Домовой

Глава 1

Даже уйдя из жизни, Аркадий Иосифович остался на Моховой каким-то энергетическим «домовым»: всё время проявляется, выскакивает из каких-то углов, негодуя, машет руками…

Н. Колотова

1

Много лет назад в аудиторию, прозванную несколькими поколениями студентов «квадратиком», вошёл человек неопределённого возраста. На его плечи по-театральному было накинуто тёмно-синее пальто. Черный длинный шарф обвивал его шею. В руках он держал изящную кожаную сумочку, с которой никогда не расставался. Звали его Аркадием Иосифовичем Кацманом.

Нас удивил внешний вид преподавателя. Редкие волосы, окрашенные в каштановый цвет, были уложены в художественном беспорядке, а изысканная одежда придавала имидж благополучного человека. Он выгодно отличался от других преподавателей института, с которыми нам приходилось встречаться. Всё, что бы он ни делал, превращалось в театральное шоу. Например, его «маршрут» с кафедры в аудиторию напоминал королевскую процессию.

Перед началом занятия два дежурных, отвечающих за чистоту и подготовку класса к занятиям, спускались с верхнего этажа на кафедру, чтобы доложить о готовности и пригласить руководителя на урок. Выслушав доклад, А.И. вальяжно вставал с кресла, поправлял редкие волосы, брал сумочку и шёл вслед за дежурными.

Обычно у дверей кафедры Кацмана поджидали фанаты. Многих он знал, приветливо здоровался, о чём-то расспрашивал. Потоптавшись у дверей и отдав дань вежливости, Кацман, окинув подслеповатыми глазками ожидавшую его свиту, маленькими шажками семенил к лестнице. Толпа на почтительном расстоянии следовала за ним. Как акулу сопровождают рыбы-прилипалы, так А.И. сопровождали поклонники его таланта.

Аудитория номер 51 находилась на верхнем этаже, в нескольких минутах ходьбы. Для Кацмана путь от кафедры до его театрального храма растягивался на добрых десять минут. «Восхождение» сопровождалось короткими передышками на лестничной площадке. Во время первой остановки он, театрально положив руку на перила и поправив на шее шарфик, тяжело дыша, многозначительно молчал. Свита приостанавливалась тоже, не сводя влюбленных глаз с миниатюрного Аркаши. Через одну-две минуты процессия степенно следовала до следующего «перевала», где А.И. застывал в другой, не менее выразительной театральной позе. Наконец, дойдя до двери аудитории, он останавливался и выслушивал «челобитчиков». Предпочтение отдавалось гостям: пропустив счастливчиков в аудиторию, Кацман извинялся перед остальными, дежурные закрывали дверь, и урок начался.

2

Его уроки пользовались бешеным успехом, и в этом не было ничего удивительного, поскольку А.И. уже при жизни был легендой ЛГИТМиКа, его знали все театралы города. Большим авторитетом пользовался, пожалуй, только Георгий Александрович Товстоногов. Поговаривали, что не будь Аркаши, так любовно называл его Товстоногов, не было бы и знаменитой книги Георгия Александровича «Зеркало сцены». Утверждали, что львиная доля труда над рукописью принадлежала А.И. Не знаю, кто придумал эту историю. Может, очень ревностный почитатель таланта Кацмана, которому хотелось как можно ближе приблизить своего учителя к гениальному режиссеру, хотя в этом не было никакой необходимости. Все и так знали, что ближе Аркаши у Товстоногова никого не было. А.И. подражал Товстоногову во всём, он даже старался копировать голос своего коллеги. Надо сказать, что делал это он искусно. Разнообразная голосовая партитура его речи, окрашенная в глубокие баритональные тона, завораживающе действовала на студентов. Он говорил удивительно красиво. Товстоногов и Кацман вдвоём образовывали идеальный педагогический дуэт. Это можно было оценить, увидев их вдвоем в действии. Со стороны их содружество можно было бы выразить цитатой Пушкина: «Они сошлись: вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень…». Горячий и всегда пульсирующий А.И. и холодный, медлительный Г.А. дополняли друг друга. Удивительный союз продержался до конца их жизни. Они уйдут почти одновременно. Кацман переживёт своего товарища по профессии всего на два месяца.

