Дом возле леса

Квартира 4

Итак, она звалась…

Земфира! Как она ненавидела свое имя, как недоумевала, какими хитрыми путями мама и папа Коробкины, живя в скучно-русском городе, могли придумать своей новорожденной дочери это имя. Где они вообще его взяли, эти Коробкины?

Ей так хотелось быть Татьяной. Такой, с волосами цвета меда, длинными ногами, карими задумчивыми глазами, волнующим декольте. А получилось - совсем не то, что хотелось. Какие-то невзрачно-серые, вечно растрепанные волосы, которые не держатся ни в одной гульке, не говоря уж о нормальной прическе, ноги с торчащими коленками (а ведь не девочка уже), плоская фигура, на которую и не оглянешься в трамвае, и вообще вся она была такая дурацкая – нескладная, несвязная, несуразная… Тетенька-порванные бусы, где каждая бусинка – какое-то «не».

Кажется, другое имя подарило бы ей и другую внешность, и другую судьбу, и не сидела бы она сейчас на пороге между комнатой и коридором, глядя пустыми глазами в пространство и мечтая просто заснуть. Лет на сто.

Она купила эту квартиру, потому что это был самый дешевый вариант во всем их городе. Еще бы. Старенький дом на отшибе, квартира на первом этаже, с совмещенным санузлом и без кухни. Они называли это «студия». Земфира раньше думала, что «студия» - это что-то весьма гламурное и изысканное. Вот и получила, по полной. Живи теперь тут своей гламурной жизнью, тетка со странным именем и уставшей судьбой.

Зареветь бы. Но на это нужны силы, а у нее их не было. У нее теперь совсем ничего не было, только эти четыре стены с ободранными обоями и забытым в углу веником, который выглядел еще более измученным, чем она сама. Его не забрали прошлые хозяева, убегающие из этой обрыдлой квартиры. В их новой прекрасной жизни он был не нужен.

На самом деле Земфира, конечно же, не знала, насколько прекрасной была новая жизнь старых хозяев. И про веник тоже придумала. Скорее всего, подметали пол перед тем, как в последний раз закрыть за собой эту дверь, да и оставили, не выкидывать же.

Земфира оглядела весь свой скучный скарб. Пожитки. Такое же несчастное слово, как и она сама. По-жит-ки. Остатки от житья? Обломки жизни?

Надо бы встать, разобрать хотя бы пару коробок, устроиться на ночь, не сидеть же до утра на полу. Зажечь свет, поставить чайник, создать себе иллюзию дома. Лампочка под потолком на длинном шнуре – как будто повесилась и теперь ждет вечного покоя, когда ее, наконец, снимут и похоронят.

Вечер настойчиво заглядывал в единственное окно. То ли будил, то ли, наоборот, убаюкивал. В сумерках и при свете уличного фонаря комната уже не казалась такой никчемной. Земфира подумала, что как только она включит свет, вся улица увидит и ее новый дом, и ее саму, и всю эту безжизненность и одинокость.

Увидит – и посмеется. Ну не жалеть же, в самом деле.

Зажигать лампу-висельника расхотелось окончательно. Света фонаря вполне хватало.

Она все-таки встала и подошла к плите в углу комнаты. Маленькая, двухконфорочная, но очень чистая. В уголке – спички. Земфира зажгла газ, и синий огонек осветил угол комнаты, по стене забегали тени прохожих.

Стало уютнее. Надо бы найти чайник, в какой он коробке? Впрочем, никакого чая, конечно же, не хочется. Да и заварки, конечно же, никакой нет.

Только сейчас она заметила, что в комнате, несмотря на разруху, очень чисто. Убитые ободранные полы – без единой пылинки, широкий подоконник чист настолько, что с него можно есть. Обои не свисают клочками, старенькая ванна сияет белизной.

- Могло быть и хуже, - сказала она вслух. Это были первые звуки, разорвавшие тишину, и от них стало совсем спокойно. Хуже и правда могло быть. В конце концов, она может ходить, разговаривать, брать руками, что ей вздумается, видеть, слышать. И в конце концов у нее впереди еще несколько попыток зажить счастливо. Ну или хотя бы терпимо. Терпения-то у нее больше, чем везения.

В ванной Земфира нашла маленькую - новую, как будто для нее припасенную - толстую свечку, зажгла ее, поставила в центре комнаты, аккурат под висельником.

- Ну вот и заживем.

В играх света и тени – фонарь, свеча, газ, веник как будто ожил, превратившись в худого и лохматого гнома – потасканного жизнью, умученного, но такого настоящего, живого.

- Ну что, Акакий? – имя родилось само по себе. – Справимся как-нибудь?

В окне мелькнула чья-то тень, заслонив на секунду свет фонаря, и Земфире показалось, что веник кивнул своей сто лет нечесанной шевелюрой.

Она не стала больше садиться. Натянула куртку, погасила газ и свечку и отправилась в магазин за заваркой.

Магазин был рядом, в нескольких метрах от дома, он был очень маленьким, даже тесным, но там было все.

Земфира шла за заваркой в пакетиках и дошираком. Чтобы быстро перекусить и… что «и», она пока не решила. Почему перекусить надо быстренько – тоже.

Она долго бродила между узких полочек в поисках непонятно чего. В итоге к кассе она подошла с фарфоровым чайником, жестяной банкой с заваркой, французским багетом, пачкой масла, сливками, пакетом спагетти коробочкой с шампиньонами. Она и сама не поняла, как все это – особенно чайник – оказалось у нее в корзинке.

Продавец – немолодой человек с очень усталым лицом – посмотрел на ее набор и внезапно достал откуда-то из-под прилавка… чашку. В прозрачной коробочке, из тонкого фарфора с черным иероглифом на белом боку.

Достал и протянул Земфире. Удивление ее было так велико, что она вышла из своего полусонного привычного отчаяния и уставилась – не на продавца, на чашку.

- С какой стати?

- Возьмите, - сказал он тускло, глядя куда-то мимо нее. – Она вас ждала, это точно. Это бесплатно. Ну как будто бы в комплект к чайнику, если вам так легче.

То, что он говорил, настолько не вязалось с тем, как он это говорил, что Земфира застыла в недоумении, а продавец уже сложил в пакет все ее покупки, отдал ей пакет, а чашку отдал прямо в руки.

- Она счастливая. Держите. Удачи на новом месте.

- Но…

- А сюда только свои ходят. Ну или на машине кто мимо проезжает. Дом-то на отшибе, кто сюда пойдет.

Дома было тихо. Акакий смирно стоял в углу. Зажечь свечу, оставить включенным свет в прихожей, включить газ, найти коробку с кастрюлями…

Такой активности Земфира не наблюдала за собой очень давно. Последние несколько лет, после смерти сына, она жила очень медленно, в режиме крайнего энергосбережения, стараясь шевелиться как можно меньше.

Над головой заиграла музыка, и она начала танцевать под эту музыку, помешивая спагетти в кастрюльке.

Через полчаса, устроившись на широком подоконнике, Земфира с аппетитом наматывала спагетти на вилку. Спагетти. С шампиньонами , тушеными в сливках. Чай из красивой чашки. Конфета. Кстати, а откуда в доме конфета? Она такие не покупала.

Веник в углу внезапно зашевелился, как живой, покачнулся и упал, но Земфира не удивилась и не напугалась. Она бодро соскочила с подоконника, налила себе еще чаю, вымыла посуду в светлой ванной, и пошла искать коробку с постельными принадлежностями.

- А завтра, - сказала она себе, - куплю пушистый плед. И обдеру все стены. Ничего, Акакий, мы с тобой еще заживем! Лучше прежнего

А после полуночи, когда Земфира сладко спала на своем старом диване и улыбалась чему-то во сне, из-за веника крадучись вышел кто-то маленький и лохматый.

- Надо же, Акакий! – прошептал он едва слышно. И ушел в свою норку под полом. В этом доме все будет хорошо и без него.

Квартира 17

- «В этой безумной любви мы конечно утопим друг друга», - рефреном звучало у Леры в голове, когда она проходила мимо комнаты, где были родители. Иногда ей казалось, что она лишняя в этом доме. Взрослые люди, которые непрерывно заглядывают друг другу в глаза, целуются каждые пять минут, говорят «любимый/дорогая», вместо того, чтобы называть друг друга по именам. Тошнит!

- Ты дура, - сказала ей когда-то Катя. – Мои все время орут друг на друга и на меня тоже. Редкий вечер в тишине, а ты - «целуются»! Мои б целовались, да меня не трогали – я была бы только счастлива.

- Лучше б орали. Это было бы по-настоящему.

- Я и говорю, дура.

Лера чувствовала себя лишней в своем же доме. Ее не замечали. Идеальная семья - муж и жена. Утром вместе встают с кровати, вместе завтракают, мама заглядывает папе в рот:

- Бутербродик с чем? Кашка соленая?

Папа в ответ целует ей ручку, наливает обоим чаю. Лера завтракает у себя в комнате, потому что смотреть на эти бесконечные сопли нет никаких сил.

Папа приходит с работы поздно, но до его прихода мамы все равно как будто нет дома. Она мечется между кухней и уборкой, каждые пять минут бегает посмотреть в окно и телефон, наряжается в «милое домашнее платье»… Лера уже даже не пытается разговаривать с мамой о чем-то, выходящем за рамки быта – где сметана, можно ли отрезать колбасы, мама, дай денег на колготки… Мама обычно отвечает коротко и по делу. Иногда Лера думает, что, если она исчезнет, родители заметят примерно через неделю, не раньше.

Все в классе Лере завидуют. Леру не ругают за опоздания в школу, за тройки, ей не звонят, если она гуляет допоздна, ее не заставляют носить пресловутую шапку. А Лера не может объяснить, почему жить в этом так плохо.

Вечерами, если не хочется гулять, Лера сидит за закрытой дверью своей комнаты. Особенно плотно она закрывает дверь, когда папа все-таки приходит с работы, часто в начале одиннадцатого. К этому времени вообще хорошо бы уже лечь спать, закопать голову под три подушки и не слышать их разговоры. Один в один из книжек про идеальный брак.

Так было не всегда. Раньше они много гуляли втроем, по выходным выбирались в парк, кино или на озеро, по вечерам играли в настолки или читали книжки Лере. Иногда гуляли и вдвоем – Лера и мама, Лера и папа. У них были свои разговоры, свои секреты. Ну да, мама ругала дочь чаще, чем папа, но вполне за дело. Ну да, мама и папа ссорились, спорили, мирились, И вообще это была какая-то нормальная, как у всех жизнь.

А потом… Лера до сих пор не помнит, как это случилось. Наверное, не резко, не в один день, а как-то потихоньку, после того, как папа получил повышение и начал приходить позже, потому что работа этого требовала. И родители перестали ссориться. Каждое утро мама встает пораньше, чтобы позавтракать вместе. Леру не выгоняли, она сама начала исчезать, потому что слушать этот щебет каждое утро было совершенно невыносимо. А родители, занятые друг другом, не заметили.

Иногда, когда все это становилось совсем невозможным, Лера представляла, как уходит из дома и родители с перекошенными от ужаса лицами ищут ее по городу, обзванивают больницы, бегут в полицию… Но они же прибегут и в школу. И тогда все, даже учителя, узнают про все, а Лера не хотела бы выносить из избы такой сор. А еще хорошо было бы оказаться в реанимации. Ну вот так, как в фильмах, когда вся семья собирается в больничном коридоре, у них трясутся руки, они плачут друг у друга на груди… Хотя, пожалуй, нет. Родители слишком залюбуются своей поддержкой друг друга. А она в своей реанимации может даже умирать, им будет не до нее, им важно оставаться Парой.

Еще можно начать прогуливать школу, перестать учиться, и их начнут дергать, вызывать в школу, пугать грядущим ОГЭ. Но рушить свою, столь успешную карьеру умной девочки ради призрачной надежды было бы слишком рискованно.

Научиться бы жить своей жизнью, не обращая внимания на родителей в принципе. Кормят, дают денег на одежду и карманные расходы, не задают вопросов, ничего не требуют. Но как жить своей жизнью, если тебе 14, и тебе нужны родители.

Как-то Лера попыталась усесться с ними за обеденный стол, сама положила себе супа в тарелку, на нее уже давно никто не накрывал, и, как ни в чем не бывало, завела светскую беседу о прошедшем дне.

Рассказала про пожар в туалете у мальчиков, которые курили и бросили окурок в пластиковое ведро с туалетной бумагой. Про физичку, которая устроила истерику из-за промокшей тетради. Про то, как она поскользнулась на улице и чуть не влетела головой в трубу.

Ее дослушали. Молча. Вежливо.

- Добавки? – спросила мама, мягко касаясь папиной руки. – Или уже к чаю переходим? Сегодня на десерт шоколадный мусс.

Лера встала. Аккуратно задвинула за собой стул. И даже поставила тарелку в раковину. И спокойно зашнуровала ботинки. И даже по лестнице шла спокойно, медленно, аккуратно наступая на каждую ступеньку. И только на улице, в палисаднике, на скамейке разрешила себе разрыдаться в голос. И долго потом не могла остановиться. И уже даже с интересом наблюдала за собой со стороны – когда же кончатся эти слезы, когда станет легче дышать и вернется привычное ровное состояние.

Так она узнала, что плакать можно не только потому, что больно или обидно. А просто для того, чтобы жить дальше.

Когда она вернулась домой в тот вечер, дверь в родительскую комнату была закрыта. И она даже не знала, спят ли они или ждут, когда она вернется. Хотя очень хотелось надеяться на второе.

Четырнадцатое февраля. День влюбленных. Весь день в школе все в радостных предчувствиях и ожиданиях. Лера содрогается от одной мысли о том, что кто-то подарит ей валентинку. Хоть на секунду представить собственную жизнь как родительскую… только не это.

Ей хотелось дружить, а не обожать, разговаривать, а не щебетать, но, вероятно, это не любовь.

Лера сбежала домой после второго урока, не в силах больше выносить эту атмосферу . Дома никого не было, и девочка устроилась в кресле с детской книжкой, случайно выдернутой из шкафа – лишь бы не про любовь. И на пятой странице уснула, вымотанная этими окружающими эмоциями, неудобно свернувшись клубком там же, в кресле.

Когда она проснулась, мама уже была дома, а Леру кто-то укрыл пледом и подставил под ноги пуфик. Понятно, что мама, а не кто-то, но это было так странно, что проще было поверить в потусторонние силы.

- Выспалась? – спросила мама, когда услышала Лерины шаги. И это тоже было странно. Она даже обернулась, чтобы посмотреть, с кем мама разговаривает. Ну не с ней же, в самом деле.

- Скоро придет папа, мы с ним идем в ресторан сегодня. Прости, без тебя, пусть это будет как будто свидание.

Лера открыла рот, чтобы сказать «у вас каждый день как свидание» - и закрыла рот. Хотела сказать «не за что извиняться, вы меня давно никуда не берете», и тоже не сказала.

- Но я приготовила тебе ужин. Чтобы ты не скучала без нас.

- Без вас? – не сдержалась Лера, но тут же оборвала себя и прошла мимо мамы в ванную. Ей надо было умыться. Понять, что происходит, она и не пыталась, но надо было это как-то принять. А для этого – как минимум умыться.

Папа пришел через часа полтора, мама встретила его нарядная, с прической и макияжем, и они почти сразу ушли.

Лера поела, вымыла посуду, вышла пройтись, вернулась домой, выпила огромную кружку чая с оставленным мамой пирожным, от скуки села за уроки, хотя была пятница, и можно было ничего не делать.

К полуночи она начала беспокоиться, но звонить родителям не стала. Если бы что-то случилось, то не с обоими же сразу. А нарушать их свидание идиотским вопросом «вы где» не хотелось. Она даже легла в кровать, но какое-то неясное беспокойство не давало ей заснуть, она крутилась, пыталась читать, играть в телефон, считать овец – не помогало ничего.

Послышался звук открывающейся двери, и Лера уснула тут же, не дождавшись даже шагов по коридору. Как будто какие-то внешние силы ее выключили. И правда, тяжелый выдался денек.

А потом наступило утро. Мрачное, как и положено в феврале, и тихое, как будто и не суббота. Где этот утренний щебет, запахи и звон посуды с кухни? Даже музыки, которая всегда сопровождала утро выходного дня (никакого телевизора за завтраком, нужно общаться!) слышно не было.

Надсадно и раздражающе капала вода из крана и Лера выбралась из кровати только для того, чтобы его плотно закрыть.

В кухне сидел папа. Один. В той же одежде, в которой вчера уходил в ресторан. Перед ним на столе – литровая пивная кружка с очень темным чаем. Но он не пьет, сидит, прислонившись к стене и, кажется, дремлет.

Лера на цыпочках дошла до крана и закрыла воду, не давая каплям ни одного шанса.

Папа вздрогнул, выпрямился и уставился на дочь.

- Ты чего тут, а не в комнате? – спросила она.

- Я, - проговорил папа хрипло. – Я так.

- Все нормально? – пытаясь быть вежливой, спросила Лера, думая, как бы удачнее сбежать обратно к себе. И плотно закрыть дверь, пусть они тут… Так. Стоп. Они.

- А где мама?

- Она… Она больше с нами не живет.

Лера тихонько опустилась на стул, пытаясь понять услышанное.

- У нее уже год другой мужчина.

Тишина. Даже кран не капает.

- Ну и вчера мы решили, что хватит нам всем друг друга мучить. Мы с тобой будем жить вдвоем. Ты и я. Я и ты.

Боже мой, зачем она закрыла этот кран. Кап. Кап. Кап.

Квартира 12

Лиза тащила коляску вниз и наполнялась яростью, шаг за шагом. Узкая лестница, громоздкая коляска, трясущиеся руки – то ли от нагрузки, то ли от злости. Вчера, когда Андрей был рядом, все было намного проще. Сегодня она злилась, и злилась неконструктивно, но ничего не могла с этим поделать.

Как Лиза влюбилась в эту квартиру, увидев ее в первый раз! Солнечная сторона, рядом лес, невысоко, но и не «на земле», третий этаж.

Гладя уже изрядно округлившийся животик, Лиза рисовала себе эти картины – утро, кухня, залитая солнцем, ярко-желтый пол, теплая кашка в красивой кастрюльке, малыш гулит в детском стульчике, а она рассказывает ему сказки, наливает себе чаю с молоком в любимую зеленую кружку… Андрей давно на работе, они сейчас пойдут гулять в лес и будут дышать зеленью и слушать, как ветер шелестит листвой.

От банальности мечтаний сейчас уже сводило зубы, но тогда, с Мишуткой в животе, все было так красиво, так картинно…

Она сама, никого не слушая, выбирала обои и шторы в детскую, шила бортики на кроватку, вязала первые пинетки, чтобы они были теплые и хранили нежность маминых рук. Господи, да где же она набралась этого бреда? Классическая жертва инстаграма и пинтереста.

Мишутка родился на месяц раньше срока. Такие обычно не выживают. И все то время, которые Лиза и сын провели в больнице, она только ревела и молилась, по очереди. Андрей таскал ей вкусности, они протухали на тумбочке нетронутые. Есть она не могла, точнее, вталкивала в себя больничную еду, не чувствуя вкуса. Он покупал сыну памперсы и одежду, выбирая все точно по Лизиному вкусу – чтоб натуральное, милое, уютное. Лиза смотрела на это все совершенно равнодушно – какое значение имеет цвет комбинезона, если Мишутка там балансирует на грани жизни и смерти. Обои. Еще два месяца назад ее волновала расцветка обоев и материал покрывала. Какая же она дура.

Когда Мишутка начал сам дышать, их отпустили домой, выдали километровый список препаратов, поставили под наблюдение врача и сто раз повторили слово «Чудо».

Конечно, сын не спал в своей комнате и в своей кроватке с нежно-бежевыми бортиками. Он, в принципе совсем не спал. И Лиза, и Андрей ходили как зомби, с синяками под глазами и спали по очереди, ели что придется, то, что можно приготовить за 10 минут, не принимая активного участия в готовке, или вообще не готовить. В их комнате кровать не заправлялась никогда.

Завтрак на солнечной кухне и скатерть с ромашками – какие они были смешные, когда мечтали об этом. Весь день превращался в бесконечную череду гимнастик, массажей, уколов, укачиваний. В первый раз гулять они пошли в Мишуткины три месяца. Было воскресенье, и Андрей решительным жестом достал новенькую коляску с балкона и собрал ее в коридоре.

- Мы. Идем. Гулять. Иначе зачем мы купили квартиру у леса и эту самую красивую коляску в мире?

Лиза вздрогнула и как будто проснулась, зашевелилась, начала наряжать Мишутку в тот самый комбинезончик в пастельных тонах, который успела купить сама, когда ей еще было до чего-то дело. Расчесала отросшие волосы, заплела из них французскую косу.

Они долго шли по лестнице вниз, Андрей нес коляску, а Лиза сына. Погода была прекрасная, солнечная, теплая, и в лесу было очень тихо и уютно. Мишутка, повозившись в коляске, вдруг сладко заснул. Он не проснулся даже тогда, когда коляску остановили под деревом, хотя раньше он спал исключительно на ходу, если перестанешь с ним двигаться, он просыпался и орал.

- Слушай, это выход, - сказал Андрей. Я сделаю тебе тут, под деревом удобную скамейку. Мишутка будет спать в коляске, а ты – на скамеечке, бери с собой плед и подушку.

Скамейка была готова через час, и больше напоминала диванчик.

В понедельник, проводив Андрея на работу, Лиза собрала коляску, сложила туда теплый плед и подушечку, одела Мишутку… и поняла, что впереди лестница.

И вся идиллия закончилась. Она подняла коляску на руки и потащила ее вниз, больше всего на свете боясь споткнуться и полететь кувырком. Спустившись на один пролет, она поставила коляску, села на ступеньку и заревела. Жалко было и себя, и Андрея, и больного Мишутку, и вообще все свои похороненные мечты. На этаже ниже открылась дверь и послышались шаги. Перестать бы реветь, вытереть лицо, хоть чуть привести себя в порядок. Но сил никаких.

- Вы вниз или наверх? – спросил незнакомый голос. Лиза подняла голову. Перед ней стоял совсем молодой человек, почти мальчик.

- Вниз, - ответила Лиза, перестав плакать скорее от неожиданности. Или просто кончились слезы.

Парень поднял коляску вместе с Мишуткой и спокойно пошел вниз. Поставив коляску у подъезда, сказал:

- Я из дома работаю. Окно открыто. Назад пойдете, не стесняйтесь, крикните «Саня!», я и спущусь.

- Неудобно, - ответила Лиза.

- Ну гораздо более удобно, чем тащиться вверх с тяжелой коляской и плакать от бессилия. Мне не трудно, наоборот, зарядка, а то весь день за компом сижу.

- Спасибо, - ответила Лиза, достала из кармана коляски влажные салфетки, вытерла лицо и подумала, что не все так плохо.

Саня ушел обратно домой, а Лиза с коляской пошагала в лес. Там было тихо и пусто. Мишутка уснул еще в подъезде, и сейчас она тоже немного поспит. Вот она, ее скамеечка. А на скамейке сидела девушка.

- Здравствуйте, - неловко сказала Лиза. Не скажешь же «Это моя скамеечка, не мешайте спать»

- Здравствуйте, - улыбнулась ей девушка. Кажется, она младше Лизы лет на десять, выглядит она еще школьницей. Вот что бывает, если не отягощать себя материнством, злорадно подумала Лиза.

И вдруг увидела, что рядом со скамейкой стоит большая коляска, в которой сидит девочка лет пяти. Тонкие ножки, большая голова, глуповатое лицо, мягкая игрушка в пухлых руках.

Лиза смотрела на девочку и думала о Мишутке. Он был такой… некрасивый. Ну а чего хотеть от недоношенного ребенка в первый год жизни. Напоминал, пожалуй, мультяшную гусеницу – худой, с головой на тонкой шейке, ушами торчком и огромными глазами. Но по сравнению с этой девочкой он был просто красавчиком.

