Дома и стены помогают

Глава 1

Утром в субботу здесь как обычно. Пустые бутылки, окурки, смятые пачки от чипсов. Ну сколько можно?!

«Наведу порчу по мусору.»

Конечно, эта надпись не сработает. Сколько таких было раньше?

«Мусор в подъезде вызывает Олега и головную боль.»

«Не забудь хрюкнуть!»

По крайней мере, жильцы смотрели на эти надписи и улыбались. А мне только это и надо: они-то, в принципе, неплохие люди, только уж больно несчастные. Моё дело маленькое: подбодрить. Иногда помогает.

Взять хотя бы Ваську. Раньше он тоже просиживал на холодных ступеньках с компанией друзей. Интересная тогда молодёжь была: смешные стрижки, одежда в чёрных цветах, песни про горящий сентябрь. Вот и Васька (тогда его, правда, Вороном звали) из таких же был. Чёлка грязная, глаза грустные.

Он писал: «На моей луне я всегда один». Я дописывала: «Даже луну освещает Солнце».

Он писал: «Жизнь — это кино с печальным концом». Я дописывала: «Помни, что ты — сам себе режиссер».

Видела его недавно, родителей навещал. Глаза всё так же густо обведены чёрным, но только горит в них радость. У него за спиной — чехол от гитары. Позади — своя группа в пустом гараже отца, первый контракт, первый студийный альбом, первая скромная фанатка, первый автограф.

Жалко, что не всем вот так можно помочь. С Семёнычем такая штука не пройдёт: он давно уже не читает мои надписи. Каждый вечер он поднимается на пятый этаж, позвякивая пакетом о перила и уткнувшись взглядом в ступени. Иногда опирается о мой бок своей единственной рукой. Плевать, что остальные говорят, что он гнилой и опустившийся алкоголик: ладонь-то у него большая, мозолистая, таких у плохих людей не бывает.

До того случая на заводе Семёныч был счастлив: любимая работа, жена, дети. Потом они начали шуметь и бить посуду. А теперь Семёныч бьёт посуду в одиночестве.

Руслан и Алина тоже шумят, но по-другому. У них скрипучая кровать и смущённые улыбки на лицах. Когда-то я решила даже подшутить над ними:

«Техника: 10 Артистизм: 10».

Теперь они шумят по ночам потише.

Иногда к ним приходят люди и поют вместе под гитару. Хорошие песни: я их с молодости слышу. Про Солнце, про севшую батарейку, про русское поле экспериментов. У Руслана голос хороший такой, проникновенный. Не такой поставленный, как у Васьки-музыканта, но тоже душевный. Он смотрит на Алину с обожанием, несмотря на то, что она носит длинные рукава, прячет половину лица за длинными волосами и боится огня.

Хорошо, когда люди любят друг друга, пусть даже и шумно. Всё же лучше, чем бить посуду.

В квартире №54 никто не живёт, но каждые выходные в 9:00 кто-то начинает сверлить стены. Я просила кошек, которых пускаю погреться, заглянуть в окно, но они никого не видят. Дети этого дома шёпотом рассказывают, что давным-давно в стену замуровали рабочего, который до сих пор пытается освободиться. Я этого не видела, но почему-то им верю.

Стоп.

Кто-то идёт.

Парень со знакомым лицом поднялся на третий этаж, встал у двери Хлобыстиных, достал ключи.

Кажется, сейчас мне будет больно.

«И+М=<3»

Вспомнила. Он часто гуляет с Машей Хлобыстиной, провожает её домой. Иногда они выкручивают лампочку и немного шумят. Тогда же на стенах остаются следы.

Как там тебя зовут, влюблённый юноша? Игорь? Игнат? Ибрагим? Хотя нет, маловероятно.

Вспомнилось, как когда-то такой же мальчик со слезами на глазах зацарапывал на мне похожую надпись. Что же он написал ниже?

Кажется, что-то вроде «Васнецова — шалава».

Я тогда убрала эту надпись. Сорвала с себя кусок штукатурки. Неприятно, но что делать?

Катя Васнецова здесь больше не живёт. Родители у неё пили сильнее, чем остальные, били её до синяков, заставляли плакать. Потом она сбежала. Её знакомые как-то собрались на лестничной клетке. Говорили, что видели её на трассе. Оставили после себя бутылку водки.

Через пару лет у двери поставили гроб. Видны были только Катины руки со смешными родинками в форме созвездия Малой Медведицы. Лицо закрыто белой тканью. Сгибы локтей неприятно почернели.

Я видела много гробов.