Товстоногов любил Аркашу и готов был выполнить любой его каприз. Зная необычайный педагогический талант своего друга, он из огромного уважения к нему разрешил поставить спектакль на сцене БДТ. Эксперимент обернулся крахом и сильно травмировал Кацмана. Постановка растянулась на месяцы и потом сошла на нет. Больше он никогда не пытался пробовать себя в качестве режиссёра-постановщика ни в одном театре. Для этого ранимого человека только институт мог быть тем местом, где он чувствовал себя комфортно и полностью мог реализовать свой педагогический талант.

3

В 90-е годы Товстоногов всё реже и реже стал появляться в институте. Когда он уезжал за границу ставить спектакли или был занят в театре, он оставлял свой курс на попечение двух своих верных коллег: А.И. Кацмана и И.Б. Малочевской, которые ревностно выполняли возложенные на них обязанности. Возвращение Товстоногова из дальних странствий всегда было событием не только для его курса, но и для всего института.

О возвращении Товстоногова сообщалось за несколько дней вперёд. Аудиторию драили до блеска. А.И. сам лично руководил генеральной уборкой. Делать это он умел и любил. В день приезда Гоги от группы выделялись два дозорных. Первый дежурил на углу улиц Белинского и Моховой у церквушки святых Симеона и Анны, второй — у входа в институт. Ещё несколько гонцов маячили в районе центральной лестницы, в их обязанности входило с почетом встретить руководителя курса.

В тот день я стоял в вестибюле института и с любопытством наблюдал за суетой у дверей. Товстоногова ждали с минуты на минуту. Накануне просочилась секретная информация: Г.А. хотел перенести встречу с курсом на завтра, но Аркаша уговорил его «заскочить» из аэропорта в институт, ссылаясь на то, что у него для Гоги есть сюрприз.

Дело в том, что впервые А.И. решил отказаться от традиционного студенческого капустника, которым они каждый раз встречали «блудного сына». На сей раз Кацман решил удивить своего соратника досрочным зачетом по режиссуре. Огромная доля в этой работе легла на хрупкие плечи И.Б. Малочевской, которая уже несколько лет работала вторым педагогом у Товстоногова. Много лет спустя она напишет книгу «Режиссерская школа Товстоногова», в которой будет размышлять о собственном педагогическом опыте обучения и воспитания режиссеров, основанном на богатейшем наследии Г.А. Товстоногова. Внешне хрупкая, она обладала сильной внутренней энергией и, когда надо, умела приспосабливаться к двум мастерам, не теряя своей педагогической индивидуальности. Однако в день приезда Товстоногова И.Б. была на вторых ролях — парадом командовал Кацман.

Вычищенная до блеска аудитория была готова к встрече дорогого гостя. В метрах пяти от сценической площадки стоял стол, накрытый тёмно-зелёной скатертью. К нему были приставлены два стула и кресло. В центре стола стояла хрустальная ваза с конфетами «Барбарис», любимым лакомством Г.А., и пепельница из тёмно-синего стекла.

Когда у церквушки появилась «Волга», первый дозорный незамедлительно дал отмашку и побежал вдогонку за машиной, чтобы успеть на зачёт. У дверей главного входа в институт происходило активное движение. Раздались крики: «Едут!» Несколько человек бросились открывать тяжёлую дверь. За ними потянулись зеваки. Две студентки с цветами протиснулись сквозь толпу, пытаясь выбраться на улицу. Гонец, прыгая через две ступеньки, несся на верхний этаж оповестить Кацмана о приезде Товстоногова. Тем временем огромная голова САМОГО уже появилась в проеме двери. Он входил в вестибюль с букетами цветов, направляясь к парадной лестнице.

А у двери аудитории уже стоял улыбающийся А.И. От нетерпения он вскинул вверх руки и маленькими шажками засеменил к Гоге. Коллеги, единомышленники и просто друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались. Для полной картины не хватало только хлеба и соли. Наконец, Г.А. вошёл в аудиторию, кивнул присутствующим и уселся в кресло. Полсотни пар глаз с любопытством следили за каждым его движением. Товстоногов выложил из кармана пиджака сигареты «Мальборо» и зажигалку, положил их на стол рядом с пепельницей, развернул конфетку и бросил её в рот. Пока А.И. давал последние распоряжения, Товстоногов смотрел на площадку и о чём-то перешептывались с И.Б. Зачёт начался после короткого вступительного слова Кацмана, который скорее обращался к Товстоногову, чем к сидящим в аудитории зрителям.