- Меня Женя зовут, - сказала девушка. – А это Варя. Мы всегда в этом лесу гуляем, Варя тут любит рассматривать всякие там листочки и букашек. А сегодня наткнулись на эту скамейку.

- Это моя, то есть наша, - ответила Лиза. – Нам ее вчера папа сделал. Он не спит дома, а в лесу – по несколько часов. Вот и сделали, чтоб и я подремала, и он выспался. Меня Лиза зовут.

- Ой, мы вам тогда, наверное, помешаем, - поднялась Женя. – Вы спите, а мы пройдемся.

Она легко и привычно достала Варю из коляски, подцепила ее за талию к себе, поставила ее ножки на свои, протянула пальцы, за которые Варя привычно и уверенно схватилась, и они пошагали медленно куда-то вперед. Женя с каждым новым своим шагом говорила дочке что-то негромко, а та гудела в ответ.

Лиза достала плед, уютно завернулась в него и провалилась в сон. Думала, что проспит до вечера, но проснулась уже через двадцать минут. И хватило, и тело затекло немного, а скамейка – это все-таки не кровать. Мишутка спал. Женю и Варю было немного слышно, они были где-то недалеко. Женя весело вопрошала что-то типа «где у нас зеленые листики» и радовалась чему-то, вероятно, Варя ей отвечала.

Они вернулись на скамейку такие же бодро-веселые, как и уходили. Лиза с тоской подумала, что не выжила бы столько лет вот в этом всем, что если ей сейчас хочется лишь бессильно плакать, глядя на сына, то при отсутствии прогресса за столько лет она бы просто опустила руки и начала искать какой-нибудь круглосуточный садик или няню. Ведь она еще молодая, ей хочется в кино, хочется тупить с кофе и книжкой, хочется клеить алмазную мозаику вдвоем с Андреем, бродить по магазинам в поисках новых платьев, летать в отпуск….

- Женя, а сколько вам лет, если не секрет, - спросила вдруг Лиза. – Вы выглядите слишком юной для мамы такой большой девочки.

- Ой, это длинная история. Мне девятнадцать, - ответила Женя, вытерла Варе слюни и протянула ей колючий мячик, и они вместе стали катать его в руках. Лиза, которая до этого с завистью наблюдала, как Женя легко и просто обращается с девочкой и явно не тяготится ей, вытаращилась на нее огромными глазами. И Жене стало понятно, что надо продолжать.

- Варя мне не дочка, конечно же, - сказала она, продолжая мячиковый массаж. – Эта девочка – последнее, что нам с папой осталось от мамы. Она умерла, так и не увидев Варюшку. Ее отговаривали рожать, и возраст, и всякие там скриннинги предрекали грустное, и вообще. Но разве ж можно переубедить. Это моя дочка, я не могу от нее избавиться, и отстаньте. Ну и вот. Варя, папа, и я, дружная семья. Мне было почти четырнадцать, когда она родилась. Папу все жалели, дочь подросток и еще больной младенец. Убеждали отказаться, объясняли, что в специальном интернате ей будет легче, и что это все равно не вылечить и Варя так и останется овощем на всю жизнь, а мы свою погубим. Ну а я в четырнадцать… ну… со мной было очень непросто, так скажем. Подростковый бунт по всем фронтам. Наверное, папе было проще отдать в интернаты нас обеих, бывают же такие, для трудных подростков, и зажить нормальной жизнью. Но он сказал нет, у меня от Лиды больше ничего, кроме девиц, не осталось. Я их никому не отдам, мое богатство и вся моя жизнь теперь в них. И мы начали жить втроем. А Варя вовсе и не овощ, она растет, меняется, умнеет. Она даже разговаривает немного, и очень любит слушать стихи и ходить гулять в лес. Мы с ней гуляем в любую погоду по несколько часов.

Лиза ошеломленно молчала. Все происходящее с ней как-то вдруг обмельчало и стало обычной жизнью, которой многие бы позавидовали. А Женя рядом уже вставала со скамейки и снова пошла с Варей по дорожке – топ-топ, топает малыш, Варя не ленись, ножки двигай, нам же надо научиться…

- Вам не скучно? Много часов, вот так?

- Не знаю, про скучно я никогда и не думала как-то. Это же как работа, что тут скучать, надо добиваться результата, стремиться. И мама, наверное, смотрит оттуда. И ей спокойно, что мы все втроем. И что Варя так круто меняется. Мне кажется, она меня прям спасла в свое время, я ей очень благодарна. В ту ночь, когда умерла мама, я не ночевала дома, и папа был один, когда ему позвонили. Я пришла утром. Ну очень… такая… А дома папа. С лицом мертвее маминого, наверное. А там, в больнице, всеми брошенная Варя, орущая от ужаса и боли. Она вообще орала не замолкая первые несколько месяцев, как будто что-то понимала, в отличие от нас. Мы как раз молчали. И заново учились дружить.

- Вы во сколько обычно гуляете? – спросила Лиза. – Давайте гулять вместе?

- Ой, это было бы замечательно! – кивнула Женя. – Но мы будем мешать вам спать.

- Ну уж не настолько я мало сплю, - улыбнулась Лиза.

Женя гуляла и играла с Варей, заставляла ее говорить, думать, а Лиза смотрела и думала «ну вот такая у нее теперь работа». А про Мишу она ей расскажет позже, когда придет время доставать его из коляски.

Саня выглянул в окно, когда Лиза с коляской подошли к подъезду. Махнул ей рукой и чуть ли не кубарем скатился вниз.

- Я вас услышал, - пояснил он. – В тишине двора шуршание колес. Хорошо погуляли?

Квартира 20

Свиридов шел домой. В голове только черный ветер. Уже три года, как он на этой работе, и до сих пор нет ни одного близкого знакомого, нет любимого занятия, нет даже любимого места, где хотелось бы находиться. Уже четыре года, как кончились последние отношения, и не похоже, что заведутся новые, да и, кажется, не особо он в них нуждается. Уже год, как нет мамы, и он возвращается в пустую квартиру. Куда-то делись все друзья, с которыми раньше было так тепло – и гулять до утра по улицам, и пить пиво в парке, и ходить в ближайшую кофейню толпой.

Один. Совсем один. И дома, и на работе, и на улице. В какую минуту из яркого, подающего надежды мальчика вылупился этот мрачный тип, которому плохо даже с самим собой и который забыл, когда в последний раз улыбался от души.

Дома порядок, потому что некому мусорить или раскидывать вещи. В раковине нет грязной посуды, потому что он пьет из одной и той же чашки неделями, а еду ест прямо из кастрюли или сковородки. Поэтому и мыть ему только эту самую сковородку. А что там мыть, утром доел, залил водой, вечером вылил воду, скупнул, вытер – готовь дальше.

Есть ли смысл продолжать вот это все? Перспектив никаких, он уже достиг своего максимума, и дальше уже ничего не будет.

- Ты еще молодой, - шепнул ему внутренний дед. – До смерти еще далеко, успеешь сто раз по столько же заколебаться.

Этот дед «поселился» в нем недавно. Желчный старикашка, который никогда не давал советов, лишь иронизировал над Свиридовым и не одобрял всю его жизнь и все его окружение. Сначала Свиридов думал, что у него началась шизофрения, и даже напугался немного, но потом решил, что с дедом будет веселее, и что мироздание прислало ему такой внутренний голос.

День сурка. Пожалуй, Свиридов бы не сразу заметил, что поселился только в одном дне, настолько ничего в его жизни не менялось.

В ларьке недалеко от дома продавали мандарины. Оранжевые яркие шарики, похожие на маленькие мячики из опилок на резинке, которые бабушка покупала ему в детстве в парке, куда они ходили по выходным. Повинуясь внезапному порыву, Свиридов подошел к ларьку… и купил ящик. Ящик потянул на шесть килограмм, и теперь у него в руках была целая гора ярких оранжевых солнышек, перекатывающихся туда-сюда и раскрашивающих весь этот серый мир.

Он нес этот ящик и представлял, как дома опрокинет этот ящик, и мандарины раскатятся по всей кухне, как он съест штук десять, а остальные будет находить целую неделю тут и там и каждый раз немного радоваться.

Открыть дверь подъезда, когда обе руки заняты ящиком – то еще приключение, но предчувствие праздника переполняло его до краев.

- Дожили, - проворчал дед. – Мандариновая обжираловка для тебя уже праздник? Тебе что, сто лет, и ты в доме престарелых доживаешь последние деньки?

- Заткнись, - беззлобно ответил Свиридов и пошел вверх по лестнице на свой самый верхний этаж.

Лампочка на площадке светила из последних сил, от нее, казалось, было темнее, а не светлее.

Куплю завтра сам и поменяю, сказал себе Свиридов и полез в карман за ключом. И вдруг услышал странный шорох. Даже не шорох, скорее дыхание. Котенок, что ли? Он поставил ящик на пол, достал телефон, посветил вокруг. В уголочке, скрючившись, сидела девочка лет пяти. Судя по всему, она давно и долго плакала, а сейчас у нее не осталось на это сил и она просто часто и прерывисто дышала.

- Ты кто? – спросил Свиридов.

- Самый глупый вопрос на свете, - тут же прокомментировал дед. – А ты сам кто?

- Где твои родители?

Девочка молчала, смотрела в угол и дрожала.

- Тебе холодно?

Она продолжала молчать.

Зайти в дом, закрыть дверь, опрокинуть ящик на пол и перебить вкус этого дня вкусом мандаринов. Может там, в этих шариках, живет радость?

Он открыл дверь ключом, занес мандарины в квартиру.

Нет, он не сможет. Ни есть мандарины, ни радоваться жизни, ни просто даже закрыть дверь на замок когда там, в подъезде, скрючился ребенок.

Он вышел обратно в подъезд и подхватил ее на руки. Девочка настолько ослабла от слез и холода, что уже и не сопротивлялась.

Свиридов подумал, что впервые держит на руках ребенка, но подумал об этом как-то отстраненно, как не про себя. Он содрал с дивана плед, завернул ее в него, как младенца, и потом долго ходил с ней, тяжелой, по комнате. Наконец девочка уснула, и он сел с ней на руках на диван, боясь разбудить неосторожным движением.

Так они и сидели вдвоем. В комнате темнело, девочка тихо и ровно посапывала на руках, и уже не хотелось ни спать, ни есть, лишь ощущать эту тяжесть в руках и эту нужность. Хотя бы одному человеку в этом мире. Где же все-таки ее родители?

Девочка открыла глаза и испуганно уставилась на Свиридова.

- Тссс, - как маленькой, шепотом сказал он ей. – Все хорошо. Будешь мандарин?

Они сидели на полу в комнате и ели мандарины прямо из ящика, бросая шкурки рядом. Ели и молчали. А о чем говорить?

- Как тебя зовут? – наконец спросил он.

Девочка, перемазанная мандариновым соком, наконец улыбнулась и ответила:

- Катя.

Наверное, надо было спросить, из какой Катя квартиры, позвонить туда, выяснить, что происходит, отдать им ребенка. Но ему было так хорошо и спокойно сидеть с ней на полу и чистить мандарин за мандарином, что он решил никуда не ходить. Как-нибудь обойдется само.

- Давай, Катя, выпьем с тобой горячего чая, - предложил Свиридов. – Или хочешь, я сварю тебе каши?

Катя послушно съела целую тарелку каши. И приняла сама душ, и Свиридов бросил ее грязные – надо сказать, очень грязные - вещи в стиралку, а ей отдал свою футболку и теплую рубашку. Где-то в глубине шкафа он нашел еще свои детские книжки, и они сидели до самой ночи, читая про девочку и слона.

Он читал, а сам напряженно слушал, не ищут ли ребенка, не кричат ли в подъезде «Катя», не плачет ли какая-нибудь женщина, потерявшая дочку.

Катя вела себя очень тихо и послушно. Почти не разговаривала, только если Свиридов спрашивал о чем-то в лоб, на вопросы о маме хмурилась, но не отвечала.

Он уложил ее на диване, достав из шкафа мамину подушку и одеяло. Когда она уснула, вышел в подъезд и позвонил в квартиру напротив.

- Кто там? – услышал он после долгого шуршания.

- Я ваш сосед, - ответил он. – Я нашел в подъезде маленькую девочку, и теперь пытаюсь найти ее родителей. Вы случайно не знаете что-нибудь?

Дверь открыли.

- Какую девочку?

- Говорит, что она Катя. Я незнаком с соседями, и не могу даже представить, откуда она.

- Может, позвонить в милицию?

- Она уже спит. Если что-то узнаете, сообщите мне, пожалуйста.

Мужчина закивал:

- Вы возвращайтесь домой, ребенок спит же один, мало ли. Я обойду всех соседей, поспрашиваю.

- Спасибо, - ответил Свиридов и вернулся домой. Он уже так давно не разговаривал с кем-то, кроме работы. И, пожалуй, никогда в жизни не звонил в чужие квартиры.

Он налил себе горького чаю и долго сидел на кухне, глядя в окно.

Меньше всего ему хотелось, чтобы родители Кати нашлись. Вот и жить бы так, вдвоем, много-много лет, он бы водил ее в школу, делал бы с ней уроки, по выходным они бы гуляли бы в парке и ездили за покупками. Он бы наряжал ее в самые красивые платья на свете и научился бы заплетать ей тугие косички. И накопил бы на море, и возил бы ее туда каждое лето, и смотрел бы, сидя на берегу, как она плещется в воде и хохочет.

Внезапно Катя заплакала. Он сорвался к ней со всех ног, подхватил на руки. Катя рыдала отчаянно, не открывая глаз и, кажется, не просыпаясь. Он качал ее на руках, шептал ей песенки, пытался разговаривать. Катя ничего не слышала, отбивалась изо всех сил и надрывно орала. И Свиридов, с трудом удерживая ее руки, был уже готов реветь с ней вместе, не зная, что еще делать. Проходя мимо полки, он увидел там своего поросенка – игрушку детства, с которой так и не смог расстаться, как с остальными. Подхватил и сунул орущей Кате в руки. Та внезапно и крепко обняла Пига, глубоко вдохнула и затихла. Свиридов устало рухнул на диван. Катя не просыпалась. Он переложил ее, укутал в одеяло. Посидел рядом. И ушел спать на кухонную кушетку. Так крепко и спокойно он не спал уже давно. И таким счастливым не просыпался тоже. Одно пугало – сегодня найдутся Катины родители. И заберут ее к себе. А он снова останется один. Без Кати.

Утром они пошли гулять. Свиридов надеялся (точнее, надеялся, что нет), что Катя узнает местность, и найдет свой дом, или кто-то узнает Катю и спросит, куда же она пропала, ведь мама там с ног сбилась в поисках ее.

Катя бодро и молча шагала рядом. Странная она была девочка – очень серьезная, с очень грустным лицом, тиха и послушна, и крайне малоразговорчива.

- Ты где обычно гуляешь? – спросил Свиридов. – Давай туда сходим? У тебя же, наверное, есть подружки на площадке?

Катя молча покачала головой.

- А в парке ты была когда-нибудь?

Снова молчаливое «нет».

- Просто вдруг тебя ищут, плачут, паникуют.

«Нет».

- Ну тогда пойдем просто кататься на качелях. Ты же любишь кататься на качелях?

Катя пожала плечами. Свиридов завел ее на ближайшую детскую площадку, где были большие качели на двоих, усадил ее, уселся рядом, раскачал немного. Катя угрюмо молчала. По лицу было понятно, что она терпит, а не получает удовольствие.

То ли вежливость мешала ей сказать «пойдем домой», то ли она думала, что Свиридов собирается бросить ее прямо здесь, на качелях, и вернуться в свою дурацкую одинокую жизнь?

Обратно пошли другой дорогой, чтобы зайти в магазин и купить что-нибудь на обед. Он и забыл, когда в последний раз обедал дома и варил что-то сложнее каши. Шли какими-то странными путями, мимо бараков, по бездорожью. Катя шагала спокойно и уверенно, и Свиридов послушно шел следом.

- Бабин дом, - сказала она вдруг. И он почувствовал, как напряглась ее ручка, увидел, как сощурились глаза и мелкая дрожь пробежала по телу.

- Хочешь зайти? – спросил он осторожно. Непонятно, что говорить и что делать. Как помочь и ничего не испортить при этом. Эгоистическое «хочу, чтоб Катя была рядом и только моя» куда-то делось. Важнее оказалось помочь, понять, спасти.

Катя замерла на пороге. Старый убитый барак, туалет, скорее всего на улице, деревянный пол в провалах. Она тут жила? Ходила в гости? Что за чудовищное место, как тут жить. Девочку уже просто трясло, как будто она увидела или вспомнила что-то ужасное. Свиридов поспешно содрал с себя куртку, подхватил Катю на руки, завернул ее в куртку и крепко обнял.

- Я. Тебя. Никому. Не отдам, - прошептал он ей в самое ухо. И Катя затихла. Людей вокруг не было. Они (точнее, Свиридов с Катей на руках) вошли в подъезд. Там было холодно и тихо. Он очень старался ни к чему не прикасаться, дышать вполсилы и повторять про себя, что через полчаса они с Катей будут дома, вымоют руки, умоются и будут сидеть на диване и доедать вчерашние мандарины, заедая собственное отвращение.

Дверь в конце длинного коридора была открыта.

- Нееет, - прошептала Катя едва слышно. – Нееет.

Свиридов обнял ее покрепче, чувствуя, как отваливаются руки и решительно шагнул вперед. Вернуться сюда еще раз он не сможет уж точно, значит, нужно все сделать сейчас.

В грязной комнате, на старом разваленном диване, среди каких-то тряпок лежала старуха. Она явно была мертва. Видимо, именно этот ужас смерти выгнал вчера вечером девочку из дома и понес куда глаза глядят, и принес ему на счастье.

- Хочешь отсюда что-то забрать? – спросил он тихо.

Катя отрицательно замотала головой. Впрочем, забирать тут было совершенно нечего.

Они вышли обратно на солнышко, и несколько минут просто стояли и глубоко дышали.

Из дома он позвонил в милицию и обо всем рассказал.

А пока чистил картошку, мучительно вспоминал весь свой потерянный круг общения, ведь там же были какие-то люди, связанные с опекой. Надо было думать, как легально забрать Катю себе. Аист принес. Нельзя отдавать. Это его девочка.

Квартира 39

Каждое утро, спускаясь по лестнице на работу, он встречал ее. Огромную собаку. На редкость отвратительного вида. Ничего более дурацкого он никогда не видел. Лохматая, нелепая, непропорциональная, огромная, со слюнявой мордой, медленно передвигающая лапами, этакий комок ужаса. Пса всегда сопровождал кто-то, но все внимание Ивана сосредотачивалось на собаке, он глаз от нее отвести не мог.

Лишь спустя пару месяцев он понял, что с собакой всегда гуляла одна и та же женщина. Лет на десять младше него самого, невысокая и какая-то… побитая. Собака и та выглядела увереннее и счастливее, чем эта дама. Иван никогда не обращал внимания на то, во что одеты люди, он всегда смотрел в глаза. Глаза у нее были бездонными, но очень печальными. А вот одета она была так, как будто оделась в эти вещи лет пятнадцать назад, да так и не снимала, разве что ради стирки. И если уж это бросилось в глаза Ивану, значит, все действительно было очень заметно.

Сам того не заметив, Иван начал с ней здороваться. Ну просто глупо было широко улыбаться собаке и не обращать внимания на женщину. Та молча и как-то испуганно кивала в ответ. Вот и все общение.

Однажды он не встретил их на лестнице. Удивился, взглянул на часы – все по расписанию, он вовремя.

Собака лежала на улице, почти около подъездной двери, а женщина сидела на коленях рядом с ней и безмолвные слезы катились по щекам. Из пасти собаки шла пена.

- Что случилось? – Иван кинулся к ней раньше, чем успел понять, что делает.

- Что-то нашел на улице, проглотила, я не успела, а он прошел сто метров и упал. Надо срочно к врачу, но как? Я хотела вызвать такси, но кто его возьмет в салон, такого, - для человека в такой ситуации она отлично формулировала мысли.

- Поехали! – Иван метнулся к своей машине, совсем забыв, что на работе строго следят за опозданиями и что он, уже пенсионер по возрасту, теперь будет в группе риска на увольнение за любой свой косяк. Но перед ним сейчас была уродливая псина с мордой в пене и странная тетка с огромными зареванными глазами, и работа как-то отошла на второй план. Они затолкали собаку на заднее сиденье, та слабела на глазах и рванули в ветеринарку. У женщины тряслись руки. Она слабым голосом говорила дорогу (сейчас направо, вон около синего дома налево) и смотрела вперед, кусая губы.

- Как вас зовут? – спросил Иван, пока парковался у входа в поликлинику.

- Есения, - ответила она и вытерла ладоши о свою габардиновую юбку. – А его - Алтай. Папа умер и оставил мне ребенка. Так и живем. Жили.

Иван ощутил ее судорогу, как свою, вздрогнул, заглушил мотор, выскочил из машины, открыл заднюю дверь, подхватил обмякшее тело Алтая и пошел с ним к крыльцу ветеринарки.

Их, конечно же, сразу приняли, собаку утащили в кабинет, положили на стол, поставили капельницы, взяли анализы… Иван смотрел, как вокруг этого чудища клубится жизнь, и думал о том, какой же Алтай счастливый. Его любят. О нем заботятся. Он не одинок. И Есения благодаря ему тоже не одинока.

Та сидела, бледна и большеглаза, на диванчике в коридоре. И смотрела куда-то вперед, ничего не видя.

- Все будет хорошо, - ободряюще сказал ей Иван.

- У меня нет денег, - ответила она тихо. – Мы выходили из дома на прогулку, я ничего с собой не взяла. И я боюсь представить, сколько это все будет стоить. Но я разберусь, кредит возьму, если что. Но сейчас – мы тут. А деньги дома.

- Разберемся, - неопределенно ответил Иван. Он тоже не знал, сколько это будет стоить.

Через полчаса к ним вышел врач.

- Алтай борец, - сказал он. – Теперь уже все точно будет хорошо, но ему придется побыть тут. Хотя бы до вечера. Вы можете идти домой, позвоните после пяти, я скажу, когда его забирать.

- А деньги? – спросил уже Иван. Время до пяти есть, если запасов не хватит, он найдет, знать бы, сколько.

- Деньги? Ну пойдемте в кассу, примерно прикинем, во сколько это встанет. Оплачивать в любом случае только тогда, когда будете забирать.

Они вышли на крыльцо. Дул теплый летний ветер, который не пах лекарствами и болью.

- Я отвезу вас домой и поеду на работу, - сказал Иван. – И дам вам номер своего телефона, позвоните мне, как только что-то будет известно. Может быть, заберу его сам, по дороге домой, чтоб не кататься туда-сюда.

- Я не знаю, как вас благодарить, - тихо сказала Есения. – И не знаю, как я буду с вами расплачиваться за все то, что вы для меня сделали сегодня.

- Я не для вас, - мгновенно покраснев, ответил Иван. Неужели я еще не разучился краснеть? – Я для Алтая.

- Алтай мой, - упрямо ответила она. – А вы потратили все утро на его спасение. Что бы я без вас делала? Спасибо вам огромное.

Иван вел себя, как школьник, который в первый раз в жизни подарил девочке цветочек. Казалось бы, старый дядька, что ты краснеешь, как детсадовец.

- Вы обязательно мне позвоните, - попросил он, высаживая ее около дома. – Не геройствуйте. Алтай не доберется пешком, а ни один таксист вас не возьмет. Да и денег лишних, как я понимаю, у вас нет.

- Спасибо, - едва слышно прошептала Есения и вышла из машины. Дома, без Алтая, дома было просто ужасно. И она так и просидела эти долгие часы на диване, глядя перед собой. Она так давно не оставалась совсем одна.

Иван пришел на работу на три часа позже.

- Возил собаку в больницу, отравилась на улице, - объяснил он коротко.

- У вас есть собака? Мы думали, вы совсем один.

- Не один я, - ответил Иван. – Меня очень много.