Иногда за ними никто не шёл.

Баба Зина была из таких.

Лет эдак 30 назад к ней пришли трое рослых парней в спортивных костюмах с цепями на шеях. В одном из них я узнала её сына, Мишеньку, куда-то пропавшего на 5 лет. Он обзавёлся золотыми зубами и плохими татуировками. В его руке была бита.

Квартира опустела ненадолго. Там поселилась семья из 9 человек, говорящих на ломаном русском.

Арсен с четвёртого этажа говорит с таким же акцентом. У него смуглая кожа, опалённая солнцем его родной страны. Внутри — тоже солнце. Арсен улыбается так, как это умеют делать только дети и Руслан с Алёной, когда смотрят друг на друга. Он чинит соседям проводку и поёт песни на своём языке, когда подметает вечно загаженный двор. Коты, которых я пускаю погреться, тоже любят Арсена. Он объясняет детям, как нужно обращаться с животными и даже прививает им любовь к спорту. Хороший человек. Жалко, что мало кто здесь это понимает.

Михалыч, друг Семёныа, тоже неплохой. Грустно, что он больше здесь не живёт. Как-то раз к нему постучался опрятный молодой человек в костюме. Он говорил негромко: я расслышала что-то про помощь по обмену жилья, ипотеку и приватизацию. Кажется, они оба прощались с улыбками на лицах. Через две недели после разговора Михалыч вышел из квартиры со старым чемоданом. Через два месяца — грелся в подъезде, страшно исхудавший и постаревший. Я всё ещё его впускаю, пока не приходит Валь Петровна и не прогоняет беднягу с криками.

Валь Петровну любят все местные кошки. Сбегаются каждое утро, когда она выходит к ним, кис-киская и помахивая кастрюлей с вонючим содержимым. Мне она не очень нравится. Человек-то она тоже неплохой, наверное, но за свою долгую жизнь так и не научилась это показывать. Раньше пыталась: любила сына своего, Николеньку, ну, или Соплю, как звали его одноклассники. Беспокоилась за него, провожала до школы и из школы, просила соседских детей присмотреть за ним, непутёвым. Волновалась так, что каждая попытка Николеньки отпроситься на ночь к друзьям (тогда ещё они у него были) сопровождалась сердечным приступом и вызовом скорой помощи. Теперь Николенька вырос и, по выражению Валь Петровны, «сидит всё в своём комблюйстере». Иногда он выходит в магазин за пивом, ну, или в аптеку за лекарствами. Сдачу отдаёт Михалычу.

Иногда парень начинает говорить со мной, ну, или просто находит аптечку своей старой матери. Тогда к ним поднимаются крепкие люди в белых халатах и уводят Николеньку куда-то на несколько месяцев. Возвращается он спокойным и тихим. А жаль, он единственный, кто замечает меня.

Когда-то со мной говорила Светлана Алексеевна. Раньше, когда она носила две растрёпанные косички, перештопанные футболки и вечно перепачканные краской штаны, её звали просто Светочкой. Давным-давно она надела смешную шапку из газеты, взяла несколько банок с красками, фонарик и начала рисовать на тогда ещё белоснежной стене.

Так появилась я.

Первое, что я увидела в своей жизни — конопатый нос Светочки, увлечённо малюющей мне длинные ресницы. Удивительно, но девочку не поругали за такую самодеятельность, а попросили продолжать работу.

Ей помогал тогда ещё двурукий Семёнович, тогда ещё живущий здесь Михалыч. Мама Кати Хлобыстиной, жена Семёновича и баба Зина (тогда её звали просто Зинаидой) выносили поесть голодным художникам прямо в подъезд.

Вокруг меня появлялись цветы, деревья, животные. Светочка прерывалась только на школу, домашнее задание и сон. Она отдала мне частицу своей души.

Теперь она — Светлана Алексеевна, а я — всего лишь безликая, давно закрашенная тёмно-зелёным стена. Я потрескалась, а она покрылась ранними морщинами. Я облупилась, а она потеряла огонь в глазах. Она носит юбку-карандаш, очки, тяжёлые пакеты с тетрадями и даже не вспоминает, как увлечённо рассказывала всем вокруг (и мне тоже), как хочет поступить в педагогический институт и научить всех детей мира рисовать. А я всё пытаюсь ей помочь.

От меня отстают все листовки с надоедливой рекламой (кроме уж очень полезных), я стираю все обидные рифмы у квартиры, где живут братья Стас и Антон. Я научилась давить на плохих людей, и они просто уходят или не селятся у нас.

Потому что стены зовутся родными не просто так.