Студенты были перевозбуждены и лезли из кожи, чтобы угодить своему руководителю. В тот день они играли только для самого дорогого им человека — ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА, чем очень огорчали Кацмана. Он вертелся на стуле, морщился, что-то шипел себе под нос. А.И. понимал, что студенты вышли из-под его контроля и играли не так, как хотелось бы ему. Многие, зная горячий характер Кацмана, ожидали остановки зачёта, но присутствие знаменитого режиссёра удерживало его сделать это. У зрителей тоже сместился центр внимания с площадки на Товстоногова. Все присутствующие в аудитории как по команде повернули головы в сторону театрального бога, сидящего за столом и мирно посасывающего конфетку.

Прошло много лет, но я не помню ни одной студенческой работы, показанной на том зачете, зато помню, что делал Товстоногов в тот день. Он смотрел работы студентов без особого любопытства: не сопел и не крякал, как это случалось с ним, когда было интересно. Нам, сидящим на зачете, наблюдать за Товстоноговым было интереснее, чем за игрой студентов.

А.И. понимал, что затея с зачетом провалилась. Он мучительно искал выход из создавшегося положения. И нашёл. После нескольких инсценировок Кацман стал чаще посматривать на Г.А. В паузе между очередным показом он наклонился к Товстоногову и что-то зашептал ему. Г.А. кивнул. А.И. выбежал на середину площадки и, обращаясь к аудитории, объявил, что зачёт придётся остановить и перенести на следующий день по причине усталости Товстоногова. В классе наступила тишина. Г.А. встал, положил сигареты и зажигалку в карман, поблагодарил студентов и зрителей и в сопровождении Кацмана вышел из аудитории.

4

Для Кацмана Товстоногов был неприкасаемым авторитетом, и он не мыслил себе, что его можно подвести или быть профессионально ущемленным перед ним. Я помню и другой урок, где картина была несколько иной, будничной. Обычно на таких уроках главенствовал Г.А. Со стороны это смотрелось, как если бы заведующий кафедрой режиссуры принимает экзамен у своих младших коллег. В таком процессе случались обиды и даже споры с Товстоноговым. И.Б. больше слушала Г.А. и всегда соглашалась, Кацман же горячился и доказывал свою правоту. Товстоногов терпеливо слушал его. Когда стихали эмоциональные трели Кацмана, он тушил сигарету и произносил в нос: «Успокойся, Аркаша». И объяснял своим коллегам, в чём их ошибка.

Аркаша с трудом сдерживался, но как только Гога замолкал, он снова кидался защищать свою позицию. А.И. был неисправимый спорщик. По этой причине часто урок затягивался на неопределённое время. Но, как всегда, в конечном счёте, оказывался прав Г.А. После таких «экзаменов» его коллеги выглядели побитыми и пристыженными, они чувствовали себя неловко перед студентами и понимали, что до САМОГО им ещё далеко.

В те годы Товстоногов часто болел, двигался медленно, но от показов на занятиях всё же не отказывался. К показу он обращался в том случае, когда слова были бессильны. Если уж он выходил на площадку, то надо было смотреть в оба, чтобы не пропустить ни одной детали. Режиссёрские показы Товстоногова запоминались надолго. Кацман же свои объяснения постоянно сопровождал показами, они были неотъемлемой частью его педагогического метода.

Вспоминается репетиция курсового спектакля «Дети солнца» М. Горького. Одна из сцен не получалась. Уже и Малочевская иссякла, и Кацман выдохся, проигрывая по нескольку раз все роли. Один Товстоногов продолжал сидеть молча, наблюдая за своими коллегами. Когда наступила долгая пауза, Г.А. медленно «сполз» с возвышения, на котором стоял стол. Медленно, шарка́я ногами, вышел на площадку, остановился и задумался. Сунул руки в карманы. Обошёл вокруг стола на сцене, мысленно что-то проигрывая, и посмотрел на висящую в углу икону. Подошёл к исполнителю и предложил ему вести диалог, адресуя слова не партнеру по сцене, а иконе. Товстоногов отошёл в сторону, и студенты стали репетировать. И вдруг сцена «задышала», появился нерв и понимание происходящего. «Озарение» этой сцены пришло к Г.А. благодаря активному брожению мыслей Кацмана, который вслух озвучивал десятки вариантов и не мог остановиться на верном решении. Здесь необходимо было присутствие человека с огромным постановочным опытом, коим и стал Товстоногов. Мы стали свидетелями того, как то, о чём говорил Кацман, стало приобретать жизненную основу и материализоваться через игру актёров. Может, именно тогда я серьёзно задумался о разнице профессий педагога театрального института и режиссёра-постановщика, работающего в профессиональном театре.