Вечером после работы он забрал Алтая из клиники. Тот сначала не хотел идти, еще бы, незнакомый дядька, но Иван сказал ему:

- Бессовестная ты скотина, я полгода с тобой здороваюсь в подъезде, а ты не признаешь? - и Алтай дал застегнуть на себе ошейник и пошел следом за ним.

Иван заплатил за лечение, взял листок с рекомендациями и они поехали домой. Есения ждала их у подъезда, она ходила туда-сюда эти три метра, как привязанный к ручке двери пес.

- Давно ждете? – спросил Иван, чтобы что-то сказать.

- Ну как вам позвонила, так и вышла.

Есения присела около Алтая и начала гладить его лохматую голову, обнимать, целовать его мокрый нос, и глаза ее стали влажными.

- Я не могу без него. Оказывается, я совсем без него не могу. Я его терпела, папин же, он бесил, всюду шерсть и слюни, ест неаккуратно, а оказывается… мой маленький мальчик…

Они ушли. Алтай жался к ее ногам, мог бы, наверное, залезть на руки, если бы был поменьше. Или если бы Есения была побольше.

Странно, она не сказала ему спасибо, а Иван не обиделся. Точнее, он просто не обратил на это внимания. Алтай спасен, он будет жить. Бешеный день, полный нервов и слез, подходит к концу. Как же хочется скорее добраться до дому и лечь. Просто лечь. А Есении еще гулять вечером, может быть, выйти к ним и побыть рядом? Да нет, это успеется. Сегодня – только лечь. Как же давит в груди. Не в его возрасте такие стрессы.

Он поднялся в свою квартиру.

Поставил чайник на огонь. Разбил яйца на сковородку. Как же ужасно быть одному весь вечер. Каждый вечер. Перекусить и лечь, во сне не так одиноко?

Он попытался представить, как Есения сейчас сидит на диванчике, таком же древнем, как ее одежда, читает книгу, а на ее коленках лежит морда Алтая, и он смотрит на нее влюбленными глазами, и плевать он хотел и на диван, и на одежду, и на всю ее неказистость. Ему нужна только она, Есения, на всю его оставшуюся жизнь. На всю жизнь.

А что нужно мне?

Он лег рано, а утром проснулся раньше будильника, как будто кто-то большой лежит у него на груди и не дает вдохнуть. Он встал, пошел в ванную, но упал в коридоре, как будто получил удар по голове.

- Вот и все, - подумал он мрачно. – Хорошо, что напоследок я успел сделать доброе дело. Там зачтется.

На этой мысли он и отключился.

Есения с Алтаем спускались со своего пятого этажа. Есения с ужасом подумала, что вчера не поблагодарила Ивана, не отдала ему деньги за лечение и вообще ушла молча, не в силах надышаться своим счастьем.

- Вот бессовестная, - подумала она. – Ну ничего, пойдем обратно, встретим его и я обязательно скажу спасибо, и в гости его позовем даже.

Алтай, проходя мимо квартиры на третьем этаже, вдруг стал неистово лаять и кидаться на дверь. Увидев, что бестолковая Есения ничего не понимает, начал выть и царапать двери.

Иван точно должен быть дома. Он выходит из квартиры им навстречу через 25 минут, когда они уже возвращаются наверх. Значит, что-то случилось. Она вдохнула, преодолев всю свою стеснительность и начала звонить соседям по площадке.

- Кажется, вашему соседу плохо, - сказала она, когда двери открылись сразу в трех квартирах одновременно. – Алтай обычно так себя не ведет. Может быть, у вас случайно есть ключи от его квартиры?

Удивительное дело. Ключи нашлись. Когда-то Иван уезжал на неделю и оставлял ключи одному из соседей, и так и не забрал, забыл. Дверь открыли. Алтай заходился от нетерпения и ворвался в квартиру первым. Иван лежал в коридоре. Алтай кинулся лизать его лицо, и тот ответил ему едва заметной гримасой.

Скорая (снова чудо) приехала через пять минут, Ивану вкололи укол и на носилках унесли в машину.

- Куда его? – спросила Есения вслед.

- В городскую, - ответил врач. – Видимо, в реанимацию.

- Скажите, что все будет хорошо, - попросила Есения, с трудомудерживая Алтая, который рвался на помощь.

- Не скажу, - ответил врач. – Даже самый лучший исход далеко не самый лучший. Пока у нас цель довезти живым.

Иван открыл глаза, и первое, что он увидел, была Есения.

- Как хорошо, что я вас дождалась, - сказала она и облегченно улыбнулась. – Вы в больнице, все хорошо.

- Давно я тут? – хрипло спросил Иван.

- Две недели, - ответила она. – Но теперь уже точно все будет хорошо. Алтай передает вам привет. Спасителю от спасителя.

Квартира 36

Олег стоял посреди разоренной квартиры. Все черное. Ничего не осталось, от мебели – черные дровишки, все вокруг черно, и пол, и стены, и потолок, свисающий темными клочьями, летает пепел и ужасно пахнет гарью. Как будто он стоит внутри шашлычницы, даже окна закоптились. Через них хорошо на затмение смотреть. Затмение – это когда средь бела дня, когда ничто не предвещало, становится темно. Совсем темно. И сейчас этого уже никто не боится, все знают, что скоро солнце вернется и все снова будет, как всегда.

А в его жизни это затмение, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Светло больше не будет.

Славик был добрым и улыбчивым мальчиком. Мамино и папино солнышко. Любимец всех воспитателей и учителей. Его даже «Славой» никто не называл, только «Славик». Олег любил сидеть около его кроватки, когда тот спал и любоваться на своего сладкого мальчика. Любил гулять с ним по выходным и видеть, как улыбаются ему прохожие в парке. В автобусах Славик умудрялся завести разговор с любым соседом, причем через пять минут болтал уже не Славик, а собеседник. А его сын слушал, кивал, улыбался, качал головой, отпуская лишь короткие реплики. Психологи называют это «активным слушанием», долго этому учат, а Славик освоил его совершенно интуитивно.

Шаги в коридоре. Олег вздрогнул. Кто там? Наверное, надо было закрыть дверь, но какой смысл, что тут можно украсть, кроме угольков и золы. Незнакомая женщина в дверях.

- Я соседка, - стараясь быть и серьезной, и дружелюбной одновременно, сказала она. – Зашла спросить, не нужно ли чего, может быть, как-то помочь.

- А чем тут помочь, - хрипло ответил Олег, разведя руками. – Уже все. Все кончилось.

- Хотите чаю? – вдруг спросила она. Это было очень неожиданно. На самом деле больше всего Олегу хотелось лечь, уснуть и больше не проснуться. Никогда еще незнакомая женщина не предлагала ему чаю. И он, неожиданно сам для себя, кивнул и пошел за ней следом.

Чай пили со свежеиспеченым пирогом, и Олег в каком-то ужасе подумал, что домашний пирог он в последний раз ел, когда Славику было лет десять. Это был, наверное, какой-нибудь воскресный вечер, полный дел и забот, и вечером перед сном наконец все втроем уселись пить чай с Таниными пирогами. Она почти всегда пекла пироги по воскресеньям и тот, последний их пирог, как-то не сохранился в памяти. Никто же не знал, что он последний. Пирог и пирог, воскресенье и воскресенье, вместе и вместе, сколько еще будет этих пирогов, этих воскресений, этих вместе.

А потом была среда. И Таню сбила машина. И даже скорая успела, и приехать, и привезти. И уже в больнице от всей этой невыносимой боли остановилось сердце. Оно у нее всегда было слабовато, и это был повод для такого домашнего юмора и беспокойства одновременно - маму бережем, маму не волнуем, сынок, не беси маму своим бандитским прикидом, ты во двор или грабить банк?

А Олег и Славик, как всегда по средам, пошли встречать ее на остановку, и долго ждали с автобуса, не понимая, что могло случиться. И ведь ничего не екнуло, сердце не подсказало. Домой вернулись замерзшие и кинулись ставить чайник – и согреться, и Таню горячим встретить.

И из больницы наконец до них дозвонились, и сразу стало жарко. И темно. И страшно.

Олег совсем не помнил следующие пару лет. Наверное, он ел, спал, ходил на работу, общался с сыном. Ну как-то же жил. И сына растил. Наверное, они разговаривали, куда-то ходили, что-то делали. Никто им не помогал, справлялись сами. Как? Он не помнил.

Первое внятное воспоминание – звонок директора школы.

- Ваш сын на уроке потерял сознание, мы вызвали скорую, при нем нашли какие-то странные таблетки. Скорая увезла в больницу, сказали наркотическая кома. Я понимаю, вы ошарашены. Из больницы позвонят, наверное. Но надо ехать. Вам в тринадцатую, скорая сказала, там хорошая наркология.

Олег, оглушенный, стоял около телефона. Руки отяжелели и повисли. Ноги – как будто по гире к каждой. Надо собрать вещи в больницу, смену белья, зубную щетку, тапки, кружку…

Надо хотя бы сдвинуться с места. Только как.

Олег вздрогнул и вернулся в реальность.

Ароматный чай со смородиновым листом, яблочный пирог, малиновое варенье, уютная кухонька. Дом.

От Славиной кухни целым остался только самый дальний угол у окна. Ярко-желтая тумба и белый стенной шкаф. Кусочки прежней жизни.

- Спасибо вам большое за пирог и чай, - наконец сказал Олег и встал. – Мне стало легче.

- Возьмите кусок. Или сами вечером съедите, или Славе возьмите. Как он?

- Слава в больнице. 40% ожогов. Жить будет. Точнее, от ожогов не умрет.

Олег даже закрыл дверь на замок и пошел к себе домой. Один. Совсем один. После Таниной смерти прошло уже двадцать лет. Сначала он совсем не жил. А потом зажил на полную катушку, вытаскивая Славика из вот этого всего. И там было совсем не до женщин. И не до жизни. Контроль, дружелюбие, врачи, клиники, лагеря, реабилитация, психологи, контроль, дружелюбие, смена школы, панические поиски колледжа, чтоб там было строго, но мягко, дружелюбие, контроль.… Собственная жизнь кончилась совсем.

Двенадцатилетнего Славика можно было понять. И Олегу было в чем себя обвинять. Утонув в своем горе, он бросил сына одного, хотя его горе было ничуть не меньше, оставил его и без матери, и без отца. Куда было податься. Конечно, в тот мир, где рады таким несчастненьким. Дадут таблеточку и тебе на час или два станет не так невыносимо жить. Олегу бы в то время предложили такую таблеточку, он бы сразу купил оптовую партию.

А в тот вечер он сидел у дверей реанимации, и понимал, что не может ни молиться, ни надеяться, ни дышать толком. Просто ждать. Глядя в серую стену напротив. Узор, который образовывали трещины этой стены, потом вставал у него перед глазами каждый раз, когда он попадал в трудную ситуацию.

Дома на диване лежала внучкина кукла. Ксюшка оставила ее тут, когда они с Верой приходили в гости в последний раз две недели назад.

Молодец Вера. Она должна была бы ненавидеть его, Олега, породившего такое исчадие ада, сломавшее жизнь и ей, и ребенку. А она регулярно приводит дочку в гости, пьет с ним чай, разрешает водить внучку в парк и даже пару раз оставляла их вдвоем.

Славик при этом у нее заблокирован даже в телефоне. И где они живут, он не знает.

Как Олег радовался, когда сын привел Веру в дом. Как он хлопотал на кухне все утро, готовя хоть что-то, похожее на угощение. Как подпрыгнул чуть не до потолка, когда услышал мрачное «Вера ждет ребенка, поэтому никакой пышной свадьбы мы не планируем, распишемся тихо».

Вера, в отличие от Славы, была совершенно не в восторге от ситуации. Она мрачно смотрела и на Славу, и на Олега, и, кажется, на всю свою будущую жизнь. Спросить у нее, как так случилось, Олег, конечно же, не решался. Это было где-то совсем за гранью приличий. И малодушно радовался, что вот теперь они с Верой будут контролировать Славу вместе, что у того будет семья, как у настоящего взрослого ответственного человека, и все наконец пойдет хорошо. Он сможет выдохнуть. Заслужил же он за эти годы если не счастье, то хотя бы относительный покой.

Он взял ипотеку, купил им квартиру, пусть и не очень большую и не новую, но настоящую самостоятельную квартиру, чтоб не мучилась Вера с чужим мужиком в доме, чтоб вела собственный дом, строила свой уют, заставляла Славика быть хозяином.

Славик и правда стал хозяином. Увлекся домом, ухаживал за беременной Верой. Было видно, что безумной любви между ними нет и никогда и не было, но Олег радовался тому, что мальчик сразу взял на себя всю ответственность, не отказывался от ребенка и официального оформления отношений. А вдруг теперь все прошлое закончится и наступит прекрасное настоящее.

Вера с некоторой обреченностью занялась обустройством дома. Ярко-желтая кухня – ее фантазия, кусочек солнца в малорадостной жизни. Она любила проводить там время, даже когда не готовила. Остальное в доме было обычным, скучным, традиционным.

Родившаяся Ксюшка увлекла Славика в глубины отцовства – он ходил на работу, но все свое свободное время проводил с дочкой, гулял, ухаживал, кормил, варил ей кашки и перетирал пюрешки, читал ей, годовалой, книжки, водил в поликлинику на осмотры. Наверное, Вере завидовали ее замотанные материнством приятельницы. Олег старался не лезть в их жизнь. Они иногда приходили к нему в гости, то втроем, то вдвоем, и все разговоры Славы были только о дочери.

Олег даже начал выдыхать и думать, что все плохое в их жизни закончилось. Можно быть собой, можно ослабить контроль, можно выдохнуть – он смог, он справился. Они справились.

Ксюше было почти три года, когда на детской площадке она свалилась с горки. Перевесилась внезапно через перила и полетела вниз, ударилась спиной о валявшийся там игрушечный самосвал, головой о ступеньку горки... Славик стоял в метре от нее. Да, это была случайность, да, никто не виноват, да, это могло случился, даже если бы он держал ее за руку. Скорая, реанимация, истерики, месяц бесконечного кошмара… и Славик, который это все не перенес, вернувшись туда, откуда Олег так мучительно вытаскивал его долгие годы. Он не смог простить себе то, в чем его никто и не винил.

Вера боролась. Жалко было оставлять устроенный быт, свою желтую кухоньку, вчерашнего Славика, который дышал Ксюшей и готов был умереть за нее.

Но через полгода она сдалась. Молча собрала вещи, свои и дочкины, расплакалась на кухне и уехала. Сначала на родительскую дачу, потом сняла маленькую и убитую квартирку. Олег ходил, уговаривал вернуться в квартиру – она твоя и Ксюшина, его я заберу себе, живите, как люди. Звал к себе. Вера на все качала головой. Все решено. И все бессмысленно.

Славик очнулся через месяц после ее ухода. Стал искать. Не нашел. Вера запретила Олегу рассказывать, где она. Не умоляла, не упрашивала, просто сказала «если он узнает, где мы, мы сумеем уехать так, что вы нас тоже не найдете. Надеюсь, понятно?». Олегу было понятно.

Вопросов «неужели не жалко» он не задавал. Ему да, было жалко. Но он отец, а Вера – жертва обстоятельств. И Ксюше расти в этих качелях было не нужно. Она почти полностью оправилась от своих травм, осталась легкая хромота и частые головные боли. Вера - сама крайне малоэмоциональная – научила и дочь сохранять невозмутимость в любых ситуациях. Жили они дружно, Вера работала из дома, в садик дочь водить боялась, но гулять они ходили часто, и почти каждые выходные уезжали за город в короткие путешествия.

Славик пытался лечиться. Говорил, что легко бросит, если надо, и даже держался по несколько дней, и в такие дни орал на Олега, чтобы тот отвел его к Вере и Ксюше, без которой жить не мог. Олег проявлял твердость.

И вот в итоге – было ли это в припадке отчаяния или под влиянием очередной порции счастья он устроил поджог. Олегу позвонила соседка, та самая, что сегодня поила его чаем. Потушили быстро. Точнее, все сгорело настолько, что тушить было уже нечего.

Славик висел с балкона и кричал что-то о бессмысленности жизни. Пожарные и полиция, стоя внутри, уговаривали его вернутся в эту жизнь, к ним. Олег, подходя к дому, подумал, что вот если сейчас он бросится вниз – будет плохо, у него не будет больше сына, и вообще никого и ничего не будет в этой жизни, но этот многолетний кошмар закончится.

Он вздрогнул, запретил себе думать об этом и поспешил к подъезду. Соседи молча расступились. В квартиру его не пустили, а через полчаса на носилках вынесли оттуда обессиленного Славика, полуголого, в кровавых подтеках, с сожжеными волосами – такой маленький, такой несчастный. Олегу захотелось упасть на колени перед этими носилками, завыть в голос, начать звать Славика, Таню, все их счастливое время… Но он стоял, окаменевший и смотрел вслед людям, которые уносили его сына. Он убрал, как смог, воду, чтоб не затопило соседей, закрыл дверь на ключ, хотя смысла в этом было очень мало, и ушел домой.

Вере звонить не стал. Что бы он ей сказал? Он навещал Славика в больнице, привозил нужное, молчал, сидя рядом. Славик тоже молчал. Бинты, мази, капельницы, волдыри, кровавые ямы на коже – и тихий, тихий его мальчик. Хотелось, конечно, начать ему выговаривать, как в детстве. Но смысла в этом не было ни тогда, ни сейчас. Если бы не работа, Олег бы плакал, наверное, как маленький мальчик, но на работе очень удачно случился цейтнот, и вечером сил на слезы не оставалось.

Вера позвонила на пятый день и спросила разрешение зайти.

- Мы с Ксюшей испекли пирог, - сказала она, - и хотим угостить деда.

- Приходите, конечно, - ответил Олег. Соскучился и по внучке, и по Вере, которую – тайком, про себя – называл дочкой. Дочкой, которой у них с Таней так и не было.

Вера с пирогом, Ксюшка с букетом полевых ромашек – много ли надо уставшему от горя человеку. Он ушел в ванную и минут пять ревел, как девчонка, с удивлением ощущая облегчение. Ксюша кинулась ему на шею:

- Деда, деда, что случилось?

- Все хорошо, внученька, идем есть пирог.

Если сильно напрячь фантазию, можно было подумать, что все как тогда, в Славином детстве – чай, пирог, семья за столом. Ксюша убежала к своей кукле, а Олег не выдержал, рассказал Вере все. А кому еще? Больше у него никого не было.

- Жить там нельзя, выгорело все. Когда его выпишут из больницы, заберу его себе. Буду присматривать. А там, в квартире, будем делать ремонт. Непонятно, чьими силами и на какие деньги, но подумаем об этом потом.

- Можно я сегодня к нему схожу? – вдруг спросила Вера. – Посидите с Ксюшей?

От неожиданности Олег опрокинул чашку себе на колени.

- Конечно, дочка, - сказал он хрипло. – Сходи.

Квартира 27

О том, что у Кати ребёнок, Егор узнал на третьем свидании. Узнал - и пропал на месяц. Детей он не хотел даже своих, что уж говорить про чужих. Дети - это ответственность, это заботы, это капризы, это "твоё сердце живет вне твоего тела". Зачем? Сейчас он может жить свободно, самостоятельно регулировать свой режим, свой бюджет, наконец. Купить себе дорогую приблуду сразу после зарплаты и потом две недели входить в ритм, питаясь макаронами с томатной пастой. С ребенком это не пройдет. Да и вообще, в его слегка бестолковой жизни и идеально обустроенной квартире для детей просто не было места.

Они сидели в кафе, и Егор спросил, когда они увидятся снова. Может быть, вот в субботу?

- В субботу нет, - ответила Катя, размешивая сахар в кофе. - У сына день рождения, ему семь, у нас с ним большой план на этот день. Да и в воскресенье тоже.

Егор так изменился в лице, что Катя испугалась, посмотрела, что там, у неё за спиной, не привидение ли.

Потом поняла. Положила ложечку, взглянула на Егора.

- Я не строю никаких матримониальных планов, - сказала она спокойно. - И вешать на тебя мелкого не собиралась уж точно. Мне с тобой интересно. Ты вообще такой, классный, я и не думала, что бывают такие. Но ребенок всегда был и будет на первом месте. И я пойму, если тебе это не понравится.

Егор залился краской. Допивали кофе они молча, а когда уже садились в машину, он вдруг попросил подождать немного, сорвался с места и куда-то убежал.

Это для Кати куда-то. Сам он понесся во вполне конкретное место, в большой детский магазин тут же, в ТЦ. Схватил, не рассматривая цены, огромную коробку с конструктором (привет, макароны с томатом) и вручил Кате.

- Зачем? - оторопела она.

- Внезапный порыв, - улыбнулся Егор. - Он тебя ни к чему не обязывает, даже не думай.

Егор довёз Катю до дома и сказал, глядя в сторону:

- Я думаю, у нас могло бы быть все серьёзно. Мне давно никто не нравился так, как ты, правда. Но становится папой, а тем более отчимом, я не готов, у самого ещё пацанство в голове. Прости, Катя.

- Зато честно, - ответила Катя и даже улыбнулась, заперев близкие слезы на три замка. - Спасибо, Егор, прощай.

Она вышла, не взяв коробку, но Егор выскочил следом, сказал что-то типа "Это другое, умоляю, возьми, да и не тебе это", сел обратно в машину и рванул с места.

Катя сказала себе "ночью поплачешь" и поспешила домой. Ваня конструктору обрадовался и немного не поверил. Весь вечер они с Катей возились, собирая замок и его окрестности, и даже забыли про вечернюю чайную церемонию - лет с четырёх они каждый вечер, перед сном, уже в пижамах, пили чай за маленьким столиком в детской, на соседние стулья сажали большие игрушки, то медведя с белкой, а то и самосвал с трансформером. В этот день всё пошло не так, и когда посмотрели на часы, чай уже решили не пить.

И плакать Катя передумала. Ну да, не позвонил больше, но что ж теперь, значит, это не Он. Да и молодец Егор, не стал притворяться, а всё чётко объяснил. Лучше сейчас, чем через год.

Егор не писал, она тоже. Вроде как вот он, на расстоянии вытянутой руки, был онлайн 10 минут назад. А как он теперь далеко. Первый парень, который показался ей достойным.

Был август, и это тоже спасало от слез и отчаяния - через месяц Ване в школу, а у них ничего не готово. Покупки, примерки, перестановки мебели, всякие там режимы дня, последнее дыхание лета... некогда. Потом потоскую, долгими, так сказать, зимними вечерами.

А Егор месяц сходил с ума. Катя ему снилась, всё время какая-то деловитая, убегающая, далёкая. Катя виделась ему наяву - в каждой малопохожей девушке видел её лёгкие движения, пушистые волосы, разворот плеч.

Ребёнок, каким бы он там ни был, уже перестал казаться обузой, и вообще, почему "не готов стать отцом", он и не будет отцом, у мальчика есть отец... наверное. И есть мать. А он ему будет просто Егором.

Если, конечно, Катя уже не нашла себе другого. А как ему тогда жить? Без Кати и этого неизвестного мальчишки? Интересно, обрадовался ли он конструктору?

Писать он забоялся. Вдруг не ответит. Или ответит не так, как он ждёт. Лучше уж так, лицо к лицу, и всё будет ясно.

Первого сентября, прикинув расписание линеек в соседних школах, Егор к 11 утра приехал к Катиному подъезду с букетом ромашек. Настроился на долгое ожидание, но Катя и мальчик появились уже через полчаса. Егор выскочил навстречу - и замер. Минута тишины. Его глаза и её глаза. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ка-тя.

- Я дурак, - сказал он наконец. - Самый глупый на свете дурак. Прости.

Катя смотрела на него своими серыми глазами, пока в них не показались слезинки. Потом ("вечером поплачешь") сказала, проглотив комок:

- Пойдём пить чай с тортом. Иван у нас сегодня первоклассник! И мы потом собирались в парк.

- Возьмите меня, - попросил Егор у Вани. - Я - Егор, будем знакомы. Мне очень хочется дружить с тобой и твоей мамой. Можно мне с вами?

