хриплых голосов и женского смеха. Осторожно выглядываю в глазок, в спину мне летят предостережения, что за дверью полицейские и лучше сделать вид, что никого дома нет.

– Дядя Олег?.. – удивленно выдаю я, отлепляясь от глазка и проворачивая замок.

Дядя сразу занял треть прихожей. Он был с мороза: лицо раскраснелось, на усах и бровях иней. Видимо, шел пешком, а не приехал. Дядя тут же мягко отстранил меня («Привет, племяш») и заглянул в зал.

– Салют, молодежь! А чего не спим?

Ему ответили, что причина есть, что еще вообще-то рано, что «может, он угостится шампанским?». Дядя улыбнулся улыбкой старого кота, который много-много лет назад уже видел это всё и не раз. В восьмидесятые и девяностые, судя по рассказам мамы, дядя Олег сразу после армии и до работы дальнобойщиком был тем еще повесой и кутилой. Я с малых лет считал его «крутым» и очень ярким: рваная джинсовая куртка, большой магнитофон, многочисленные друзья, на которых ругалась бабушка, боксерские перчатки на гвоздике, одеколон Hugo Boss, машина…

– Отставить шампанское! – громыхнул он и усмехнулся в усы. – Так, зелёнка, даю вам час. Из чистой моей любви к вашему атаману. – Он повернулся ко мне, не обращая внимания на недовольные возгласы. – Родители попросили забежать проверить, что тут и как. Кто-то звонил им.

– Соседи, видимо…

– Скорее всего. – Он сбросил на пуфик свой необъятный тулуп и потер огромные волосатые ладони. – Так, пока я тихонько посижу тут на кухне, чаи погоняю… Чтобы точно удостовериться, что за час твои юниоры матушкину квартиру не разнесут и никто с балкона не сверзится. – Мимо прошла Люся Артамонова, вся такая высокая и затянутая в юбку. – Хорош, племянничек, держишь марку. Но давайте децибелы сбавим, а то, неровен час, ППС-ники приедут.

– Так может, того, пока сидите… шампанского?

– Отставить. Я тебе не питерская аристократка и не француз времен Наполеона. А вот водки с холоду я бы бахнул, племяш.

Подошел низкорослый Юрка Филимонов – уже крепко навеселе – с двумя полными рюмками.

– За Россию?

Дядя Олег хмыкнул, посмотрел на него, прищурив один глаз, отчего еще больше стал похож на большого упитанного кота, и взял рюмку.

– За Россию-то, конечно, можно. – Он опрокинул содержимое в горло одним неуловимым движением и твердо покачал головой, когда скривившийся от выпитого Юрка предложил соленый огурец из банки. – За любовь и Россию, молодежь, не закусывают.

Молодежь разразилась одобрительными восклицаниями, кто-то зааплодировал. «Ну, даёт! Это реально твой дядя? А Цоя он нам споёт?». Дядя Олег пригладил усы и повернулся ко мне:

– Так, ну, вы там сами, а я на кухню. Не-не, своё я оттусил уже, так что чаёк попью. – Он прошел в уборную мыть руки и оттуда пробасил: – Матушке твоей скажу, что ты засиделся с двумя друзьями, в компьютер играли. Прикрою тебя, племяш, а ты, того, закусывай, закусывай, а то вон уже, пошатываешься… Курица, говядина или рыба?

Я разлепил глаза и сонно ответил, мгновенно осознав, где я и что за еду уже уплачено: «Курицу, пожалуйста». Стюардесса протянула мне лоточек.

Когда мы подлетали к Якутску, я неотрывно смотрел в иллюминатор. Темнота, сквозь которую можно было понять только одно: белое покрывало растянулось сколько хватало глаз.

В столице республики был уже поздний вечер. Зимний холод (в конце марта!) тут же обнял меня, едва я спустился по трапу. Я даже улыбнулся, но тут же зевнул. В городе предстояло переночевать, после чего утром ехать на машине в деревню.

– Чего встали? – Плотный мужчина толкнул меня и стоящую рядом женщину (она тоже, видимо, ностальгировала) и продвинулся к автобусу, который должен был везти нас до аэропорта. На ходу он сплюнул на землю и забрался внутрь, недовольно зыркая по сторонам.

Да, я точно дома.

Таксист говорил о падении нравов, дорогом бензине, долгожданной весне («потеплело-то как!»), сложной политике («ну, им-то там виднее!») и том, что «машина-то теперь у каждого первого, а новых дорог нет!».