А.И. был прекрасным педагогом, поэтом своей профессии. Он как никто умел расщеплять процесс освоения актерского мастерства на мельчайшие элементы и манипулировать ими до бесконечности. Этот процесс чем-то напоминал создание стихов, о котором писал Маяковский. Кацман в совершенстве пользовался методом поэта в обучении профессиональным навыкам. Позже моя догадка получила подтверждение. Началось это с «провала» в БДТ, когда А.И. не сумел довести постановку спектакля до конца, предпочитая учить актеров, а не ставить с ними спектакль. С профессионалами надо было работать иначе, чем со студентами. Именно по этой причине на курсе Товстоногова работали Кацман и Малочевская. Втроем они работали продуктивно и выпустили в театральную жизнь огромную плеяду талантливых актёров и режиссёров. Позже успешную функцию режиссёра-постановщика на курсе Кацмана выполнял Лев Додин, с которым А.И. поставил свои лучшие дипломные спектакли. Они хорошо дополняли друг друга и добивались блестящих результатов. Кацман взрыхлял почву и окучивал, Додин выпалывал лишнее и сохранял самое необходимое.

5

С самого начала работы в институте и до последних дней А.И. занимался переосмыслением системы Станиславского, активно «копал» вглубь, вспахивал, казалось бы, до него уже не раз вспаханное поле. В преподавательской работе он находил что-то новое, свежее и оригинальное, чего, как ему казалось, пропускали его коллеги. Подобным «открытиям» он был неслыханно рад, рассказывал о них, проверял теорию на практике. Курсы повышения квалификации преподавателей были для него исследовательским плацдармом, где он проверял свои теоретические выкладки. Он был поэтом театральной педагогики.

Кацман проводил уроки блистательно. Он был непревзойденным рассказчиком и мог держать внимание студентов часами. Это были не уроки, а спектакли одного актера. Я не помню, чтобы на его занятиях было скучно. А.И. умел сложные вещи объяснять простым языком, используя интересные примеры и сравнения. Он, как мудрый пастор, всегда знал, какой пример нужен его прихожанам сегодня. На уроках он был мобилен и собран. Кругозор его был необычайно широк: от искусствоведения и психологии до физики и астрономии, казалось, что не существовало области человеческой деятельности, которой бы он не интересовался. Кацман был эрудитом и часто не мог сдерживать себя, когда сталкивался с невежеством и бездарностью. В такие моменты он был необычайно горяч и резок. Яростные споры и стычки, которые он провоцировал сам, случались на наших занятиях частенько. В такие минуты мы были терпеливыми и с уважением выслушивали его резкие высказывания в наш адрес. Свою позицию на ту или иную проблему он выражал ясно и убедительно. Не любил, когда кто-то пытался опровергнуть его высказывания. Спорить с ним было сложно. Перед тем как с кем-либо вступить в «драку», он расплывался в улыбке, облизывал губы и произнес свою знаменитую фразу: «Простите, извините! Какая пошлость!!!» При этом он отводил свою миниатюрную головку чуть в сторону, как бы отмахиваясь от недостойной мысли, пришедшей в голову студента, и уж потом яростно кидался в спор.

После таких эмоциональных извержений мы понимали, что характер нашего любимого преподавателя — не сахар. А.И. часто говорил нелицеприятные вещи своему собеседнику, но мы не обижались на него и понимали, что это был один из его приемов в педагогической работе. Он старался спровоцировать спор. Несмотря на его «петушиный» характер, в душе он был очень нежным человеком, любил студентов, знал о них буквально всё и мастерски манипулировал этим даром. А.И. безошибочно распределял студентов на роли в спектаклях, опираясь в своём решении не на внешние данные, а на внутренний мир. Кацман был тонким психологом и умел в каждом ученике пробудить интерес к учёбе, незаметно заставить их трудиться до седьмого пота и от этой изнурительной работы ещё и получать огромное удовольствие. На его уроки шли как на праздник, думая: «Чем же сегодня удивит нас учитель?»

Но мало кто знал, что талантливый и обеспеченный на первый взгляд человек в бытовой жизни был незащищенным и одиноким. Институт был для него домом, в котором жили его друзья, ближе которых у него никого не было. Я не помню ни одного дня, когда А.И. болел. Он всего себя отдавал работе. Ему некогда было думать о здоровье. Лучшим лекарством от всех болезней для него была работа со студентами. Ради них он сжигал себя, требовал от них огромной затраты сил и души, верил, что каждый его ученик найдет достойное место в театральном мире.