- Ну..., - ответил Ваня серьёзно. - Если и правда очень хочется, то пойдём с нами. После чая.

Ну и как-то всё потихоньку сладилось. Ваня не докучал, спокойно отпускал маму гулять без него, пару раз Егор сам звал его с ними - кататься на лошадях и на экскурсию в дендропарк. Катя старалась уменьшить "количество" Егора в Ваниной жизни, боялась, что тот привяжется, а потом будет тосковать. В длительные отношения она верить не хотела.

Но Егор уже знал - от Вани - что живут они тут совсем одни, у мамы есть подружки, с работы, её родители живут в другом городе, а папу своего он никогда не видел, и говорить про него Катя отказывается.

До нового года оставалась неделя. Егор уговаривал Катю выехать на праздники хоть на пару дней, втроём, туда, где лыжи, коньки, снег, солнце. Катя стеснялась. По десятку причин.

Стрелки часов медленно двигались к полудню, Егор тонул в рабочих процессах, перед праздниками навалилось, как вдруг зазвонил телефон. Катя. Странно. Они не звонили друг другу почти никогда, да и списывались, если не встречались, только вечером.

- Катюш, мне некогда...

- Это не Катя, - сказал незнакомый мужской голос. - Я врач скорой. Мы везём её с аварии в тринадцатую больницу. Она без сознания. Пока была в себе, кричала "Ваня, Ваня, Егору скажите, Ваня". Я нашёл ваш номер, вот звоню.

Егор почувствовал, как ослабли ноги и похолодели руки.

- Алло, Егор, вы слышите?

- Да, я всё понял, - голосом говорящего светофора произнёс Егор и повесил трубку.

Хотелось кричать и плакать, разбить что-нибудь кулаком, завыть, на худой конец. Но внутренний голос заговорил Катиными словами "потом поплачешь, сейчас некогда".

И истерика выключилась. Даже "а если она..." куда-то делось. Где-то внутри включился режим этого самого говорящего светофора. Есть программа, будем действовать по программе, а там разберёмся.

Сначала нужно забрать Ваню со школы. Что-то наврать ему про мать. Отвести его домой, собрать её вещи и поехать в больницу. Врач умница, в трёх словах рассказал всё самое главное.

С работы отпустили на два часа. Он успеет, он справится.

Ваня очень удивился Егору.

- А мама? – спросил он сразу же.

- Мама немного приболела, ее положили в больницу, но она позвонила мне. И мы с тобой, кажется, какое-то время поживем вместе. Как думаешь, получится?

Ваня не заплакал, не закричал, как боялся Егор. Он только сжался, стал меньше ростом.

- Я еще никогда не спал без мамы, - сказал он серьезно. – Я не знаю, получится или нет. Но надо же постараться, правильно?

Дома в холодильнике Егор нашел суп, погрел, накормил мальчика, потом они пошли собирать вещи для Кати. Было немного жутковато возиться в Катиных вещах, как в своих собственных.

Но «надо же постараться, правильно?»

Ваня без возражений остался дома, когда Егор поехал отвозить вещи. В реанимацию его не пустили, попросили привезти памперсы.

Его великолепная Катя – в памперсах. Боже, да лишь бы выкарабкалась, он сам будет менять ей эти самые памперсы столько, сколько нужно.

Это был самый тихий вечер в его жизни. И в Ваниной, кажется, тоже. Хорошо, что до каникул оставалась пара дней, и можно было не возиться с уроками и прочим. Они сидели в тишине кухни, пили чай и говорили друг другу «все будет хорошо».

- А вот если я не пойду на утренник? – спросил Ваня, когда Егор пришел укрыть его одеялом. – Мне очень странно идти и радоваться, когда маме плохо.

- Вот знаешь, - задумчиво ответил Егор. – С одной стороны ты прав. С другой – маме не станет хуже от того, что ты немного порадуешься. А ты, может, немного отвлечешься. Когда у тебя утренник?

- Завтра. Ну вот представь, что я, как ни в чем не бывало, надену костюм зайчика и пойду прыгать у елки?

- Давай так. Мы с тобой придем в школу. Заберем подарок. За него все равно мама заплатила. Заглянем в зал, где елка. И дальше ты решишь. Но если ты уходишь, то пойдем ко мне на работу.

Ваня согласно кивнул и заснул.

А Егор стал думать, куда же пойти на новый год. Сначала представил, как он позвонит маме и расскажет ей, что придет к ней в гости с сыном.

И как громко и какие слова будет кричать, тоже представил.

Семьи с детьми… он их всегда избегал, встречался с женатыми друзьями на нейтральной территории, а детей он всегда не очень любил. Противные они, дети. А вот Ваня – он какой-то свой, родной мальчик.

На утренник Ваня в итоге не остался. И Егор повел его себе на работу. Там все сделали вид, что не удивились. Потом – к себе домой, за своими вещами. Потом они поели в кафе и пошли домой.

- А как вы с мамой обычно встречаете новый год?

- Мы обычно набираем большой термос сладкого чая, накладываем в мои карманы конфет, а в ее – мандаринов и идем гулять. Елка тут недалеко, и людей много, и вообще интересно.

- - Слушай, это же отличная идея. Так и сделаем, наверное.

- А ты будешь встречать новый год со мной? Зачем ты вообще со мной возишься, Егор? Я же для тебя никто.

- Ты для меня Ваня. Хороший мой приятель. И сын женщины, которую я люблю.

Сказал – и замер. Кате он такого еще не говорил. Он и себе такого не говорил, собственно.

Зазвонил телефон. Катю перевели из операции в палату и к ней можно прийти.

Ваня кинулся Егору на шею и громко и облегченно заревел.

Квартира 15

Одиночество бесит и давит. Одиночество душит. Одиночество. Никого вокруг, только стены. Они тоже давят. Мироздание придумало фриланс и онлайн как способ не выходить из дома. Все, в том числе и Артем, были очень рады – можно зарабатывать, не выходя из дома, что может быть лучше.

А еще онлайн избавил его от противных коллег, от необходимости с ними общаться, здороваться, принимать участие в вечеринках. Целый год Артем ликовал. Каждое утро начиналось с восторга – не нужно одеваться, толкаться в транспорте, необязательно завтракать именно утром, перед работой, не нужно здороваться направо и налево, проходя по коридорам. Даже в туалет можно ходить в свой собственный, уютный, с карандашиком и кроссвордами на полочке.

Через год ему стало не хватать общения. Через полтора одиночество из подарка стало проклятием.

И как-то вдруг, резко, захотелось семью. Чтоб утренние сборы в школу, садик и на работу, чтоб молочная каша убежала, потому что папа заплетал косы дочке, чтоб мама долго красилась перед зеркалом и сын стоял рядом, открыв рот, чтоб вечером велосипеды и поспешный ужин, потому что стишок забыли выучить, а завтра спросят, и чтоб клеить поделку из в панике набранных шишек…

Так жили его соседи. его коллеги, и когда он смотрел на эту их мышиную возню, всегда радовался, что это не его история. Он – свободный дикий волк, а не вот это все.

Видимо, вырос. Только вырос как-то зря, потому что никакой семьи не предвиделось. Ну не в транспорте же знакомиться, тем более что в транспорте он давно не ездил. Сначала он ввязался в несколько поездок выходного дня – и поездить, и сменить картинку, и познакомиться с людьми. Люди, однако, ожидаемо раздражали, знакомиться с матримониальной точки зрения было не с кем – были или семьи с детьми, или подружки стайками или парочки, занятые друг другом.

На семьи, впрочем, он продолжал смотреть с завистью. Даже если дети не слушались, а родители не были добрыми и понимающими – все равно им было хорошо вместе. Он представлял, как они придут домой в воскресенье, начнут собираться на завтра, как вон тот мальчик кинется скорее к своим машинкам, которые не видел два дня, а девочка начнет перебирать платьишки, а женщина поставит на стол конфетницу и позовет мужа попить чаю в тишине… нет, ему не нравилась чья-то жена, и он никогда не представлял хоть одну из них своей. И детей он не особо любил, прямо скажем. Но как-то была в голове уверенность, что своих он полюбит. И в огонь, и в воду за них пойдет. Как и за жену. Только нет их, ни жены, ни семьи, ни детей. Один.

Потихоньку зависть к этим людям настолько задушила его, что от шестой поездки Артем отказался.

На сайт знакомств он пришел уверенный, что его счастье где-то тут. Это другим мужикам «от женщин надо только одно, и желательно бесплатно», поэтому на их фоне он был готов выгодно выделяться, ведь ему нужна жена, семья, домашний очаг.

Разочарование было еще серьезнее, чем от поездок. Артем даже начал разглядывать себя в зеркало – вроде не урод, обычный молодой человек, достаточно подтянутый и даже немного приятный. И собеседник он уж не совсем никакой, может говорить на разные темы, и в кафе приглашал и уж конечно не позволял им за себя платить. Но – все это не цепляло, ни в одной из девушек он не видел той самой, которая будет краситься у зеркала и учить стишок с их сыном.

Кажется, он нравился девушкам. По крайней мере, они вели себя так, чтобы понравиться ему. Прически, макияж, томный взгляд, грудной голос… Не оно. Артем сам ругал себя вечерами, когда, проводив даму домой, возвращался к себе. Сравнивал себя с Татьяной Лариной - «ты как вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала…», объяснял себе же, что идеалов не бывает, и надо брать, что есть. Тем более, что это «что есть» прям само шло в руки. Попробовать, начать, а там – стерпится-слюбится. Дурацкий характер. Терпеть он был не готов. Татьяна Ларина, что тут скажешь.

Закончилось все внезапно. Одну даму, которая сначала показалась ему адекватной и даже интересной, он пригласил в двухдневную поездку выходного дня. Выбрал самый интересный тур. Заранее оговорил, что им нужны отдельные номера на ночь. Никаких скороспелых сближений он не планировал, он искал семью, а не вот это все.

И вот, накануне поездки, когда он стоял в магазине и покупал «вкусняшки в дорогу», выбирая то, что должны, по его мнению, любить девушки, она начала ему писать. О том, что она стесняется вот так, с молодым человеком в незнакомое место. О том, что она вообще-то не такая, как он мог о ней подумать. И так далее, и последней каплей стало «я вас боюсь».

Он не просто разозлился. Он прям-таки взбесился. Записал голосовое сообщение в духе «непонятно, чем я вас так напугал и зачем меня бояться» и отправил. Впереди него в очереди в кассу стояла какая-то дама преклонных лет, она посмотрела на красного от гнева Артема и сказала мягко:

- Да она кокетничает с вами, молодой человек. Ну вот такие девочки, им надо поломаться.

Артем вспыхнул. Заблокировал контакт, удалил свой профиль с сайта знакомств, ополовинил корзину с покупками в поездку. Поблагодарил ли он даму, он не запомнил. Помнил только вот эту свою ослепляющую ярость.

Уже дома, налив себе чаю, он пришел в себя, и подумал, что зря он так вспылил. Но было поздно. И менять он ничего не стал.

Утром собрался и пошел на площадь, решив все-таки поехать на экскурсию, хоть и в одиночестве. Думал, будет раздражаться и скучать, но внезапно стал, наоборот, получать удовольствие от всего происходящего, от видов, от долгой ходьбы, от голоса инструктора, от вкусного обеда в местной столовой. И даже спать одному в чужой гостинице оказалось так хорошо и спокойно. По даме он не тосковал ни минуты, наоборот, его накрывало осознанием, что она бы тут скорее раздражала, чем радовала.

Вообще Артем поймал себя на том, что и одному быть неплохо. Не нужно подстраиваться, не нужно думать о других. Сам. Все сам. Думать «сам» оказалось приятнее, чем «один».

Внезапно с удаленки всех снова начали собирать в офис. И два дня в неделю Артем дисциплинированно ходил на работу. Общался там с коллегами и даже пил с ними чай в перерыве. Сначала заставлял себя, потом привык. После работы, запретив себе пользоваться доставкой, заходил в магазин, в выходные таскался в торговый центр, устраивал себе шоппинг, кино и чашку кофе в разных кофейнях. Даже записался в спортзал и ходил туда, как на работу – надо. И тоже привык. И даже запомнил несколько «мальчиков» разного возраста и здоровался с ними при встрече, с той же степенью необходимости, как ходил на работу. Вел, так сказать, активную жизнь. Наверное, где-то в мечтах было встретить Ее. Но он даже себе в этом не признавался. Просто жил. И даже полюбил вот это все. Стерпится-слюбится, как он и думал.

Дождь зарядил с самого утра и, судя по небу, останавливаться не собирался. Артем взял с собой зонт и нашел свои старые, дурацкие, но непромокаемые ботинки. Настроения не было никакого, а день предстоял долгий. Но Артем уже научился искать во всем «а в Африке дети голодают» и бодро шагал по глубоким лужам среди хмурых прохожих. Только гармошки и не хватало, а так – вылитый крокодил Гена. Он представил себя с гармошкой в руках, сидящим где-то тут, на мокрой лавочке, и расплылся в улыбке. На работе, среди сырых и раздраженных людей он так вообще почувствовал себя этаким жизнерадостным пирожочком и заварил на всех свежего чая с травками.

- Ну как будто нам по пять лет, мы на даче, бабушка загнала нас с улицы, где мы бесновались под дождем, и сейчас вот, чтоб согреть и не дать заболеть, напоит нас чаем с душицей, чабрецом и баранками, - сказал он, разливая чай по чашкам. На него уставились все. Такое длинное предложение не по делу Артем не говорил никогда. Не говоря уж о заваривании чая. Его, волка-одиночку, вообще старались больше избегать, потому что не понимали, как с ним общаться. И вдруг – чай, душица, разговоры…

Домой он шел почти счастливым. Правда, проливной дождь решил его проводить, но ноги были сухие, над головой зонт, а уж мокрые брюки можно и потерпеть.

Впереди него шла… женщина? девушка? Возраст понять было невозможно. Ее одежда промокла насквозь, с прилипших волос капли стекали по лицу и шее, она дрожала от холода, и видно было, что силы у нее на исходе. Она чем-то напоминала помоечного котенка, которого хочется спасти, согреть, утащить домой, напоить теплым молоком… Артем подошел сзади, укрыл ее своим зонтом. Она испуганно уставилась на него.

- Вам плохо, - сказал Артем просто, как будто это была его обычная рутина, спасать нелепых женщин на улицах. – Давайте я провожу вас домой.

- Это далеко, - стуча зубами, ответила женщина. – У меня украли кошелек… и телефон. А я живу почти за городом, и даже в маршрутку не могу сесть. Спасибо, я дойду так.

- Мне кажется, вы уже не дойдете, - сказал Артем. – Вы на улице с самого утра?

Она кивнула. Она и правда боялась не дойти. Но не дойти было нельзя, дома ждал сын, да и мама, наверное, уже сходит с ума от того, что ее нет и телефон недоступен.

- Прозвучит ужасно, - и Артем отодвинул ее на край тротуара, чтобы не мешать раздраженным прохожим. – Но позвольте мне это все-таки предложить. Я живу недалеко. Мы сейчас пойдем ко мне домой, вы высушите свою одежду, волосы. Я напою вас горячим чаем. Еды дома, кажется, нет, но сварить макароны – десять минут. Позвоните домой, если вас там ждут. И дальше по обстоятельствам. Вызовем такси, это самое логичное. Я не насильник и не маньяк, я не ловлю женщин на улице и не затаскиваю их в дом с целью надругаться. Но я не могу бросить вас вот тут шагать по лужам. Я не смогу есть и спать, зная, что бросил человека в беде. Себя не жалеете – меня пожалейте. Вас такую и в такси не посадят. Как вас зовут?

- Зоя.

- Ну вот, а меня Артем. Пойдем ко мне?

И тут она заплакала. И стала совсем некрасивой, даже почти уродливой. И у Артема, конечно же, не было с собой платка. Он просто сунул ее руку себе в подмышку и вот так, под ручку, практически дотащил ее, рыдающую, до дома.

Дома было тепло. И сухо. И пахло почему-то лимоном. Наверное, забыл на столе.

Артем нашел фен (покупал когда-то для своих поделок), полотенце, достал из пакета свой (а свой ли? Кто-то подарил лет пять назад, и он и не распаковал его за это время) махровый халат и шерстяные носки.

- Я на кухню и закрою дверь, чтобы вас не смущать. Можете принять горячий душ, вот вам новый халат, тут я поставлю утюг, чтобы вы могли высушить одежду. Я пока согрею чайник.

Она наконец перестала плакать, прошептала «спасибо» и убежала в ванную.

Он решил сварить кашу. В его мире каша согревала лучше, чем макароны. В хлебнице нашел высохший хлеб, сделал тосты. Заварил чай. Вышел в коридор, прошел в большую комнату. Зоя стояла к нему спиной, халат, носки, длинные каштановые вьющиеся волосы до талии. Стояла и гладила утюгом свое промокшее платье, которое шипело и парило вокруг. Он замер. И уронил ложку, которую держал в руках. И вообще забыл, как дышать. Перед ним стояла она. Та самая, которая в его мечтах красилась около зеркала, пока сынишка стоял, уставившись на свою красивую маму.

Зоя обернулась на звук, поправила длинные пушистые волосы, улыбнулась ему:

- Спасибо вам большое. Я не знаю, как вас благодарить, вы меня просто спасли.

Артем так и стоял, открыв рот. Он тоже не знал. В том числе и как жить дальше. Жестом пригласил в кухню, к накрытому столу с кашей и тостами.

- Ой, да что вы, - смутилась Зоя. – Не нужно было.

«Да скажешь ли ты наконец хоть что-нибудь», - рассердился на себя Артем, вдохнул поглубже и сказал:

- Надо перекусить, а то заболеете, - ого, я еще могу так говорить. – Садитесь.

Зоя аккуратно опустилась на край стула.

- Можно у вас попросить телефон? Мне нужно позвонить маме, она там, наверное, с ума сошла уже от ужаса.

Артем достал телефон и деликатно вышел за дверь, чтоб не мешать. В висках стучало так, что это точно должно быть слышно всем вокруг, особенно Зое.

Он хотел подслушать, о чем и с кем Зоя будет говорить, но он ничего не слышал, кровь в висках перекрывала внешние шумы.

Она вышла к нему, и он снова чуть не потерял сознание. Вот смешно будет рухнуть сейчас в обморок и поставить ее еще в более неудобное положение.

Они ели кашу. Артем едва смог проглотить даже одну ложку, горло было сведено судорогой. «Она сейчас доест и уедет, - сказал он себе. - А ты останешься. Если ты не сможешь сказать все ей, то позвонить по тому номеру, который остался у тебя в телефоне, ты точно не сможешь. Скажи. Спроси. Татьяна Ларина и та…».

Артем зажмурился на секунду. И, как будто прыгая в ледяную воду, спросил:

- А вы замужем, Зоя? – и тут же, борясь с паникой, схватился за кружку и отхлебнул чаю. Слишком много чая в этот день.

- Нет, уже не замужем, - мгновенно покраснев до корней волос, ответила Зоя. – Живем вдвоем с сыном, ему два года.

- Сын? – прохрипел Артем. – Значит, дело за дочкой.

Сказал – и внутренне спрятался, поняв, что ляпнул это вслух.

Их взгляды встретились. И, наверное, целую минуту они смотрели друг на друга, знакомились и привыкали. И пили чай. И молчали.

И на такси домой они поехали вместе. Артем – знакомиться. Еще ничего не было сказано, но уже все было решено.

Квартира 27

О том, что у Кати ребёнок, Егор узнал на третьем свидании. Узнал - и пропал на месяц. Детей он не хотел даже своих, что уж говорить про чужих. Дети - это ответственность, это заботы, это капризы, это "твоё сердце живет вне твоего тела". Зачем? Сейчас он может жить свободно, самостоятельно регулировать свой режим, свой бюджет, наконец. Купить себе дорогую приблуду сразу после зарплаты и потом две недели входить в ритм, питаясь макаронами с томатной пастой. С ребенком это не пройдет. Да и вообще, в его слегка бестолковой жизни и идеально обустроенной квартире для детей просто не было места.

Они сидели в кафе, и Егор спросил, когда они увидятся снова. Может быть, вот в субботу?

В субботу нет, - ответила Катя, размешивая сахар в кофе. - У сына день рождения, ему семь, у нас с ним большой план на этот день. Да и в воскресенье тоже.

Егор так изменился в лице, что Катя испугалась, посмотрела, что там, у неё за спиной, не привидение ли.

Потом поняла. Положила ложечку, взглянула на Егора.

Я не строю никаких матримониальных планов, - сказала она спокойно. - И вешать на тебя мелкого не собиралась уж точно. Мне с тобой интересно. Ты вообще такой, классный, я и не думала, что бывают такие. Но ребенок всегда был и будет на первом месте. И я пойму, если тебе это не понравится.

Егор залился краской. Допивали кофе они молча, а когда уже садились в машину, он вдруг попросил подождать немного, сорвался с места и куда-то убежал.

Это для Кати куда-то. Сам он понесся во вполне конкретное место, в большой детский магазин тут же, в ТЦ. Схватил, не рассматривая цены, огромную коробку с конструктором (привет, макароны с томатом) и вручил Кате.

Зачем? - оторопела она.

Внезапный порыв, - улыбнулся Егор. - Он тебя ни к чему не обязывает, даже не думай.

Егор довёз Катю до дома и сказал, глядя в сторону:

- Я думаю, у нас могло бы быть все серьёзно. Мне давно никто не нравился так, как ты, правда. Но становится папой, а тем более отчимом, я не готов, у самого ещё пацанство в голове. Прости, Катя.

- Зато честно, - ответила Катя и даже улыбнулась, заперев близкие слезы на три замка. - Спасибо, Егор, прощай.

Она вышла, не взяв коробку, но Егор выскочил следом, сказал что-то типа "Это другое, умоляю, возьми, да и не тебе это", сел обратно в машину и рванул с места.

Катя сказала себе "ночью поплачешь" и поспешила домой. Ваня конструктору обрадовался и немного не поверил. Весь вечер они с Катей возились, собирая замок и его окрестности, и даже забыли про вечернюю чайную церемонию - лет с четырёх они каждый вечер, перед сном, уже в пижамах, пили чай за маленьким столиком в детской, на соседние стулья сажали большие игрушки, то медведя с белкой, а то и самосвал с трансформером. В этот день всё пошло не так, и когда посмотрели на часы, чай уже решили не пить.

И плакать Катя передумала. Ну да, не позвонил больше, но что ж теперь, значит, это не Он. Да и молодец Егор, не стал притворяться, а всё чётко объяснил. Лучше сейчас, чем через год.

Егор не писал, она тоже. Вроде как вот он, на расстоянии вытянутой руки, был онлайн 10 минут назад. А как он теперь далеко. Первый парень, который показался ей достойным.

Был август, и это тоже спасало от слез и отчаяния - через месяц Ване в школу, а у них ничего не готово. Покупки, примерки, перестановки мебели, всякие там режимы дня, последнее дыхание лета... некогда. Потом потоскую, долгими, так сказать, зимними вечерами.

А Егор месяц сходил с ума. Катя ему снилась, всё время какая-то деловитая, убегающая, далёкая. Катя виделась ему наяву - в каждой малопохожей девушке видел её лёгкие движения, пушистые волосы, разворот плеч.

Ребёнок, каким бы он там ни был, уже перестал казаться обузой, и вообще, почему "не готов стать отцом", он и не будет отцом, у мальчика есть отец... наверное. И есть мать. А он ему будет просто Егором.

Если, конечно, Катя уже не нашла себе другого. А как ему тогда жить? Без Кати и этого неизвестного мальчишки? Интересно, обрадовался ли он конструктору?

Писать он забоялся. Вдруг не ответит. Или ответит не так, как он ждёт. Лучше уж так, лицо к лицу, и всё будет ясно.