В гостинице «Лена» я принял душ, переоделся, постирал носки и трусы, после чего просушил волосы феном и спустился вниз, чтобы поужинать и побродить по городу. Якутск застенчиво смотрел на меня сквозь новую иллюминацию и яркие вывески. Город изменился. Я помнил его в 2010-х, а сейчас он казался более динамичным и богатым. Но ключевые здания стояли на своих местах. И еще повсюду был снег. Снегу было всё равно, что город менялся.

В кафе я взял оленину, «индигирку» и оладьи. Держа в руке жареный кусочек теста, я вспомнил, как дядя Олег ловко готовил их на огромной чугунной сковороде – прямо на печи. Я помогал ему таскать дрова, потом он поделился мудростью, как разжигать огонь. К моменту, когда весело зашипело масло, дядя Олег включил радио на полочке, накинул поверх футболки фартук и, подвигнув мне, принялся заливать тесто на сковороду. Оладьи получались горячие и поджаристые. Мама задерживалась на работе, а бабушка приболела, поэтому дядя Олег сварил свой коронный «солдатский суп» из двух банок тушенки, макарон и картошки, а потом взялся за оладьи.

– Смотри, можно вот так еще «шлифануться». – И он макнул горячую ароматную оладушку в сгущенку. – М-м. Пальцы, смотри, не откуси.

Я улыбнулся. Дядя Олег, казалось мне, свой в доску, сочетает в себе взрослого и ребенка в равных пропорциях.

Когда мама сообщила мне, что он умер, я окаменел. Не думал, что он так дорог мне, пока не ощутил это, стоя у окна в своей калининградской квартире. «Сердце», – добавила мама негромко.

Дяде было всего шестьдесят восемь.

У меня был отпуск, и мама сказала, делая большие паузы и словно бы зажимая рот рукой: «Слетай, пожалуйста, туда. Нужно вещи его в домике разобрать… Кроме тебя, из родственников некому, все разъехались или… уже того… Похороны на себя коллеги его взяли, но в дом они войти не могут, нужен родственник». Я согласился. Дядя все-таки.

Он учил меня плавать, когда мне было восемь (папа уже ушел из семьи). И не так, как рассказывали одноклассники, а по-настоящему. Показывал и помогал. Шутил и брызгался водой. В конце концов я научился.

Ощущая сильный джетлаг, я добрался до гостиницы, упал на кровать в номере и заснул.

Участок дяди, который он купил на окраине деревни, где родился, был маленьким и неухоженным. Но дядя быстро навел там порядок и свил свое гнездо. Он был из тех мужчин, что всегда не дурак пошутить, выпить и подраться. Но все деньги шли в семью.

Первый удар судьбы он получил, когда умерла тётя Света, его жена. Он сгорела буквально у него на руках от рака. С тех пор усы дяди Олега всегда казались обвисшими. Но он всё еще знал, ради чего живет: Богдан. Сынишки рос крепким и улыбчивым. Дядя Олег, большой автолюбитель, в восемнадцать лет подарил ему простенький седан. Богдан быстро выучился на права и начал кататься. Говорили, что он частенько дрифтовал и получил немало штрафов за превышение скорости. На это дядя Олег отмахивался: «зелёнка есть зелёнка, мозги позже придут». В сыне он узнавал себя и был рад, что Богдан пережил смерть матери проще него.

Второй удар был сокрушающим. Смерть сына. Выезд на встречную, не справился с управлением, грузовик, ДТП. Дядя Олег стал с тех пор молчаливым, нелюдимым. Мало что осталось от веселого усатого дальнобойщика, который знал все дороги Якутии.

«За окном – бесконечный снег. Из мафона Круг или «Кино». Иногда беру с собой книжку в мягкой обложке. Романтика», – однажды ответил дядя Олег, когда я спросил у него на старой даче, пока мы собирали картофельную ботву, нравится ли ему его работа. «А с людьми как же общаться?», – удивился я. Он закурил и задумчиво посмотрел на кучу ботвы, которую мы собирались сжигать. Помню, как в вечерней полутьме вспыхивал огонек его сигареты. «А с людьми порой можно и не общаться. Нервам спокойнее, племяш. Просто смотреть в окно – на деревья и снег».