Первого сентября, прикинув расписание линеек в соседних школах, Егор к 11 утра приехал к Катиному подъезду с букетом ромашек. Настроился на долгое ожидание, но Катя и мальчик появились уже через полчаса. Егор выскочил навстречу - и замер. Минута тишины. Его глаза и её глаза. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ка-тя.

Я дурак, - сказал он наконец. - Самый глупый на свете дурак. Прости.

Катя смотрела на него своими серыми глазами, пока в них не показались слезинки. Потом ("вечером поплачешь") сказала, проглотив комок:

- Пойдём пить чай с тортом. Иван у нас сегодня первоклассник! И мы потом собирались в парк.

Возьмите меня, - попросил Егор у Вани. - Я - Егор, будем знакомы. Мне очень хочется дружить с тобой и твоей мамой. Можно мне с вами?

Ну..., - ответил Ваня серьёзно. - Если и правда очень хочется, то пойдём с нами. После чая.

Ну и как-то всё потихоньку сладилось. Ваня не докучал, спокойно отпускал маму гулять без него, пару раз Егор сам звал его с ними - кататься на лошадях и на экскурсию в дендропарк. Катя старалась уменьшить "количество" Егора в Ваниной жизни, боялась, что тот привяжется, а потом будет тосковать. В длительные отношения она верить не хотела.

Но Егор уже знал - от Вани - что живут они тут совсем одни, у мамы есть подружки, с работы, её родители живут в другом городе, а папу своего он никогда не видел, и говорить про него Катя отказывается.

До нового года оставалась неделя. Егор уговаривал Катю выехать на праздники хоть на пару дней, втроём, туда, где лыжи, коньки, снег, солнце. Катя стеснялась. По десятку причин.

Стрелки часов медленно двигались к полудню, Егор тонул в рабочих процессах, перед праздниками навалилось, как вдруг зазвонил телефон. Катя. Странно. Они не звонили друг другу почти никогда, да и списывались, если не встречались, только вечером.

-Катюш, мне некогда...

-Это не Катя, - сказал незнакомый мужской голос. - Я врач скорой. Мы везём её с аварии в тринадцатую больницу. Она без сознания. Пока была в себе, кричала "Ваня, Ваня, Егору скажите, Ваня". Я нашёл ваш номер, вот звоню.

Егор почувствовал, как ослабли ноги и похолодели руки.

-Алло, Егор, вы слышите?

-Да, я всё понял, - голосом говорящего светофора произнёс Егор и повесил трубку.

Хотелось кричать и плакать, разбить что-нибудь кулаком, завыть, на худой конец. Но внутренний голос заговорил Катиными словами "потом поплачешь, сейчас некогда".

И истерика выключилась. Даже "а если она..." куда-то делось. Где-то внутри включился режим этого самого говорящего светофора. Есть программа, будем действовать по программе, а там разберёмся.

Сначала нужно забрать Ваню со школы. Что-то наврать ему про мать. Отвести его домой, собрать её вещи и поехать в больницу. Врач умница, в трёх словах рассказал всё самое главное.

С работы отпустили на два часа. Он успеет, он справится.

Ваня очень удивился Егору.

- А мама? – спросил он сразу же.

- Мама немного приболела, ее положили в больницу, но она позвонила мне. И мы с тобой, кажется, какое-то время поживем вместе. Как думаешь, получится?

Ваня не заплакал, не закричал, как боялся Егор. Он только сжался, стал меньше ростом.

- Я еще никогда не спал без мамы, - сказал он серьезно. – Я не знаю, получится или нет. Но надо же постараться, правильно?

Дома в холодильнике Егор нашел суп, погрел, накормил мальчика, потом они пошли собирать вещи для Кати. Было немного жутковато возиться в Катиных вещах, как в своих собственных.

Но «надо же постараться, правильно?»

Ваня без возражений остался дома, когда Егор поехал отвозить вещи. В реанимацию его не пустили, попросили привезти памперсы.

Его великолепная Катя – в памперсах. Боже, да лишь бы выкарабкалась, он сам будет менять ей эти самые памперсы столько, сколько нужно.

Это был самый тихий вечер в его жизни. И в Ваниной, кажется, тоже. Хорошо, что до каникул оставалась пара дней, и можно было не возиться с уроками и прочим. Они сидели в тишине кухни, пили чай и говорили друг другу «все будет хорошо».

- А вот если я не пойду на утренник? – спросил Ваня, когда Егор пришел укрыть его одеялом. – Мне очень странно идти и радоваться, когда маме плохо.

- Вот знаешь, - задумчиво ответил Егор. – С одной стороны ты прав. С другой – маме не станет хуже от того, что ты немного порадуешься. А ты, может, немного отвлечешься. Когда у тебя утренник?

- Завтра. Ну вот представь, что я, как ни в чем не бывало, надену костюм зайчика и пойду прыгать у елки?

- Давай так. Мы с тобой придем в школу. Заберем подарок. За него все равно мама заплатила. Заглянем в зал, где елка. И дальше ты решишь. Но если ты уходишь, то пойдем ко мне на работу.

Ваня согласно кивнул и заснул.

А Егор стал думать, куда же пойти на новый год. Сначала представил, как он позвонит маме и расскажет ей, что придет к ней в гости с сыном.

И как громко и какие слова будет кричать, тоже представил.

Семьи с детьми… он их всегда избегал, встречался с женатыми друзьями на нейтральной территории, а детей он всегда не очень любил. Противные они, дети. А вот Ваня – он какой-то свой, родной мальчик.

На утренник Ваня в итоге не остался. И Егор повел его себе на работу. Там все сделали вид, что не удивились. Потом – к себе домой, за своими вещами. Потом они поели в кафе и пошли домой.

- А как вы с мамой обычно встречаете новый год?

- Мы обычно набираем большой термос сладкого чая, накладываем в мои карманы конфет, а в ее – мандаринов и идем гулять. Елка тут недалеко, и людей много, и вообще интересно.

- - Слушай, это же отличная идея. Так и сделаем, наверное.

- А ты будешь встречать новый год со мной? Зачем ты вообще со мной возишься, Егор? Я же для тебя никто.

- Ты для меня Ваня. Хороший мой приятель. И сын женщины, которую я люблю.

Сказал – и замер. Кате он такого еще не говорил. Он и себе такого не говорил, собственно.

Зазвонил телефон. Катю перевели из операции в палату и к ней можно прийти.

Ваня кинулся Егору на шею и громко и облегченно заревел.

Квартира 29

Илья даже не понял, от чего он проснулся – то ли потому, что замерз, то ли от того, что затекли и руки, и ноги, да настолько, что пошевелиться не было никакой возможности. С большим трудом он выбрался из кабины на подмерзшую за ночь землю. И схватился за колесо рукой, потому что ноги свело судорогой. Потом он долго скакал по дорожке, пытаясь и согреться, и размять затекшие суставы, и просто проснуться по-настоящему.

Сейчас он сделает свою волшебную зарядку, которой его когда-то научил один старый дальнобойщик, дождется хотя бы восьми утра и поедет искать какую-нибудь кофейню, чтобы выпить горячего перед долгой дорогой. И взять в термос. И умыться в туалете. И вообще – сесть нормально, как человек, вытянув ноги.

Когда то в прошлой жизни, сразу после развода, такая работа казалась настоящим спасением от всех бед. Он поселился в общежитии, где кроме него в комнате было еще трое. У него там была своя кровать, тумбочка и полка в шкафу. А, и чашка с тарелкой, воспоминание о семейной жизни. Остальное все общее. Ничье. Он туда и приходил, собственно, чтоб, приняв душ в общей душевой, лечь в свою (которая, собственно, тоже не его, а общественная) кровать и заснуть крепким сном. Соседей по комнате он – с таким-то режимом – с трудом узнавал даже внутри комнаты, а уж, встретив на улице или в магазине, не узнал бы вовсе.

Зато его машина, на которой он начал работать, стала его настоящим домом. Там хозяином был он и только он, и там и была его жизнь. Он расставил и разложил там все, как удобно ему, даже купил щеточку, чтобы стряхивать крошки, и бутербродницу, чтоб не валялось все где попало. И, закрывая дверь кабины и заводя мотор, он просто захлебывался от удовольствия – один. Сам себе хозяин. Независимый. Самостоятельный. Никакого внешнего мира, только он и дорога. Любые люди – случайно встреченные, которым ты ничего не должен и которые тебе ничего не должны. И не надо ни с кем ни о чем договариваться. Именно поэтому они и развелись когда-то, что не умели договариваться, ни он, ни она. Ни договариваться, ни терпеть, ни уступать. Фургончик свой он назвал Яшей и, можно сказать, с ним подружился.

И вот, спустя несколько лет вот такой кочевой жизни, он начал ее, эту жизнь, ненавидеть.

Выезжая вчера со склада с товаром, Илья точно уже решил, что обязательно поужинает где-нибудь в хорошем кафе, снимет хорошую квартиру, где все будет, как могло бы быть дома. Чтоб полежать в ванной, чтоб мягкая кровать, толстое одеяло, чтоб встать утром, а там – кухня, чайник, кружевные занавески, солнечный свет в окна, газовая плита с синим огоньком…

Это был такой роскошный план, даже настроение поднялось. Но тут на дороге случилась большая авария. И Илья встал в пробку на несколько часов. Потом в еще одну… И вместо запланированных семи часов (весь вечер впереди, я успею полностью насладиться жизнью) он въехал в город в половине третьего. Голодный, засыпающий, злой – было не до кафе, не до квартиры, только бы заглушить мотор и уснуть, завернувшись во что попало…

Он припарковался на окраине, около лесочка. Завернулся в теплое колючее одеяло и провалился в сон, даже не сняв ботинок.

А потом наступило утро. И принесло замерзшие ноги, ненависть к миру и желание уже даже не солнечной кухни, а просто горячего душистого чаю. И свежие носки.

После разминки он перешел к растяжке, задирая ноги на ближайшее дерево. Чтобы снизить градус отвращения к действительности, он начал представлять себе свое – придуманное, далекое от реальности – будущее. Чтоб воскресный завтрак, дурацкий фильм по телевизору, звонки с вопросом «ты где» хоть от кого-нибудь, кому не все равно, где он. И смешная черная собака, с которой он будет гулять. Опустив ногу, он повернулся на минуту и замер – перед ним стояла та самая собака, с которой он только что мысленно выходил на прогулку.

Даже в глазах потемнело, и Илья схватился за дерево. Было бы обидно сойти с ума вот тут, в холодном лесу неизвестного города, голодным и несчастным. Хотя, с другой стороны, может быть, лучше сейчас, чем потом.

- Клякса, не лезь к дяде, - услышал он женский голос и понял, что собака вполне реальная. Стало легче, он повернулся на голос. Перед ним стояла женщина лет шестидесяти, в старой куртке и громоздких ботинках.

- Простите его, пожалуйста, - сказала она, неловко улыбнувшись. – Она чересчур дружелюбная и лезет ко всем хорошим людям обниматься. Никак не можем отучить.

Она осмотрела Илью с ног до головы. Перевела глаза на машину, стоящую неподалеку и все поняла.

- Всю ночь в дороге? – спросила она.

- Ну не всю, - ответил Илья, поднимая ногу повыше. – Внезапные пробки и все пошло не по плану, приехал около трех только. Вот, замерз. Сейчас согреюсь и поеду дальше.

Женщина посмотрела на него очень задумчиво.

- Меня зовут Анжелика Степановна. А вас как?

- Илья.

- Пойдемте, Илья, к нам, пить чай. Каша уже сварилась, наверное.

- Да нет, спасибо, скоро откроют кафе, я поем там.

- Вы замерзли. Вам плохо, это прям написано у вас на лице. Ничего не случится, если вы позавтракаете с нами, а потом поедете дальше. Боитесь нас объесть? Каши у нас много, а буженина по-царски в меню сегодня не входит. Пойдемте.

- Ну как я пойду к незнакомым людям, что вы говорите?

- Не хотите идти к незнакомым людям, идите к знакомой собаке. Судя по Кляксе, она вам прям лучший друг.

Ломаться было уже совсем неудобно. И он пошел следом за Анжеликой Степановной и Кляксой.

Двухкомнатная квартира с маленькой кухней, из которой вышел немолодой мужчина, очевидно, муж.

- Знакомься, Сережа, это Илья. Он совершенно замерз на улице, ночевал в своей машине, а Клякса узнала в нем старого друга, и мы не могли не зазвать его на завтрак.

- Тогда давайте добавим к каше яичницу, - деловито сказал Сережа и ушел обратно в кухню с таким видом, как будто его жена каждый день приводила домой каких-то людей.

Анжелика Степановна дала Илье большое полотенце:

- Если у вас есть свободный час, мы можем даже успеть освежить ваши вещи в сушилке, наденете потом горячие и сухие. Я пока дам вам наш дежурный халат.

Через десять минут согревшийся Илья сидел за столом рядом с двумя взрослыми людьми и ел кашу с яичницей, запивая горячим сладким чаем. Когда-то, очень давно, он завтракал так с родителями. Когда это было? Лет в восемь, наверное, каким-то теплым воскресным днем. Еще до их развода, до смерти мамы, до отъезда отца…

- А где ваши родители, Илюша? – спросила Анжелика Степановна мягко. – Извините, если лезу не в свое дело.

- Ну будем считать, что их больше нет рядом, - неопределенно ответил Илья. – Но вот так, с семьей, я не завтракал больше половины своей жизни, пожалуй. Спасибо вам, Анжелика Степановна. Я бы заплакал, но сил нет совсем.

- Мы тоже одни, - сказал Сергей Витальевич. – Сын уехал, теперь только по видеосвязи, а так хочется его обнять, погладить по плечу, поболтать о чем-то необязательном…

- Вот и встретились два одиночества, - пошутил Илья.

- Ну нам все таки проще, нас двое. Мы даже ссориться перестали, не то, что в молодости, надышаться друг другом не можем, а вы, Илюша, совсем один…

Его уложили на диван и велели час поспать, во что бы то ни стало.

Илья, который впервые за сутки поел горячую еду, согрел ноги и выпил настоящего чая с травами, даже не особо сопротивлялся, послушно вытянулся на диване, дал себя укрыть – и провалился в блаженный сон.

Через три часа он уже ехал дальше в своем любимом Яше. С пакетом еды на соседнем сиденье.

Его не просто проводили до машины, с него взяли обещание обязательно ночевать у них каждый раз, когда он проезжает их город, хоть днем, хоть ночью, диван будет вас ждать, Илюша.

Это был октябрь, и до конца декабря Илья ночевал у них целых три раза.

А 31 декабря, нагрузив сетки разной снедью, отправился к ним – за 400км – встречать новый год.

И, кажется, это был самый теплый и самый семейный праздник за последние лет двадцать.

Квартира 53

Ромка сидел на подоконнике и смотрел в ночь. Там, за окном, было зимнее волшебство – снег крупными хлопьями, медленно кружась, падал на землю, среди туч пробивалась огромная луна – так могла бы начаться сказка.

Но сказка не начиналась. Были какие-то суровые и скучные будни, от которых хотелось выть.

У всех одноклассников дома уже елки, снежинки на окнах, огоньки и гирлянды, ожидание подарков, угощений, а у Ромы дома тишина и пустота.

В школе первоклассники украшают класс. Сами клеят бусы, вырезают человечков, вчера Маша принесла с собой большую коробку с пряничными колокольчиками – хватило всем по два, и все начали их есть. Рома один пряничек сразу убрал в портфель, завернув в тетрадный листок – дедушке. Пусть хотя бы понюхает Новый год.

От второго откусил маленький кусочек и долго гонял его во рту, не решаясь проглотить. Пряник имел вкус радости и праздника. Разве ж можно съесть праздник?

Дедушка прянику обрадовался. И Роме обрадовался тоже.

- Большой совсем ты у меня вырос, - сказал он.

Дед ходил с палочкой, передвигался с большим трудом, и в доме вечно пахло лекарствами. Рома панически боялся, что с дедом что-то случится, и его, Рому, отправят в детский дом. А с другой стороны, было понятно, что рано или поздно это произойдет. Дед был молодец. Рома с четырех лет умел и читать, и мыть посуду, и готовить простые блюда, а в семь лет, идя из школы, заходил за хлебом и молоком. Пол мыл тоже он, дед не мог нагнуться. Вечерами они сидели на кровати и читали друг другу по очереди, вот и все развлечение.

Раз в месяц в дверь звонила Доставка. И привозила целые коробки продуктов и всякой всячины. Их хватало до следующего раза. Они никогда не голодали. Откуда была доставка, дед не говорил. Где его родители – тем более.

Но обо всем другом они с дедом разговаривали подолгу, вечерами нечего было делать, кроме как разговаривать и читать. За эти годы Ромка привык ко всему. И к тому, что ныть и жаловаться бесполезно, и к тому, что надеяться в этой жизни можно только на себя, и к собственной самостоятельности и независимости. Лишь иногда он вспоминал о том, что он еще маленький. И мечтал о сказке. Хоть на чуть-чуть.

Дед сказки не любил, и читали они по вечерам обычно не сказки.

Дед Мороз на школьной елке, конечно же был. Но он был такой ненастоящий, что верить было в него просто невозможно. Ненастоящей была и сама елка в холодном спортивном зале школы с его огромными зарешеченными окнами, яркими лампами и шведскими стенками вдоль безрадостно зеленых стен.

Домой Ромка не столько шел, сколько плелся, тащил, прижав к себе, пакет, в котором был подарок (дед не сдавал, но другие родители решили «скинуться сироте»), слепленная совместно с дедом маска волка из папье-маше и огромные серые варежки, которые должны были играть роль волчьих лап. Пакет порвался еще утром, но в общей суете Ромка этого не заметил, а сейчас шагал по хрустящему снегу, прижимая к себе этот пакет, и думал о том, сколько безрадостных дней впереди. Праздники не были дедовским коньком, он их не особо любил и никак не отмечал.

А через два дня был Новый год. И тихий пустой вечер. Дома потихоньку темнело, но лампу зажигать не хотелось, хватало света фонаря за окном.

Он стоял у окна и смотрел в пустоту. Вдруг на балконе послышался какой-то шум. Рома вытянул шею и замер от изумления. За балконными перилами (четвертый этаж, да) стоял (или висел? или летел?) Дед Мороз. В красной шубе, с бородой, с мешком. Он доставал из мешка какие-то свертки и Рому, естественно, не замечал. Потом он обернулся куда-то (наверное, в сани, поспешно придумал Рома), и на балконе у них - откуда ни возьмись - появился снеговик. Настоящий, ручки из прутиков, глазки-угольки, на голове синее ведерко. Такие снеговики часто стоят во дворах зимой, пока их не сломает какой-нибудь юный вандал. Но на балконе, да еще на его, Ромкином!

А потом снеговик потянул руки-веточки к деду Морозу. И тот ему начал что-то говорить. А Рома стоял у окна и очень боялся громко вздохнуть. А еще боялся, что его собственный дед вдруг войдет в комнату и чудо кончится.

В коридоре послышался какой-то шум, Рома обернулся на секунду, а когда повернул голову обратно, Деда Мороза уже не было. Но снеговик по-прежнему стоял на том же месте. Рома содрал с дивана плед, поспешно завернулся в него и выскочил на балкон.

Снеговик стоял на балконе. Рома моргнул.

- Ну чего ты смотришь? – сказал вдруг снеговик. – Ну да, вот так бывает.

- Ты… разговариваешь? – осторожно спросил Ромка.

- А ты нет? – сердито ответил снеговик. – Конечно, я разговариваю.

- Но…

Снеговик громко вздохнул и заговорил с Ромкой так, как будто он учитель и объясняет своему нерадивому ученику какие-то азбучные истины:

- Конечно, те снежные уродцы, которых ваш брат лепит всю зиму, не разговаривают. Тебя же не удивляет, что не разговаривают куклы. Даже большие. Хотя они так похожи на девочек. Но они же не настоящие. И снеговики на улице тоже не настоящие, их лепят по образцу. Есть еще вопросы?

- А что ты тут делаешь? На балконе?

На самом деле у Ромки было море других вопросов. Где он живет, настоящий снеговик, чем питается, чем занимается, как вообще складывается его сказочная жизнь. Но спросил он почему-то именно это.

- А вот это уже другая история, - помрачнел снеговик. – У Деда Мороза сломалось что-то в санях, и им нужно сделать техническую остановку. А меня на улице не оставишь, сломают. Вот и оставили тут. Тут и буду новый год встречать. Один.

Снеговик шмыгнул несуществующим носом и, кажется, слеза показалась в уголке его глаза.

- Я бы позвал тебя к нам, но у нас же тепло и ты растаешь.

- Да нет, не надо. Просто очень обидно. Меня выбрали из всех братьев-снеговиков как самого ответственного и серьезного снеговика. Это мой первый взрослый новый год. Мог бы быть. А я провожу его в одиночестве. А те, кто остался дома, будут веселиться. И завидовать мне. А я тут. Один.

- Можно мне деда позвать?

- Деда? Ну зови.

Дед выслушал рассказ внука о снеговике на балконе с иронической ухмылкой.

- Тебе очень хочется чуда, да? Хоть какого-нибудь?

- Дед, ну пожалуйста! Ну выйди на минуту, что тебе стоит? Ну нет там снеговика – зайдешь обратно.

Дед тяжело вздохнул, накинул на плечи куртку, взял палку и пошел за внуком.

- Здравствуйте, - вежливо сказал снеговик и моргнул глазами.

Палка упала из рук.

Это был удивительный праздник. Балкон открыли, на себя надели всю зимнюю одежду, которую нашли в доме и даже валенки. Греться дед и Ромка бегали по очереди на кухню, к батарее или в ванную, где в кране была горячая вода.

Они включили громкую музыку, снеговик наколдовал елочку, сверкающую огоньками, в холодильнике нашли мороженое для снеговика, а себе нарезали яблок, положили печенье… У яблок почему то был вкус то мандаринов, то малины, то манго… И печенья по вкусу напоминали самые разные торты, которых Ромка за всю жизнь ни разу и не пробовал. Снеговик рассказывал разные истории, в которые невозможно было поверить, дед тоже. Ромка слушал, открыв рот. Так хорошо, так вкусно, так весело, ему не было никогда в жизни. И он просто захлебывался от счастья.

А в три часа ночи за Снеговиком приехал Дед Мороз. Оглядел их веселую компанию, кивнул головой в знак приветствия и сказал невозмутимо:

- Сани починили, поехали.

- Хотите мороженого? – внезапно для себя спросил Ромка. – У нас еще осталось.

Удивительное дело, мороженого было мало, но оно все не кончалось, сколько бы его ни ели.

- А не откажусь, - вдруг ответил Дед Мороз.

Рома протянул ему вазочку с мороженым, и Дед принялся с аппетитом уплетать его.

- Устал я сегодня, - сказал он, - и проголодался тоже. Все не по плану. Спасибо, что приютили моего Снежика.

- Это вам за него спасибо, - подал голос дед, который до этого хранил молчание.

И Рома вдруг подумал, что вот сейчас, минут через пять, Дед Мороз доест мороженое, заберет Снежика, и сказка закончится навсегда. И снова будут эти мерзкие серые будни, эта чудовищная бесконечность. И захотелось выть в голос. Но он себе запретил даже думать об этом.

- Какой подарок хочешь на Новый год? – вдруг спросил Рому Дед Мороз, нарушив ход его мрачных мыслей.

- Спасибо, вот этой сказки мне хватит. На всю жизнь, - совершенно искренне ответил Рома. – Только бы ее не забыть.

- Ну уж, не забудешь, - засмеялся Дед Мороз. – Собирайся, Снежик, у нас с тобой еще много дел сегодня.

- А можно с вами? – вдруг тихо спросил Рома. – Ну пожалуйста!

- Да, дедушка, - поддержал Снежик. – Пожалуйста!

- Полезай! – махнул рукой Дед.

Домой Рома вернулся только к полудню, усталый и счастливый.

Дед ждал его на кухне. Дома снова было тепло и тихо. На плите стоял горячий чайник.

- Давай напьемся чаю и пойдем спать, всю ночь ж не спали, - сказал он. – Доставай чашки.

А на столе – небольшой красный мешочек, который Дед Мороз тайком оставил на балконе.

- Что там? - спросил Рома.

- Там много чего, - ответил дед. – Всякие детские радости-сладости, которых тебе не хватало в нашем пайке. И не кончается. Но главное даже не это. Я хожу. Сам. Без палки. Видимо, мне подарили еще несколько лет. С тобой.

Ромка бросился к деду и крепко его обнял. Чудо кончилось. Но осталось с ними. Навсегда.

Квартира 14

К Ленькиным трём годам он уже отревел, оттостковал, отпечалился и начал просто и спокойно жить. Его Леечка-феечка осталась где-то там, в прошлом, на складе воспоминаний, между плюшевым мишкой и украденным велосипедом. А у них с Леней своя жизнь, одна-единственная, между прочим, и нет смысла жить её в тоске. Будем радоваться.

С Леней Павлу повезло. Он был скуп на эмоции, почти никогда не плакал, мало шалил и совсем не капризничал. В садике, куда Лёня пошёл в два года, никто, кроме воспитателей не знал, что у Лени нет мамы. Мальчик не особо об этом распространялся, Павел тем более. Много кого забирали и отводили папы, в этом не было ничего особенного.

Женщины? Случались и женщины. Кофе, театр, пару прогулок, иногда и продолжение - но на этом всё и кончалось. На долгую романтику у него не было времени, а тащить их в дом, в их с Леней семью как то не хотелось.

- В 27 лет превращаюсь в сыча-пенсионера, - мрачно думал Павел, вспоминая и безбашенные студенческие вечеринки, и походы, и ночёвки на крыше, и их с Леечкой внезапные поездки в другие города с маленьким рюкзаком за спиной...

А сейчас только Лёня и Леня. Вечером с Леней на площадку, в выходные с Леней в парк или гости... В гости - к Леечкиным родителям - он ходил, сжав зубы. Но им был нужен внук, а ему - два свободных часа на покупки.

Друзья в основном ещё не обзавелись детьми, и гулять, как раньше, но "с детками", было не с кем. Но зато они охотно оставались с Ленечкой на несколько часов, была даже своего рода негласная очередь, чтоб освободить Павла для устройства личной жизни.

Жизнь не устраивалась. Но устраивала.

Она вошла в офис вся такая тонкая и звонкая, в летящей длинной юбке, в шляпе с широкими полями, иронической улыбкой на лице - и Павел пропал. Сразу и безнадёжно.

У него даже коленки подкосились на мгновение.

- У тебя Леня, - сурово напомнил внутренний голос.

- Не твое дело, - ответил Павел, считая пульс.

- Я проходила мимо и принесла тебе кофе, - услышал он её голос. И сел. Нет, не ему. Ох уж этот оупен офис.

- Варька! - обрадовался коллега, к которому она обращалась. - Как хорошо, что ты у меня есть! Я мечтал о кофе!

- Ну вот, ментальная связь, - и девушка протянула Андрею кофе. Он поставил кофе на стол и крепко её обнял.

Павел захлебнулся ревностью. Стар он для неё, некрасив, ужасен, как можно. И как она на него смотрит, на этого Андрея, никогда он ему не нравился.

Внутренний голос уже замолчал, смысл спорить с сумасшедшими. Вечером после садика он утащил Ленечку на большую прогулку, в лес. Просто причесать мысли, подышать воздухом и понять, что случилось такое с ним, что от одного вида он чуть не умер на месте.

Мысли не причесывались. "Она не твоя" не помогало. "Ты мать-одиночка" тоже.

Шансов было ноль, но это не мешало слабеть коленями от одного воспоминания.

Прошла неделя, прежде чем Павел нашел повод спросить у Андрея про Варю, очень стараясь быть небрежным. Руки дрожали, правда, но это уже детали, кто смотрит на руки.

- Варька? - удивился Андрей. - Дочь, в смысле? А почему ты спрашиваешь?

Он выдохнул так, что снесло бумаги на столе.

- И что? - спросил внутренний голос. - Ну не Андрей с ней спит, что это меняет. Думаешь, такая - и одна? И ей очень нужен парень в татушках, без толстого кошелька и с ребёнком?

- Зато я больше не ревную, - парировал Павел.

- А, ну да, это всё меняет.

Ну а потом случилось чудо. Под названием "корпоративный выезд". На два дня, с семьями, со всякими общими развлечениями и совместной трапезой.

Андрей будет с Варей, Павел узнал это заранее.

- А жена? - спросил Павел.

- А жены у меня нет. Варька - единственное моё счастье и даже смысл жизни в каком-то роде. Очень боюсь, что встретит какого-нибудь проходимца, и мне придётся его убивать. Я её везде отпускаю, конечно, птичку в клетке не удержишь. Но всё время с ужасом жду, что она мне кого-нибудь приведёт и я умру. Прям в дверях.

И снова Павел не сошёлся с внутренним голосом во мнениях. Павел ликовал, что у Вари никого серьёзного, кого стоило бы представить папе. Внутренний голос пытался объяснить, что Павел Варе не пара. Да и не посмотрит она на него. И Ленечка, центр и смысл его, Павла, жизни, прекрасной Варваре не сдался совсем.

Зачем такой Летящей чужой мальчик.

Встречались в холле, оттуда на большом автобусе за город.

Павел не спал накануне. И в холл зашёл хмурый, с опухшими глазами и состоянием лузера. За эту ночь внутренний голос наконец победил. И весь предстоящий день вместо волнения вызывал лишь отчаяние и разочарование. Варя - не для него. Для неё, Вари - другие, достойные. А для него, Павла - Лёня. И надо радоваться, у других нет и Лени.

Сын вдруг странно замер, потом зажмурился, потом, с очевидным трудом, шевельнулся снова. Павел привычно ослабел коленями, даже не успев увидеть, лишь почувствовав Варино приближение.

Он кивнул Андрею в знак приветствия и хрипло сказал "здравствуйте" его дочери.

А Лёня так и стоял, не шевелясь. и глаз не сводя с Вари.

В автобус Павел занёс его на руках, усадил на колени, обнял:

- Ты поспи, ехать долго.

- Папа, а это кто?

- Кто?

- Вон та воздушная тётя.

- Ну это просто тётя. Тётя Варя.

Лёня посопел, повозился и заснул. Задремал и Павел. Варя не отпускала даже в дреме.

Организаторы к их приезду уже подготовили зоны с развлечениями на разные возрасты, и отец с сыном, оставив вещи в номере, пошли на исследование местности.

День прошёл как в тумане. У Лени нашлись сверстники, и они дружно катались с горок, бегали в лабиринте, строили замки из кубиков. Павел даже несколько раз уходил "по делам", оставляя сына с аниматорами, друзьями, их родителями...

Он успел наболтаться с теми, с кем хотелось, успел даже выпить целую кружку прохладного янтарного пива и влезть в какие-то корпоративные игры. А глаза искали Варю…

Их с Леечкой отношения всегда были лёгкими и ненастоящими. Так думали и они, и родители, и друзья. Ну не бывает Серьёзное таким нелепым. А потом Леечка забеременела. И так же легко, как и всё остальное, что у них было, сообщила об этом Павлу. Ожидая совершенно любой реакции, если быть честной. Но, собственно, никакая реакция Павла не изменила бы её решения, отсюда и была эта абсолютная лёгкость. А тот - тоже легко и весело - сказал "значит, надо срочно жениться".

Как орала её мама... Она тыкала в Павла пальцем и вопрошала так, что соседи негодовали вместе с ней:

- Это? Ты собираешься замуж за Это? Из него не будет ни отца, ни мужа! Да и из тебя тоже мать никакая! Детский сад! Два придурка! Тоже мне семья!

Они поженились тихо, никого не приглашая, сняли себе маленькую квартирку, Павел внезапно легко нашёл себе постоянную работу, опыт фриланса очень помог, Леечка набрала подработок и до самых родов успешно зарабатывала в общую копилку.

В Ленечкины три месяца они взяли квартиру в ипотеку.

И вообще, жизнь почти не изменилось, всё как-то складывалось само собой, легко и просто. "Этот раздолбай" работал и продвигался по карьерной лестнице, а по вечерам они втроем ходили гулять. Ленечку в специальный рюкзак, а сами - то на роликах вокруг озера, то в парк бродить по дорожкам и целоваться в укромных углах.

Они даже не ссорились, не притирались друг к другу, просто как-то сложились, как паззл. И втроем им было так же хорошо, как и было вдвоем.

И было все так замечательно, как просто не бывает. И просто однажды на улице Лее стало плохо, он довел ее до скамейки, усадил подышать, не придавая особого значения – ну перебегала, задохнулась, бывает. А потом Лея начала хрипеть, испуганный Павел вызвал скорую, но врачи приехали уже «к покойнику». Сказали, тромб оторвался, и так бывает, и с этим ничего не сделать. Ленечка молча и испуганно таращился из кенгурушки, и не понимал, что видит свою маму в последний раз в жизни.

И дальше была совсем другая жизнь. Но это тоже была жизнь, в конце концов.

Между Варей и Леечкой не было ничего общего. Кроме вот этой легкости.

Потом был обед. Всякие там барбекю и фейерверки были отложены на вечер, а сейчас всех просто собрали на скучный комплексный обед. Павел не нашел Леню на площадке, и нашел его только в столовой.

-Я занял нам место! – сказал сын, схватил его за руку и потащил за собой. За столом сидела Варя. Павел замер.

- Папа, садись! Ты же мыл руки?

- Здравствуйте, - улыбнулась ему Варя. Ей-то хорошо, она не падает от него в обморок. – Ваш сын со словами «милая, прекрасная, воздушная Варя, умоляю, идемте со мной, к нам за стол» практически приволок меня сюда. Вы не возражаете?

- Нет, конечно, - прохрипел Павел. – Очень приятно, меня зовут Павел.

- А где же ваша мама? Надо найти ей стул.

- Нашей мамы с нами нет, - ответил Леня. – Точнее, ее нигде больше нет. Ой, несут суп!

Варя выглядела потрясенной, пытаясь подобрать слова, и Павел пришел ей на помощь.

- Вы не переживайте, - сказал он негромко. – Для Лени это просто факт, а не трагедия, он маму не помнит даже. Ее не стало, когда ему было семь месяцев. Давайте обедать!

Сказал – и восхитился собой. Заговорил. Справился.

Обед был вкусный, Леня вел себя крайне воспитанно, вел светскую беседу, с аппетитом уплетал обед. А Павел и боялся смотреть на Варю, и глаз от нее отвести не мог. «Тебе нечего ей предложить, - стучал в мозгу внутренний голос, - оставь ее в покое».

Потом до вечера они так и жили, каждый своей жизнью. Вечером, когда стемнело, зажгли фонари и стали готовить площадку для барбекю. Утром уезжать.

Павел стоял среди коллег и во все глаза смотрел на Варю, которая с кем-то разговаривала, кому-то улыбалась, была так спокойна и восхитительна…

Собственно, что я теряю, сжечь корабли и успокоиться. Тем более Леня пока занят и не будет его дергать. И вряд ли ему когда-то еще предоставится такая возможность. Леня. За все эти годы Павел никогда не искал ему маму, как это делали многие вдовцы и хорошие отцы одновременно. Им было нормально вдвоем, и если бы земля не ушла у него из-под ног, когда он увидел Варю…

Павел глубоко вдохнул, взял в руки два высоких стакана с лимонадом и решительно двинулся к Варе. Сердце стучало так, что в глазах темнело. Но ведь если не сейчас, то никогда. Придет ли она когда-нибудь еще к отцу на работу – неизвестно.

- Варя, а можно попросить вашего внимания на несколько минут?

Варя легко отделилась от девиц и пошла за ним. Сколько же в ней свободы и невозмутимости, ему бы так. Ему казалось, что его сердце слышно всем. Они уселись под деревом, организаторы расставили столики и скамеечки по всей полянке. Павел протянул ей стакан:

- Вдруг вам захочется выплеснуть мне что-нибудь в лицо, - сказал он, улыбнувшись.

Вот сейчас я все скажу, потом найду Леньку и мы уйдем в свой номер, я уложу его спать и немного поплачу, наверное. Ну или просто посижу и повою в окно.Сейчас. Я сейчас все скажу и вся неопределенность закончится. Это быстро. Я смогу. Я пережил столько, что это – смогу.

- Вы меня прям озадачили, - легко улыбнувшись, ответила Варя. – Что ж вы такое скажете, что мне захочется не выпить лимонаду, а именно плеснуть?

- Вы меня только не перебивайте, ладно?

И сердце тук. Тук. ТУК. Стоп. Я смогу. Он выдохнул…

- Я когда вас увидел… Я подумал, что умру. И дело не в том, что вы красивая, хотя вы Очень красивая. Но вот вы такая… Я вас вижу, и земля из-под ног уходит. Если бы я был молод и бездетен, я бы прислал вам букет, пригласил на кофе, в театр… Ну и может быть, что-нибудь и сложилось, я бы постарался. А сейчас все не так. Я мать-одиночка, у меня Леня. И он – мое все, собственно. У нас с ним больше никого нет. Я могу оставить его друзьям на пару часов, пока делаю покупки, а так мы всегда вместе. Поэтому мой букет, мое приглашение на кофе и все остальное, что я мог бы придумать, это немного… нечестно по отношению к вам. Такая девушка даже рассматривать не может идею об отношениях с таким, как я. Хотя я хороший, правда. И по дому все умею, и зарабатываю нормально, и человек я такой… надежный и легкий. Я от вас ничего не хочу, не думайте. Вешать на фею чужого ребенка, даже на уровне кафе и театра – ну я ж не зверь какой. Но сегодня я, наверное, вижу вас в последний раз, и не мог не сказать, чтоб потом не ругать себя до конца жизни. Все.

- Ну да, - сказала Варя, улыбнувшись куда-то в темное небо. – Чтоб дальше себя до конца дней ругала я, что отказала хорошему человеку, лишила его шансов. Ну и себя заодно.

- Да нет, за что себя ругать. Я невыгодная партия, прямо скажем. Только если для взрослой тети с ребенком.

- Послушайте, Павел! – вдруг возмутилась Варя. – Как вам не стыдно! Вы…

Павел замер. Надо было как-то срочно перевести все в шутку, как-то закончить этот непростой разговор, но он не знал, как. Ступор и ужас. Хорошо, что утром уезжать. Наверное, она ничего не скажет отцу, а то как ему работать дальше. Как все сложно. И не заплакать, он же не девочка.

- Вот видите, - сказал он автоматически. – А вы спрашивали, зачем плескать лимонад. Вот оно.

- Ну да, наверное, стоило бы. Потому что как так можно, говорить о себе так пренебрежительно! Вы в одиночку, практически с нуля, растите ребенка. На это не каждая женщина способна, сколько их вон плачет по соцсетям о своей горестной доле. У вас при этом великолепный сын, открытый, умный, воспитанный. Он сегодня очень хотел со мной дружить, но сумел при этом быть абсолютно ненавязчивым, солнышко, а не мальчик. Если бы я придумывала себе сына, то я списала бы его с Лени, правда. И это все – только ваша заслуга. Вы не-мать одиночка, вы – отец-молодец.

Павел сидел, крепко сжав стакан пальцами. В ушах шумело. Говорить было нечего. И мыслей тоже не было. Сейчас он попрощается и уйдет. А утром встанет пораньше и они с Ленечкой поедут на рейсовом автобусе домой, потому что ехать в одном автобусе с Варей было бы совершенно невыносимо. Леня будет кидаться с ней поговорить, попрощаться, а ему надо будет проявлять совершенно невозможную учтивость. А какая может быть учтивость, если он дышать не может от отчаяния. Впрочем, все ведь было понятно заранее, и он просто хотел поставить на этом точку. Вот и поставил.

- И если у нас с вами ничего не получится, - услышал он через этот ушной шум, - то это не потому, что у вас есть Леня. Но попробовать же стоит, правда?

Стакан жалобно пискнул в руке, превратившись в мелкие осколки, и лимонад разлился прямо на колени.

- И ладонь в крови теперь, - соскочила Варя со скамейки. – Я сейчас принесу перекись, чтобы обработать.

- Да подумаешь, - прохрипел Павел. – Варя, подождите, пожалуйста.

- Но ведь кровь течет!

- Вся не вытечет. Я вас правильно понял? У меня есть шансы?

- Я вам скажу правду, - сказала она, села обратно и слегка отвернулась от него в сторону. – Терять, собственно, нечего, и сейчас уже и вы передумаете. У меня был… очень сложный роман, так скажем. Было плохо, больно, тяжело, много слез и прочих страданий. И в процессе, и потом, когда надо было рвать по живому. И вроде как все правильно, я не жалею, но не зажило до конца. Поэтому с одной стороны, я очень уязвима сейчас, а с другой – остро хочется счастья, человеческого, а не боли. Ну и да, больше я вам ничего и никогда об этом не расскажу, просто подумала, что было бы честно рассказать анамнез, так сказать. Поэтому ну что, давайте начнем с начала. Например, пойдем на следующей неделе с Леней в парк. И я все-таки принесу вам перекись, это ж совершенно невозможно, с такими кровавыми руками сидеть.

Она снова взвилась со скамейки и убежала, такая легкая и летящая, что сердце Павла подпрыгнуло следом.

Неужели все получится.

Квартира 6

Истерика давно стала её привычным состоянием. Она с ней смирилась, свыклась, сжилась. Она давно не разговаривала спокойным голосом, давно не спала ночами, не просыпаясь по двадцать раз. Её движения были суетливы и всегда излишни, даже ручку со стола она брала не за один прием, а минимум за три.

Ела всегда быстро, давясь, не ощущая вкуса, поэтому всегда ела больше, чем надо, и потом мучалась несварением, тяжестью в животе, стрелка на весах грустила вместе с ней, но Алина ничего не могла поделать.

Лерка, последняя оставшаяся у нее подружка (и то, наверное, исключительно потому, что они редко виделись, и на переписки времени тоже не хватало, но Алина старалась об этом не думать), все убеждала ее остановиться. Просто перестать бежать, гнаться за непонятными целями, делать все медленно, думать о приятном.

У Алины не было в жизни ничего приятного, о чем можно было бы подумать. Работа была нелюбимой и очень механической. Ни о ней, ни на ней думать было не о чем. Что может быть скучнее, чем следить за конвейером по разливу минералки? И иногда поправлять бутылку в качестве развлечения. Даже пол мыть и то веселее.

Вот была бы она, например, доктором, она бы общалась с людьми, искала у них болезни, сидела бы в книгах, ездила бы на всякие конференции, знакомилась с коллегами – вот это была бы жизнь! Или вот была бы она актрисой! У нее бы получилось, это точно, она же так тонко чувствует, так понимает, она была бы звездой – репетиции, поклонники, аплодисменты, гастроли, цветы.

Ничего из этого. Никаких перспектив.

Однажды она поймала себя на том, что каждая поездка в автобусе у нее кончалась скандалом. Они как будто специально все ее бесили. То мальчик ковыряет в носу и прячет козявки в карман, а ведь люди смотрят, это неприятно. То мужик в грязной спецовке стоит у окна и пачкает и стекло, и окружающих. То женщина, сидящая рядом, заснула и чуть не задела ее плечо своей – наверняка немытой - головой.

Странно, но после таких истерик ей становилось легче. Поорала, поревела – и можно жить дальше. Алина начала и в магазины ходить в поисках «что не так». А «не так» было много. Сыр не так разложен, продавец с неаккуратной прической, как будто не расчесывалась с утра, кто так на работу ходит, стыдобища, люди ж смотрят. Она воодушевленно втягивалась в любые конфликты, споры, скандалы – ее это радовало.

Один раз, правда, дядечка в хорошем пальто и с дипломатом посмотрел на нее задумчивым взглядом и сказал тихо:

- Красивая ведь девушка, глаз не оторвать, откуда столько ярости, она же вас уродует.

Сказал – и вышел из автобуса. А Алина замерла в ужасе и недоумении и вечером долго разглядывала себя перед зеркалом. От чего тут не оторвать глаз?

С этого дня она начала разглядывать себя во всех зеркалах, всех витринах, пытаясь увидеть себя глазами этого дядечки. Видела – начала видеть – дерганную, неаккуратную, с перекошенным лицом и опущенными уголками рта.

Чтобы перестать кидаться на людей в автобусе, научилась ходить пешком и на работу, и с работы. Не так и далеко на самом деле. Ходила и разглядывала людей вокруг, замечала красивое и некрасивое, увидела, что у большинства «взрослых» теток уголки рта вниз. И настороженный взгляд, который они бросают на всех и вся. То ли ищут кого обидеть, то ли боятся, что обидят их – неизвестно. А еще и плечи у них как-то вниз, а не расправленные, и общее впечатление совершенно удручающее. Но это же тетки, а ей-то тридцать через год, неужели она станет такой теткой? Или уже стала?

Алина и сама не заметила, как начала следить за собственными плечами и уголками рта. И подглядывать за собой в витрины. И держать спину ровно, когда на работе. А однажды вечером она переложила жареную картошку из сковороды на тарелку. И достала вилку. И ела за столом, выпрямив спину, а не сидя с ногами на диване. И не пошла ругаться к соседям из-за шума над головой, пусть. Даже включила музыку, чтоб не слышать. И не облилась чаем, как обычно, и почти не уронила картошку на пол. Оказалось, что и руку к рту она теперь подносит медленнее, чем раньше.

Того мужчину она и не помнила, и не узнала бы, встретив без пальто и дипломата. Хотя она очень бы хотела его встретить, спросить, почему, где она красивая?

О том, что Новый год не за горами, она узнала, только увидев елку на главной площади. И даже замерла на минутку, так остро захотелось чуда, радости, уюта…

У них в детском доме в новый год было всегда одинаково – шефы, подарки, елка, дневной праздник, вечернее застолье и ночной жор. Уюта - в общепринятом понимании – не было никогда. Какой уют в крашеных стенах, железных кроватях, несобственной одежде и разломанных игрушках. Игрушек было много, их с завидной регулярностью дарили все, но мальчики, а иногда и девочки, с особым остервенением приводили их в негодный вид. А потом – играли. И куклой без волос, и грузовичком без колес, и медведем без лапы. Превращали их в себя, убогих, брошенных, никому не нужных, чтобы быть на равных. Уюту, красоте, их не учили. Но практические навыки – как шить, вязать, готовить, чинить – учили всех, терпеливо и строго, и из этого детского дома всегда выходили «пряморукие» выпускники. Воспитатели гордились своими «завидными женихами и невестами». Они не могли излечить их внутренних травм, но старались сделать их менее заметными.

Квартиру эту – на окраине, без ремонта, она получила, как сирота. Ремонт сделала сама, наклеив в комнате однотонные – в цвет детдомовских стен – обои, а в кухне – серый кафель.

Работу ей тоже нашло государство. Квалификация не нужна, но зарплата неплохая, если напрягаться, то можно и немного вырасти в карьере, условия нормальные – о чем еще может мечтать выпускница детского дома, у которой в жизни никогда не было ничего и никого. И, кажется, уже никогда и не будет.

Споткнувшись глазами об елку на площади, Алина передумала идти домой, а отправилась в торговый центр. Там давно царил новый год, с этой его дурацкой радостной музыкой, елочками, пряничными человечками, игрушками. Как во сне, ходила она между рядами, трогала, рассматривала, представляла, вспоминала… К кассе подошла с пачкой имбирного печенья, елочной гирляндой, набором игрушек и колокольчиками.

Дома, наскоро пообедав, раскопала вату (интересно, зачем она ее покупала?) и села делать «снег» на оно, нанизывая ватки на белую нитку. Потом вырезала снежинки, а гирлянды развесила по стене. Если не включать большой свет и не видеть этих стен, получилось очень даже празднично.

На следующий день она купила дешевую зубную пасту, еще парочку гирлянд, и домой уже почти бежала – ее ждали там очень важные дела.