Деревья и снег. Снег и деревья. Проезжающие машины. Вот что я видел из окна микроавтобуса, который набирал семь-восемь пассажиров и курсировал от города до деревни дядя Олега. Мне повезло с «соседями»: спящая старушка, школьник в телефоне, две молчаливые женщины за сорок, смотрящие в окно. Водитель слушал негромкую музыку и время от времени отпивал из бутылки с минералкой. На середине пути старушка громко чихнула и проснулась из-за этого. Все посмотрели на нее, и она сонно пожевала губами. «Будьте здоровы», – сказал я. Старушка поблагодарила и тут же заснула.

Меня отвезли на окраину деревни – водитель махнул рукой на прощанье и умело развернулся, – но до дома дяди я какое-то время шел пешком. Он действительно жил на отшибе, но в детстве мне казалось, что домик стоит едва ли не в лесу. Теперь же я стоял перед воротами, глядя поверх забора на двухэтажный домик и гараж. И, конечно, дуб.

Мама предупредила, что запасной ключ от дома дядя хранил в стоке над крыльцом. Но где ключ от ворот, она не знала, поэтому я, воровато оглянувшись, перелез, благо были удобные выступы. Дача была скромная, холостяцкая, но чистенькая. Кроме дома и гаража наличествовали сиротливая банька и пара теплиц. Между двух деревьев гамак, полный снега, а у дальней стены крытая поленница и деревянный туалет. На забетонированной дорожке к гаражу я увидел, уже чувствуя подступающие непрошенные слезы, следующую картину: отпечаток большой ладони, рядом ладонь поменьше, затем совсем маленькая ладошка. Дядя Олег и его семья.

Ключ действительно нашелся в стоке, едва я расчистил снег. Дома было еще холоднее, чем на улице, и я разжег огонь. Без спешки, как учил дядя. Натаскал дров, открыл заслонку, прогрел печь свернутой газетой, добавил щепу и досочек, дождался ровного огня, и только потом успокоился.

Огляделся. Странное было ощущение. Словно дядя вот-вот спустится со второго этажа и предложит мне соленых груздей собственного посола, сыграть в «дурака» или баньку затопить. Дом еще хранил его запах и память, это точно. На подоконнике стоял магнитофон, и я включил его. Это был сборник песен из фильма «Брат».

Чайник начал кипеть, и я убрал его на край печи. Посмотрел на угли в печи – еще рано закрывать заслонку – и поднялся с чашкой густого чая наверх. Детскую комнату Богдана он так и не переоборудовал. А в большой комнате явно отдыхал сам дядя Олег. Большой телевизор с DVD-фильмами – преимущественно боевики 90-х и 00-х – шкаф с книгами в мягкой обложке, окно во двор, два мягких кресла и ковер. Я опустился в то, чтобы было более продавленное, и бросил взгляд на улицу. Шел снег.

На полке под телевизором я нашел кассету «Дача – Старое». Включил. Бабушка и дедушка, молодой дядя Олег, который всё снимает на камеру (в том числе себя в отражении), мама и совсем маленький я, впервые на даче. Я улыбаюсь, а дядя Олег пожимает мою маленькую ладошку своей лапищей и говорит: «Привет, племяш. Вот какой у нас на даче теперь есть нафаня…». Дедушка смеется, а мама просит, чтобы он обязательно заснял всю дачу и березовую рощу. «Жалко, дуба нет, чтобы его снять. Да, племяш? Не успел наш дед-то дуб посадить еще, но ничего, успеется…». «Какого еще дуба?» – удивляется с улыбкой мама. «На который можно было бы повесить золотую цепь. Что, сказок не знаешь? А где кот, по-твоему, будет ходить? Каждому коту – дуб. Таков лозунг нашей партии». Дедушка рассмеялся, а бабушка попросила, чтобы дядя не говорил ерунды.

В порыве я спустился вниз – из магнитофона плакала песня «Крылья» – и подошел к дубу. Присел на корточки и расчистил снег, чувствуя, что к горлу подступает ком. По низу, опоясывая ствол, шла тонкая металлическая цепочка. Позолоченная. На одном звене сидел слепленный из пластилина черный кот с белой грудкой.

– Кот ученый, – вырвалось у меня, и почему-то голос дрогнул. Дома сменилась песня, и на миг мне показалось, что где-то в глубине скрипнула половица. – Пусть земля тебе будет пухом, дядя Олег. Отпусти прошлое… и лети свободно в небе и над землей.

Я утер слезу, поднял голову и некоторое время ловил лицом снег.