Оказалось, что ей очень нравится рисовать. И по окну, и по бумаге. Около их дома останавливались прохожие, разглядывая узоры на ее окнах. Оказалось, что в приготовлении имбирных пряников нет ничего сложного. Оказалось, что даже самая простая еда типа макарон с сосиской вкуснее, если есть ее медленно и аккуратно, как в ресторане или на светском приеме, а не давиться, не чувствуя вкуса. Да много чего оказалось за эти несколько дней.

Получив зарплату, она решила заглянуть в парикмахерскую. Она не стриглась лет, наверное, пять. Или десять? Что там стричь, белесые посеченные лохмы, которые она заплетала утром в кривенькую косичку, все равно ничего путного из этого не выйдет. Парикмахерская оказалась каким-то недешевым салоном, где все сияло, было красиво, зеркала наряжены в новогоднюю мишуру, девушки красивые, пахнет кофе… Алина бы сбежала, напугавшись возможной стоимости ее прически и – еще больше – что над ней, такой дурацкой, будут смеяться. Но ей навстречу уже вышла яркая брюнетка в форменном фартуке, широко улыбнулась, как будто они были знакомы раньше и спросила мягко:

- Первый раз у нас? Вы же не записывались?

Алина издала лишь нечленораздельный звук.

-У меня как раз клиентка отменила запись, поэтому у нас с вами целых два часа, пойдемте, хотите кофе?

А дальше началась сказка. И Алине уже было все равно, сколько это будет стоить, хоть всю зарплату, которая лежала у нее в кошельке, в конце концов, у нее дома есть небольшая заначка, и можно будет и немного ужаться. Красивая брюнетка, которую звали Элла, распустила ее убогую косичку, расчесала волосы…

- Какие у вас густые и здоровые волосы! Вот внизу только не очень, но это понятно, давно не подравнивали, наверное, но это легко поправить. Это генетика, наверное, прям давно не видела таких роскошных волос. И цвет хороший, его бы сделать чуть поярче просто, если хотите, чтоб играло. И шампунь для блеска, я вам покажу, какой купить. А давайте поэкспериментируем? У вас никогда не было коротких волос? Не так, чтоб ежик, конечно, а вот как у нашей Кати?

И показала на невыносимо прекрасную Катю, которая работала за соседним креслом. У той на голове было что-то такое же прекрасное, как и все вокруг. И Алина окончательно потеряла волю и была согласна на что угодно. Если бы Элла сейчас предложила бы ей постричься наголо, она бы кивнула, не задумываясь…

Ей нанесли краску, принесли кофе, дали журнальчик про новогоднее убранство. Алина сначала настороженно оглядывалась, не смеется ли кто, не показывает ли пальцем, но все были заняты и никому не было до нее дела.

Когда все кончилось и Алина увидела себя в зеркало… она даже закрыла глаза на минуту. Это не может быть она. Она не такая. Элла оглядела свою работу, сказала «не знаю, как вам, а мне нравится результат, вот что значит хорошие волосы», и вдруг предложила «подарок от фирмы», этакий бонус за первый визит:

- А давайте вам брови покрасим и выщипаем немного. Просто форму придадим, чуть поровнее и поярче. К таким ярким волосам…

Алина молча кивнула.

А Элла потом долго фотографировала ее для портфолио, как она сказала:

- Надо же, как вас любит камера, посмотрите.

Она дала Алине свой номер телефона, в следующий раз, если соберетесь, лучше записаться заранее, мест обычно не бывает, это вот Света ногу сломала просто утром. Ей не повезло, а вот вам – да…

Шапку Алина, несмотря на мороз, надевать не стала. И по улице не шла, плыла.

Вся та же унылая жизнь, тоскливая работа, скучная улица, убогая квартирка, и среди этого всего – новая Алина.

На работе ее не сразу узнали. Весь день молча провожали взглядами. Впрочем, Алина надела положенный платок, и все вернулось на свое место.

Но у нее появилась новая традиция – каждое утро фотографироваться в зеркале, замечая в себе все новые детали…

На новый год приглашать было некого, да и не хотелось. Самой пойти тоже было особо некуда, ну разве что к Лерке, но у той своя семья, муж, свекровь, ребенок, только ее там и не хватает. Ничего, накупит себе мандаринов, найдет на елочном базаре пахучие еловые лапы, придумает еще что-нибудь… А у деда Мороза попросит себе краски. На дорогие не хватит денег, но она же только учится, обойдется и простыми, детскими. Включит гирлянды, музыку, зажжет свечи и будет рисовать до утра.

Было уже часов девять вечера, во всех квартирах горел свет в кухнях, и только Алина валялась на диване и смотрела фильм по телевизору. Она решила провести этот день неспешно, раз уж случилось это одиночество. Подумала вдруг, что совсем перестала дергаться и обливаться чаем, что движения ее рук стали плавнее, а окружающий мир перестал раздражать.

Она вышла на улицу прогуляться, посмотреть на луну, дойти до площади, сделать селфи без шапки на фоне елки со своей роскошной прической…

Откуда-то из кустов раздавался странный звук. Как будто надрывно плакал ребенок. Алина вздрогнула, постояла… Хотелось туда, где елка, где люди, побыть красивой, обратить на себя взгляды. Но этот плач мешал идти дальше. Постояв еще минуту, она полезла в кусты. Там, в сугробе, замерзал котенок. Он был совсем крошкой, явно недавно открыл глаза, и сейчас доживал свои последние минутки. Алина, не раздумывая, выхватила его из сугроба, и увидела, что там, под ним – еще один, который уже и не плакал, просто делал свои последние вздохи. И еще один. А еще ниже – последний, уже окоченевший трупик. Кто-то вышвырнул из дома котят, прямо в новогоднюю ночь, и эта ночь должна была стать их последней ночью.

Затолкав всех троих под куртку, Алина пошла домой. Елка, селфи, красота остались где-то там, далеко. Сейчас ей почему-то стало очень важно спасти котят. Дома было тепло, она начала их осматривать – обмороженные лапки, ободранный хвост, у одного кровь на животике…

Алина представила, как сейчас эти котята, один за другим, умрут у нее на руках, и это будет тот самый Новый Год, который она рассчитывала провести в согласии с собой, мире и покое.

Она схватила телефон, нашла дежурную ветеринарку (оказывается, в городе в новогоднюю ночь одна клиника все-таки работала) и позвонила туда. В трубке – усталый мужской голос. Алина сбивчиво объяснила про умирающих котят, про сугроб, про то, что она не справится.

- Приезжайте, - просто ответил мужчина. – Обещать что-то сложно, конечно. И, если есть, возьмите с собой пару мандаринов.

Она спешно завернула котят в три теплых одеяла, сложила в большую сумку мандарины, испеченные вчера пряники, конфеты, вызвала такси (как хорошо, что деньги еще есть) и поехала в клинику.

Врач был суров и неразговорчив.

Включил обогреватель, развернул котят, осмотрел внимательно, уложил их под капельницу – держите! Ну да, всех троих пока. Я сейчас зацеплю над ними печку, потом помогу вам. Котята не сопротивлялись, лишь тот, что был поживее, тихо и жалобно мявкал. После капельницы он отнес их в бокс, завернув осторожно в одеяла и направив на них тепловентилятор.

- Может, я их подержу на руках? – робко спросила Алина.

- Не надо, там кожа обморожена и изранена, им больно. Вас как зовут?

- Алина.

- Ну вот, а меня Дмитрий. Давайте пить чай, Алина, до нового года полчаса. А нам через час их снова капать.

Он перетащил столик прямо к боксу, достал чашки, сахар. Алина вспомнила про свою большую сумку, выложила на стол все ее содержимое, Дмитрий разлил горячий чай по чашкам.

- А почему вы одна этой ночью? – спросил он.

- Не одна, как видите, с котятами.

- Но котят-то вы не планировали, как я понимаю. Вас ждут дома? Хотите, езжайте домой, к своим, я все равно тут до утра. Вряд ли кто-то еще придет, а с котятами я справлюсь.

- Никто меня не ждет, - ответила Алина и вдруг поняла, что говорит об этом совершенно без боли. Ну не ждет, ну бывает.

- Вот и меня никто не ждет. Поэтому и остался на ночное дежурство. Как выяснилось, не зря, вот, оказывается, стал нужен сразу троим.

- Кажется, четверым. Я не знаю, как бы я жила, если бы на моих руках умерло сразу трое за одну ночь. Тем более такую.

- Такую – какую?

- Ну Новый год – это все равно какое-то волшебство и чудо, а мне бы вместо чуда – мертвые котятки.

- Сидели бы дома, резали бы салатики, и знать бы не знали про котят, замерзающих в сугробе.

- Но они бы умирали.

- Ну, за жизнь, - сказал Дмитрий и легонько стукнул своей чашкой по ее.

- С новым годом, - сказала Алина, глянув на часы. – Давайте перекусим.

Они отнесли котят на капельницу и сидели рядом, почти не разговаривая. И молчать было нормально.

Часа в три ночи забарабанили в дверь, и в холл ввалился мужчина с перекошенным лицом и огромной собакой на руках:

- Она выскочила из кустов, я не успел затормозить, задел ее краем, она упала, доктор, спасайте, ну нельзя умирать в такую ночь! И становиться убийцей тоже нельзя.

И снова все завертелось, зашумело, заволновалось, и сон пропал, и Дмитрий позвал Алину помогать, держать собаку, которая, видимо, была так измучена, что не сопротивлялась.

А утром привели толстого мейкуна с отравлением, и ему надо было промывать желудок, и Алине было так интересно помогать, держать, убирать… А еще на нее благодарно смотрели и тот мужик с собакой, и бабушка, хозяйка мейкуна, и Алина даже вспомнить не могла, когда на нее в последний раз смотрели с благодарностью. Вот бы работать тут, хоть кем-нибудь, но среди животных и их перепуганных хозяев, которых надо было утешать и поддерживать.

А котят они назвали Снежок, Зима и Ветер.

И все было хорошо и даже еще лучше.

Квартира 24

Филипп был молод и красив. Настолько красив, что оборачивались девушки на улицах. Это было очевидно абсолютно всем. Кроме самого Филиппа. Его эти разговоры о внешности и мужской сдержанной красоте раздражали. Поэтому и девушка – настоящая – у него появилась поздно. Ему все время казалось, что они ценят не его самого, а его красоту, которой можно похвастаться перед подругами, красиво пройтись по улице, посидеть в кафе с кавалером… Они таяли и были готовы поклоняться. Он избегал и старался не общаться.

Закончив школу, Филипп уехал в другой город, поступил в вуз и стал там серьезно и много учиться, чтобы не было искушения хватать то, что само идет в руки. Да и вообще хотелось, чтобы видели в нем не красавчика, а умника. Надо сказать, получилось.

А потом он встретил Ее. Звали ее Роза. И, кажется, это была самая некрасивая девочка на свете. Жидкие волосы мышиного цвета, которым не шла ни одна прическа в принципе. Неровная кожа лица, с шрамами от подростковых прыщей. Легкий тик, и всем казалось, что Роза вечно ходит прищурившись. Впрочем и тик, и перекошенный рот, вероятно, были последствиями какого-то незаметного инсульта, о котором сама Роза и не подозревала. Конечно, она видела себя в зеркало. Конечно, она все про себя понимала. Конечно, не могла простить родителям, что не заметили, пропустили, не обратили внимания.

Поэтому и пошла учиться на врача и выбрала специализацией неврологию. И тоже много и серьезно училась, чтобы понять, как с этим всем жить и как не допустить, чтоб у других такое было.

На красивого Филиппа она даже не взглянула. Так же, как не взглянула бы на десятилетнего мальчика, например. Или там на бомжа. Эти люди – и мальчик, и бомж, и Филипп – были людьми не из ее мира. Мира некрасивых девочек.

Филипп же просто остолбенел, что нашлась наконец девочка, которая не упала от его красоты, его изысканности, его манер, а просто смотрела мимо него, даже когда разговаривала с ним.

Через неделю он пригласил ее в кино. А через два месяца повез знакомиться с родителями.

- Вот, знакомьтесь, это Моя Роза.

Он не видел ее некрасоты, он замечал ее ум, ее упорство в достижении целей, ее легкое презрение к внешнему миру, который прогибался под ее «мне надо так» со страшной силой.

А вот мама, увидев Розу, аж отшатнулась в ужасе, с трудом сделала приветливое лицо, а потом проревела всю ночь. Ее сыночек, ее умник и красавчик, предмет вожделения всех одноклассниц, однокурсник и соседок от пяти до сорока – и вот Эта.

Она звонила ему потом, пыталась понять, отговорить, убедить, что первое чувство (брр, какое чувство, он что, слепой?) – не всегда на всю жизнь, что надо подумать, подождать, понять…

Он вспылил, сказал «все, хватит, тема закрыта, это любовь всей моей жизни, не говори о ней плохо».

Мама Розы, кстати, удивилась не меньше. И долго искала в Филиппе скрытые дефекты – ну не может же быть, чтоб красивый, умный мальчик выбрал ее дочь. Она, несомненно, ее любила, но вполне четко осознавала, что Роза останется одна на всю жизнь, станет крутым врачом, к ней будут очереди из благодарных пациентов, а она будет становиться все круче и круче. Но никаких мужчин, они же все понимают.

Через год они поженились. Свадьба была большая, потому что родственников с обеих сторон было много, и все они не могли скрыть своих удивленных лиц. Даже в свадебном платье и с прической-макияжем Роза все равно выглядела как муха-навозница, упавшая в сметану. Хорошо, что тогда еще не принято было приглашать фотографов и видеографов.

Роза начала внимательнее следить за собой, нашла парикмахера, который сумел соорудить из ее недоволос интересную стрижку, одна из ее первых пациентов оказалась успешным косметологом, и она в знак благодарности за то, что Роза вытащила ее из последствий инсульта, провела с ней несколько процедур, после которых кожа Розы стала ровнее и глаже.

Впрочем, делала она это все для себя. Филипп не замечал, как она выглядит. Точнее, замечал, и всегда отмечал – и новую прическу, и красивое платье, но это не имело значения для его общего восхищения ей. Это была Его Женщина. Он видел в ней не внешность. Он не замечал ее перекошенный рот и то, как она некрасиво ест. Он видел в ней свою Розу. И ничего другого он не видел. Если бы у нее внезапно отросла вторая голова или там исчез один глаз, он бы все равно смотрел на нее с обожанием.

Они уже давно работали. Семью содержал Филипп. Куда Роза тратила свою зарплату, он не спрашивал и вообще в ее жизнь особо не лез. Деньги лежали в тумбочке, и оттуда можно было брать столько, сколько нужно. Часть денег, правда, сразу после зарплаты Филипп убирал в «копилку», но Роза знала, где она находится и могла и оттуда брать, если нужно. Но, кажется, не брала.

Когда Роза забеременела, вся семья молилась, чтоб мальчик. А если девочка, то чтоб в папу. Ну потому что нельзя же, чтобы девочка стала похожа на Розу. Родился Ромочка. Роман Филлипович.

Выдохнули все, кроме папы Филиппа. Он хотел дочку, Маргариту, еще один цветочек в доме. А тут – мальчик.

Больше детей у них не было. Розино здоровье не позволяло. И, как-то незаметно, Филипп понял, что живет уже не для Розы, а для них двоих, Розы и Ромы, двух его Ро.

Он и сам не заметил, как отошел в семье на второй план. Или на третий. Были они, два Ро, и был «ну папа наш». Роза царила. Она принимала все решения в семье. Что готовить на обед, какие ботинки купить Филиппу, в какой садик пойти Роме, сколько денег потратить на отдых. Филипп сначала удивлялся. Потом привык, и ему это даже начало нравится – так лучше, так легче, ты просто делаешь, что скажут, и не надо думать и принимать решения.

На работе он был бог и царь, умел кричать, требовать, настаивать. Спорил с вышестоящими начальниками, если это было нужно для дела, Добивался железной дисциплины и отличных показателей. Его ценили и ставили в пример.

Приходя домой, он как будто становился меньше ростом. Как в молодости, стесняясь своей внешности, он сутулился и прятался в темные углы, так и сейчас, уже вроде бы ничего не стесняясь, он старался занимать как можно меньше места. И - что самое интересное, сам этого не замечал. Рома хочет собаку – конечно. И Филипп гуляет безудержную лайку по утрам и вечерам, потому что ей надо много бегать, а мальчику некогда. Впрочем, гулять он полюбил, они с Джесси носились по лесу, играли, радовались. Филипп – без всякого спортзала вернул себе спортивную форму, легкость походки, спина перестала надсадно ныть, а на животе появились забытые уже кубики.

Но собака была Ромочкина. Ну просто гулял и водил к врачу папа.

Роза же активно занималась сыном, активно используя все накопленные за годы учебы и работы знания в области неврологии. Уколы, лечебная гимнастика, массаж, снова уколы, здоровое питание, таблетки, витамины. Из слабенького троечника в первом классе сын вырос в отличника и медалиста. Он был похож на маму, только волосы густые, черные, папины. И глаза – не бесцветно-желтые, а яркие карие. Впрочем, Рому нельзя было назвать некрасивым. Видимо, женская некрасота как-то преобразовалась в нем в мужскую яркость. А вот Филиппа считать красивым как-то потихоньку перестали.

Жизнь текла – сытая, спокойная, без сюрпризов и огорчений. Рос Рома, цвела Роза, уменьшался Филипп. Сын поступил в престижный вуз - кто бы мог подумать, что это возможно, отлично его окончил, ему купили отдельную квартиру…

И тут, совершенно как снег на голову, заболела Роза. И вся жизнь пошла – то ли кувырком, то ли прахом. Филипп бегал, искал лучших врачей, возил ее в другие города, даже обращался ко всяким целителям, которых Роза, как врач с дипломом, на дух не переносила. Все они сначала давали надежду, а потом разводили руками. Роза серела лицом, худела, характер становился все хуже и хуже. Солнышко у нее осталось одно – Ромочка. Ему она улыбалась, даже если корчилась от боли. Ромочка – как все нормальные мальчики – чужую боль не выносил. Он мог посидеть у ее кровати минут десять, перебирая в голове все отложенные дела, которые он, конечно же, обязательно успел, если бы не мать с ее болячками. И убегал дальше, чуть морщась от сильных запахов и вида боли. Нет, если бы он мог, он был сделал все возможное. Но сделать было ничего нельзя. А сидеть и жалеть – ну какой в этом конструктивизм? Стирать белье, мыть утку, убирать рвоту, колоть уколы, мешать таблетки с кашей – это все доставалось Филиппу. Ну не мальчику же доверять подобное, право слово. Видеть голую и ставшую мумией маму, обтирать ее тело мокрой салфеткой, потому что дотащить до ванной уже не было никакой возможности – ну как он мог просить об этом Рому.

Филипп, как и в случае с Джесси, не роптал даже в глубине души. Он благодарил Розу за эти счастливые годы вместе и был действительно счастлив сделать для нее все возможное и невозможное, поддержать ее в ее борьбе, раскрасить ее последние дни. Если бы она осталась при этом одна – он бы никогда этого себе не простил.

Когда все кончилось, Филипп вернулся один в свою вмиг опустевшую квартиру. И три дня лежал на диване, не в силах подняться, заставить себя что-то делать. Просто лежал и слушал тишину и собственное дыхание. И ловил себя на том, что уже забыл, как он дышит. И дышит ли.

Впервые из дома он вышел, наверное, через неделю. Зашел в ближайшее кафе, заказал там поминки. Пока обсуждали меню, рассматривал блюда, а потом решился заказать себе обед. Это была первая горячая еда с момента похорон. И у нее – как ни странно – был вкус и запах. А он думал, что мир больше не имеет ни вкусов, ни запахов.

Через три дня он поехал на дачу, где всё было заброшено второй год, с болезнью Розы им стало совершенно не до дачи. С непонятым остервенением он привёл в порядок участок, уничтожив все сорняки до последнего, пожалев только гигантский татарник у забора. Чем-то эта одинокая колючка напомнила Филлипу его самого.

Потом он вымыл весь дом, вытащил все Розины вещи и книги по медицине на улицу и сжёг все без остатка, наблюдая, как уносится серым дымом в небо вся его прошлая жизнь.

С тех пор, как у еды вернулся вкус, Филипп неожиданно полюбил готовить. Мелко нарезать лук, любуясь своей работой, вырезать морковку цветочками, крошить кабачок идеальными кубиками по полсантиметра. Есть это всё было некому, Ромочка считал, что отец недостаточно скорбит по маме. Сам он при этом жил в другом городе, жил активно и ярко, но ему то можно, он молод, а этот куда. В глазах Ромы отец так и остался "ну папа наш" - человек, который ничего не решает, значения особого не имеет и вообще смеет жить тогда, когда мамы уже нет.

Не сказать, что Филипп не скучал и не плакал по своей Розе. Сколько раз за жизнь он сравнивал её с Розой из Маленького принца... Но он настолько делал всё, что мог, пока они жили вместе и потом, когда она болела, что он ощущал себя сейчас человеком с чувством выполненного долга. Он сделал всё.

Все галочки проставлены. А жизнь почему-то не кончилась, и значит, надо заводить какие то новые квадратики, новые планы, чтобы жизнь могла продолжаться.

Научившись получать удовольствие от готовки, он начал звать гостей - чаще всего родственников, отношения с которыми за годы жизни с Розой несколько разладились. Роза не особо любила гостей, а гости не особо любили Розу, им было странно видеть, как эта тётка с перекошенным ртом и полузакрытым глазом ведёт себя как царица, пренебрежительно относится к их красавчику Филиппу, да ещё и имеет на всё громогласное мнение.

Гости с удовольствием приезжали - сначала как будто бы желая поддержать брата в его вдовстве, а потом - увидев в нём интересного собеседника, радушного хозяина, великого аккуратиста.

В коридоре у них висело зеркало, повешенное достаточно низко - Роза не была высокой, да и Филиппу хватало, лоб на самом верхнем краю, но в целом - лицо видно и ладно, не краситься ж ему. Да и в принципе, зачем мужчине - зеркало.

И вдруг, через полгода, остановившись в своих мыслях перед зеркалом, он остолбенел. Больше он не видел в нём всё лицо. Лоб и глаза оказались выше нужного уровня.

Вырос? Да просто выпрямился, наверное. Как минимум до приезда Ромочки.

Квартира 31

В коробке было тесно и душно.

Плюс упаковщик, собирая коробку, очень неудобно завернул Кевину заднюю ногу, и теперь она нестерпимо ныла. Казалось, всё бы отдал за возможность выпрямить ноги и потянуться во весь рост. Но - болела затекшая нога, голова упиралась в стенку коробки и стукалась о неё при каждом движении, а спина была прижата к чему-то шершавому и не очень приятному на ощупь.

Говорили, что их везут с фабрики в магазины, и вот потом они заживут, поэтому пока можно и потерпеть. Кевин был готов терпеть, конечно, как и все. Вот только нога...

Машину, которая везла их коробку, трясло заносило на поворотах, она подпрыгивала на кочках и резко тормозила, и Кевина начало мутить. Почему он не такой, как все? Едут себе молча, не ноют, не жалуются, не волнуются, что будет дальше. Черт бы побрал этого упаковщика, завернувшего ему ногу.

Кевин попытался пошевелиться, но стало только хуже, и он решил смириться. Не то чтобы у него был выбор, конечно. Машина остановилась, мотор заглушили, но открывать кузов никто не спешил, и потихоньку стало холодать. Хорошо было только задней левой ноге, которая уже ничего не чувствовала, а остальное тело пробирало дрожью. Остальным игрушкам было не легче, мёрзли все, но откуда людям было знать, что игрушки мёрзнут. Наконец распахнулись двери кузова, и коробки потащили на склад. Там было ненамного теплее, но выбирать не приходилось.

Коробку открыли только на следующее утро, когда болела уже не только задняя нога. Кевина поставили было на полку, но они слишком много хотели от мягкого оленя на проволочных ногах, который больше суток провел в тесной коробке. Ноги подкосились и Кевин упал, больно ударившись о стойку.

- Чего ты падаешь, ты же олень, не чебурашка! - непонятно сказал чей-то голос, и Кевина подхватили тёплые руки.

- Смотри, Кать, какой лупоглазый дурачок! Ну разве не прелесть?

"Лупоглазый дурачок" было вроде как обидным обзывательством, но тётка проговорила эти слова с такой нежностью, что у Кевина потеплело на душе. Он блаженно вытянул ноги на полке, почувствовав наконец все свои ноги и даже рожки, уютно повозился на подушке с нарисованной ёлочкой.

-Сейчас очень важно, чтобы нас купили, - сказала подушка. - До нового года - три недели. А после праздников вся наша полка станет никому не нужна, полежим на распродаже недельку, да и в утиль.

- Что такое "вутиль"? - спросил Кевин.

Слово было таким нежным, таким уютным, что не могло значить ничего плохого.

- Туда выбрасывают непроданные товары, и выхода оттуда нет.

Вот тебе и ласковое слово " вутиль", кто бы мог подумать.

- А отсюда куда выход?

- О, тут чудесное место. Отсюда игрушки забирают Домой. Кого-то для украшения, кого-то детям на подарки, кого-то... да неважно, главное - у нас будет Дом. Настоящий. А не жёсткая полка в магазине.

- А остальных в утиль?

- Не всех. Вот, например, подушка с книгами - её могут и в марте купить, и летом. А мы с тобой нужны только к празднику, и смысла нас хранить дальше нет никакого. Поэтому заглядывай всем в глаза и надейся, что тебя купят. На таких, как ты, обычно дети ведутся.

Дни шли, один за другим. Подушку со словами "о, это маме" утащил в корзину большой мужчина в белой куртке. На её место принесли другую, с игрушками, потом третью. Кевин сначала жил на полке, потом та же самая весёлая тётя (Кевин уже знал, что её зовут Динка, и это звонкое имя ей очень подходило) переставила его в продукты, водрузив на гору шоколадок, потом - в большую корзину с зефиром... Бесполезно. Кевина брали в руки, разглядывали, находили ценник, качали головами и ставили обратно. Иногда хватали дети, умоляли папу или маму, рассказывали, как он им нужен Дома, но родители говорили "поставь обратно, дорого, поиграешь полчаса и забудешь". Оставалось всего два дня до нового года, счастливые игрушки расходились по домам, праздновать и радовать, а Кевин всё торчал в магазине, утратив всяческую надежду. Он уже представлял, как его везут в этот страшный утиль, бросают на грязный пол и... и всё зря, был Кевин и не стало. Не принёс никому радости, не порадовался сам, просто ноль, а не жизнь.

Девочка схватила его на руки, прижала к себе:

- Мама, мама, ты посмотри, какой! Пожалуйста, мама, давай возьмём! И больше никаких подарков мне не надо, пусть это будет и на новый год, и на день рождения! Мама, ну ты посмотри, какие глазки! Его обязательно надо спасать!

Кевин висел на руках у девочки, свесив ноги, прижимался лбом к её щеке и тоже мысленно просил, умолял маму - ну пожалуйста, спасите меня!

- Бери, - вдруг сказала мама тихо. И выложила часть покупок из корзины.

И девочка, не веря своим ушам, запрыгала, завизжала, прижала к себе оленя ещё крепче. Домой. Меня берут домой. Они дошли до кассы, девочка не спускала Кевина с рук, отстояли длинную очередь, всё таки 30е декабря...

А потом, когда мама протянула карточку, чтобы оплатить покупки, сказка кончилась. Потому что карточка оказалась заблокированной и оплатить они ничего не могли. Налички на дне кошелька хватало аккурат на обратную дорогу. Корзина с продуктами поехала обратно в магазин, а Кевина оставили около кассы.

Как ревела девочка, оставляя оленёнка! Как они смотрели друг на друга! Но что было сделать, если делать было нечего. До самого закрытия простоял Кевин около кассы. Он уже и сам не знал, чего хочет. То ли чтобы кто-то всё таки забрал его Домой. То ли уже в утиль, потому что ушла его Девочка. А какое Домой без Девочки. Людям вокруг было не до Кевина.

Вечером, когда двери магазина закрылись, он, наконец, заревел в голос, ведь его никто не мог услышать. И проревел, наверное, часа два, пока не заснул прям тут, возле кассы. Здесь рано утром его и нашла Динка. Подняла с полу, погладила по мягким рожкам, сказала что-то утешительное... но что могло его утешить.

- Ничего, - сказала Динка, укладывая его в корзинку. - Ещё не всё потеряно, может, с распродажных полок тебя купят. До чего ж ты милый, были бы у меня такие деньги...

Открылись двери, в магазин заходили первые покупатели. Они спешили и нервничали, торопясь докупить нужное. Уже никто не умилялся игрушкам, никто ничего не выбирал, все покупали строго по спискам и торопились домой, к салатам.

Кевин лежал на горке каких то сладостей, куда его сначала усадила Динка, а потом уронила какая то бабушка, нагребавшая в корзину шоколад, и смотрел в пустоту. Детский рёв заставил его вздрогнуть.

- Девушка, - услышал он сквозь гул голосов. - Помогите, пожалуйста, вот тут вчера сидел оленёнок, такой, коричневый, с глазками... Его купили?

- А, нет, - весело ответила Динка. - Я утащила его в конфеты, пойдемте, покажу.

Кевин медленно встал на своих тонких ножках. А через секунду девочка уже прижимала его к мокрому лицу:

- Ты дождался! Ты молодец! Спасибо! Пойдём Домой!

- Подожди, Леля, - строго сказала мама, - нам же надо всё таки купить и еду тоже.

- Да, правильно, еду, - тут же согласилась Леля. - Давай купим еду. Я повезу тележку. А Кевин мне поможет. Ты же Кевин, правильно?

И они втроём отправились к полкам с продуктами. А потом Кевин поехал Домой. Он его нашёл, свой Дом. И свою Девочку.

Квартира 23

- Ты блаженный! – кричала Юля. – Бла-жен-ный! Такие в принципе не должны жить в этом мире, он для нормальных людей!

Женя стоял столбом. Он как будто окаменел, не зная, что говорить и делать. Щеки его горели, как будто Юля не просто кричала, а лупила его по этим щекам наотмашь, он даже чувствовал боль от ее ладоней. А ведь еще вчера он держал эти ладони в своих и нежно гладил ее пальцы. А сегодня чувствовал боль на щеках от ее рук.

Как больно, как страшно, как жить дальше. Блаженный? Какое верное слово.

А вечером концерт, а жизнь как будто бы закончилась, и щеки…щеки болят…

Его и Женей почти никто не называл, только Женечкой. Этакий классический сын маминой подруги. В четыре года пошел в музыкальную школу, в пять лет занял первое место в конкурсе юных пианистов. Педагог увидел в нем потенциал и сказал маме строго – пальцы беречь, лопату в руки не давать. На всякий случай не давали ничего. Его не то чтобы растили в строгости, он просто в этой строгости не нуждался. Хороший мальчик. Любимый зайчик у мамы, любимый котик у бабушки. Музыкальная школа, хорошие книжки, музеи, семейные выезды, наполненные смыслом. Им занимались, но его не донимали. Просто Женечка стал частью той жизни, которой жила мама и до его появления, и так же спокойно продолжила жить после, вплетя ребенка в общую канву своей жизни.

Музыку Женя любил. Странно, если бы нет. Он рос в ней, дома постоянно играла разная классика, и она тоже была частью их общей жизни.

В глазах учителей и других взрослых «живет с мамой и бабушкой» звучало как диагноз, но все было не так, как было принято считать. Мама и бабушка и друг другу-то не мешали, о ребенке заботились, чередуя свои дела и малыша. Папы не было совсем, нигде и никогда. Выросший Женя предполагал, что была какая-то трагедия, слезы, заламывание рук, «я тебе поверила», но ничего такого они никогда не рассказывали, как будто мальчик родился сам по себе, как случайный одуванчик у дороги, не все же дети рождаются от пап…

Его и на музыку отдали не чтоб гордиться, а чтоб куда-нибудь ходил, а брутальный футбол мальчику-колокольчику Женечке точно не годился.

Когда с семи лет он начал занимать места на конкурсах, мама не то чтобы гордилась, она, скорее, удивлялась. Что такого, ну играет, разве не все так. На конкурсы тоже таскали с бабушкой по очереди, по случаю приобрели детский черный фрак и бабочку и нашли это очень милым – маленький Женечка во фраке за большим роялем. Беглые пальцы, идеальное интонирование, слуховая память, и ко всему этому – легкость, артистичность, миловидность. На него за роялем было интересно смотреть, он как будто бы не волновался, не включал серьезное лицо, так, наигрывал…

Легкий, улыбчивый, беспроблемный мальчик, подарочный ребенок, классический сын маминой подруги. Он почти не баловался, много читал, много времени играл на пианино, ему нравилось, когда получается, и стараться, чтобы получилось, тоже нравилось. Мама и бабушка, не зацикленные на ребенке, продолжали свою жизнь, и это тоже было серьезным вкладом в его воспитание, если подумать. Расти сам, взрослей сам, а мы где-то рядом, если надо, обращайся.

Учительница по музыке, кажется, ценила талант и ум ребенка больше, чем мама. «Женечка, деточка, как мне с тобой повезло», - говорила она после каждой победы. Женечка пожимал плечами. Он себя умницей не воспринимал, просто делал, что любит, и что получается. Вот на море, куда его возила мама, все дети играли в воде и плавали, а он торчал на берегу, потому что боялся воды. И дико завидовал тем, кто плещется и ныряет. Вот это было круто, а играть на пианино – ничего особенного, просто запомнил клавиши и как они звучат и играй себе, перебирая пальцами.

Взрослые – и учителя, и соседи, и мамины-бабушкины знакомые – мальчиком любовались. Сверстники этим, само собой, не отличались. Внешность хорошего мальчика и немного кукольный голос, который Женя ненавидел, этому только способствовали. Для них Женя был странным, и все на этом. Нет, его не обижали, он для этого был слишком цельный и самодостаточный, но и в компании свои его не особо звали.

В музыкальной школе дети были дружелюбнее, но там тоже компания не сложилась. Если у скрипачей и ударников были ансамбли, оркестры, выезды и прочее, и у них была своя тусовка, то пианисты особо не пересекались, разве что на теории музыки, где даже перемен не было.

Поэтому Женя был больше один, чем с кем попало. Мама, которая с юности вращалась в десяти компаниях сразу, такого одиночества не понимала. Она любила общаться, не могла быть одна. Бабушка, впрочем, скорее понимала Женю, чем свою дочь, но не особо распространялась на эту тему.

На тринадцатилетие мама подарила ему поездку в столицу и сюрпризом билет на органный концерт. В их городе такого чуда не было.

Весь концерт Женя просидел, не шевелясь, боясь потерять хоть один звук, хоть одно дыхание музыки. Мама тоже любила музыку, но такой реакции она просто напугалась. Мальчик был бледен и с трудом дышал, наслаждаясь каждым колебанием воздуха и не видя ничего вокруг.

Когда концерт окончился, он метнулся на сцену, Люба даже не успела отреагировать. Она отправилась следом, думая, как будет извиняться за странное поведение своего сына. А он стоял около органиста и смотрел на орган, как на чудо.

- Можно, пожалуйста, хоть одну клавишу? – спросил он шепотом, и в его лице было столько всего, что органист отступил от инструмента. И посмотрел на подбежавшую маму.

Женечка дрожащим пальцем нажал на клавишу. Звук разнесся по всему залу.

- Простите его, пожалуйста, - сказала мама. – Не знаю, что с ним, впервые краснею за сына.

Виталий Ильич мягко снял Женину руку с клавиш.

- Подожди, сейчас все зрители разойдутся, я тебе дам поиграть.

Жене показалось, что он сейчас упадет в обморок. Да, ему и правда дали поиграть. И он услышал свою музыку, потрогал почти каждую клавишу, забыв про то, что вокруг какой-то мир.

- На пианино играет? – спросил Виталий Ильич Любу.

- Играет, - махнула Люба рукой, не сводя глаз с сына. Потом, очнувшись, добавила: - Лауреат всего, чего только можно. По-моему, одних гран-при у него штук пять за эти годы.

- Дааа? Вы из Москвы?

- Нет, приехали посмотреть город, послезавтра уезжаем.

- Приходите завтра ко мне на кафедру.

- Зачем?

- А вы посмотрите на него. Я не знаю, талант он или нет, хотя, судя по лауреатству, со способностями у него все отлично. Но человека, который задыхается около органа, я не видел очень давно. Вдруг будущий Бах. Или Швейцер. А мы упустим. Приходите.

Он дал им визитку и попрощался. Договорились на десять. Женя всю дорогу до гостиницы молчал, переслушивая в голове музыку, которая так его потрясла. И только на входе заговорил:

- Мама, пожалуйста, пойдем погуляем! Сидеть в четырех стенах сегодня – невыносимо. Нужна улица, нужен воздух…

Они бродили по московским улицам до трех часов ночи, Женя не пускал маму домой.

- Ты же не встанешь утром.

- Я не усну вечером, мне же надо устать.

- Но я то уже устала!

Женечка вздохнул и они пошли в гостиницу спать.

На кафедре их ждало четверо. Люба запаниковала. Она не выспалась, осознавала, что плохо выглядит и вообще не до конца понимает, что она тут делает. А в голове у Жени продолжал петь орган.

Сначала они попросили его сыграть на рояле то, что ему больше всего нравится. Потом подвели к органу. Женя почувствовал себя гончей, учуявшей добычу…

Когда через час за чашкой кофе в тесном кабинете кафедры Виталий Ильич своим бархатным голосом убеждал маму отдать сына в интернат при музыкальной школе и не губить юное дарование своими страхами, он же не один такой. наш пансион полон одаренными детьми, но такие, как Женечка, встречаются редко, мы берем вас вот прямо сейчас, без диплома, без экзаменов, ну мама, ну вы подумайте, а Женечка сидел, закрыв глаза и шептал куда-то в небо «пожалуйста. Ну пожалуйста!». Вот пусть да, и он больше никогда и ни о чем не попросит, справится сам со всеми своими бедами и заботами, и будет пахать, как проклятый, лишь бы только не разлучаться со своим божеством…

Конечно, мама согласилась. Женины безумные глаза не оставили ей выбора. Да, она представляла, что дома наговорит ей ее мама, оставила крошечку в чужом месте среди чужих людей.

В пансионе и правда все были такие же странноватые, как Женя, поглощенные своей музыкой, своим миром, живущие рядом, но раздельно. Работать приходилось много, но это была любимая работа, поэтому она больше радовала.

Все следующие годы слились в один бесконечный день. Музыка, музыка и ничего кроме музыки. А что еще надо для счастья. Впрочем, он увлекся и историей органа, и его устройством, робел от восторга, когда мастер брал его с собой на настройку или ремонт, учился и впитывал.

Когда именно в этом всем угаре он успел влюбиться в Юлю, он так и не понял. Она училась тут же, на кафедре теории музыки, а там таких фанатиков, как на инструментальном исполнительстве, не водилось. Вероятно, воздушный мальчик из хорошей семьи просто встретил своего антипода и потерял голову от несоответствия. Юля была яркой брюнеткой, и блондин Женечка выгодно оттенял ее яркость. Он был тих и чаще задумчив, она – говорливая и решительная. И именно она подошла к нему в столовой, когда он сидел со своим чаем и бутербродом и отчаянно ей любовался:

- Ты смотришь на меня так, будто я одолжила или украла у тебя миллион, и теперь ты думаешь, как бы его вернуть.

- Украла, - кивнул Женя. – Только, как не банально, не миллион, а сердце. Ну или, по крайней мере, глаза. Очень хочу пригласить тебя, например, в кино. Не против?

Он и сам не ожидал от себя такой разговорчивости. Наверное, адреналин так внезапно сработал. И Юля, наверное, тоже очень удивилась, кто бы мог подумать, что этот невидимый органист способен вот так, с налету, пригласить ее куда-то. Пусть даже и в кино.

В недоумении, впрочем, был как минимум весь их курс. «Куда ты замахнулся» и «на что ты рассчитываешь» говорили прямо в лицо все, кто знал Женю близко. Остальные шептались за спиной. В конце концов Женечка не выдержал и почти наорал (в его мире это было «разнес», в реальности он едва ли повысил голос) на приятелей:

- Я многообещающий органист. За мной уже сейчас охотятся лучшие концертные залы. У меня грамот и медалей больше, чем у нормальной женщины украшений. Неужели отсутствие у меня яркой внешности ставит крест на моем личном счастье? Вы завидуете, что она не ваша, вот и все.

Несмотря на тихий голос и общую флегматичность, его слова произвели впечатление и все замолчали. Только самые близкие, Ксюшка и Петя, попытались было что-то объяснить, но махнули рукой.

Они втроем – Женя, Ксюша и Петя, органист, скрипач и флейтистка, встретившись однажды на подготовке к большому конкурсу, так и остались вместе. Три приятеля, три товарища, три духовных родственника. Его почти семья, которая не то чтобы распалась, но изрядно пошатнулась с появлением Юли. Раньше они вместе учились, вместе готовились к концертам и экзаменам, вместе пили горький чай в ночной тишине общаги, даже на отдых один раз ездили вместе и не заметили (музыканты, что с них взять) ни одного косого взгляда, коих на них бросали великое множество. Юля не понимала ни их разговоров, ни их шуток, ни их времяпрепровождения. На Ксюшу она смотрела как на пустое место, на Петю – с легким презрением. Да и вообще, она встречалась с Женей, а не с их троицей.

Впрочем, «встречалась» - это было слово из какой-то другой жизни, потому что больше всего времени Женя проводил не с Юлей, а за инструментом. Его и правда приглашали выступать, он участвовал в конкурсах, ездил на гастроли – как можно отказаться поиграть за Таким органом (в роли «Такого» выступал абсолютно любой орган в стране и за рубежом), учился настраивать инструмент.

В самом начале их отношений он пригласил и Юлю с собой в Калининград. Юля не то чтобы смутилась, но заподозрила в Женечке коварного соблазнителя и хотела отказаться. Тем более что их отношения (хотя взрослые же люди, боже мой), дальше прощальных поцелуев и не заходили.

- Но ты же не была в этом городе, - ответил Женя совершенно спокойно, - погуляешь, отдохнешь, развеешься.

Он мыслями уже был там, у того органа, и Юлю пригласил скорее из вежливости. Так из двух недопониманий и родилась та единственная их совместная поездка, которая кончилась грандиозным разладом. Женя забронировал ей отдельный номер. Странно, что не в другом отеле. И у Юли и правда была масса возможностей развеяться и погулять, потому что Женя вставал рано утром и убегал к своему органу. Возвращался ближе к ночи, голодный, счастливый, с горящими глазами, бегло интересовался ее делами – что видела, где ходила, как впечатления, выпивал с ней чашку чая, смотрел фотографии и убегал к себе в номер, читать собранную информацию, думать, готовиться. И так все три дня. На ее, так сказать, честь, Женя не покушался, от бармена в отеле и то было больше внимания. Это был тот первый звонок, когда стоило прекратить всякие отношения, но Юле было неудобно. Молодой человек за свой счет свозил ее в другой город, оплатил отель, а то, что не приставал – ну не скандалить же из-за этого. Приставал бы, она бы точно отказала. Еще бы и рассердилась, ведь они так недавно знакомы.

- Что-то было? – прямо спросил Петя по приезду.

- Что было? – удивился Женя.

- Петь, ты на него посмотри. У него все было с органом. Юля? Какая Юля? – не выдержала Ксюша.

- А, вот, про орган слушайте!

Петя и Ксюша просто переглянулись. И начали слушать про орган.

И тем не менее, это был хороший год. Многое в их отношениях решала Юля, и Жене было так даже комфортнее. Он был поглощен музыкой и Юлей. Для него это была Любовь. Он тонул в ее глазах, прощал ей вспышки гнева, общался с ее друзьями, не докучал ей своей музыкой. Была яркая классная Юля и ее тень Женя, немного странный, немного замкнутый, немного нескладный. Он любил, она привязалась. Все хорошо.

Но Женечкина карьера музыканта шла в рост, и отнимала все больше времени, плюс он активно и увлеченно учился на органного мастера, путешествовал по разным городам, где был орган. Юля работала на работе, а после работы отдыхала, поэтому как можно работой, а тем более музыкой жить, она не понимала, и понимать не собиралась.

И вот, взорвалось. Он не смог пойти с ней театр, были дела, не пришел на день рождения, был концерт, не поехал с ней в горы, был вызов на орган в другом городе…

Как она кричала. Какая она в эту минуту была некрасивая, с растрепанными волосами, слезами по всему лицу, опухшими глазами, с голосом, срывающимся на визг. Женя, воспитанный двумя женщинами, которые всегда были ровны и в целом веселы, окаменел еще и потому, что не умел, не знал, как себя вести. И метрономом стучало в голове «Вот и все. Вот и все. Ты один. Вот и все».

Видимо, Юля ждала другой реакции, не каменного Женечку.

- Я не хочу связывать свою жизнь с твоей музыкой! Ты больной! Убогий!

«Вот и все. Ты один».

То, что Юля внезапно кинется на него с кулаками и расцарапает лицо, не ожидала, наверное, и сама Юля. Она так разозлилась на его каменность, приняв ее за равнодушие, так захотела отомстить, даже не Женечке, а его сцене, его органу, его жизни… Этот вечерний концерт и стал ее последней каплей, собственно.

Она вылетела из квартиры со словами «будь ты проклят». А Женя сел на ближайшую поверхность и сидел такочень долго, пока кровь из раны на лбу не капнула в глаз. И он вышел из своей каменности, вспомнив про концерт, на который надо было принести целое лицо и недрожащие руки.

Тогда он встал, нашел свой телефон и позвонил Ксюше.

Та прибежала почти сразу. Несколько минут молча смотрела на него, пытаясь подобрать слова.

Первое, что в итоге спросила, было «до концерта два часа?».

И вот тут Женя наконец заплакал. Ее простой вопрос разбил наконец этот камень – и внутри, и снаружи. Он снова стал живым человеком. А Ксюша пошла в ванную, нашла вату, перекись, мази и бросила ему короткое «Садись». И в этом «садись» было слышно ее внутреннее «избавился наконец», которое она не разрешила себе произнести вслух. Но она слишком тепло относилась к своему другу детства, чтобы добить его хоть одной фразой из тех, что просились на язык. И Женя оценил.

Боль обрабатываемого лица притупила боль в груди.

И через два часа он стоял на сцене, перед полным залом людей, пришедшими послушать именно его, с недавно высохшими слезами, с едва успокоившимися руками, с лицом, щедро посыпанном пудрой и голос его, выговаривающий привычное «для вас играет титулярный органист, лауреат…», вернул его в настоящую жизнь. Ту настоящую, в которой ему было хорошо. Пусть и без Юли.

Квартира 19

Как ему всю жизнь не хватало мамы. Мамочки. Смешно, наверное, быть взрослым мужиком, с женой и сыном и думать про маму. Которой у него, собственно, никогда и не было.

Что вы знаете о неблагополучных семьях? Андрей знал про них все, потому что вырос в одной из них. В первый класс он пошел в одежде, которую принесли соседи. Ботинки, правда, были большими, но большие – не маленькие, он подложил туда вату и сделал стельки из газеты. Дни, когда в доме был горячий обед, можно было пересчитать по пальцам. Однако не обед и не одежда причиняли Андрею боль. У других мальчиков была мама. Она заботилась, она обнимала, она беспокоилась, она ругалась, она БЫЛА. А у Андрея ее не было. Была какая-то почти посторонняя тетя, редко трезвая, редко улыбающаяся, редко его замечающая…

Ее не стало, когда Андрей закончил школу и водительские курсы. Она как будто дождалась, чтобы мальчика не увезли в детский дом, чтобы он смог официально жить самостоятельно. Впрочем, детским домом Андрея было не напугать, иногда, в особенно суровые минуты, он о нем мечтал. Там была бы своя чистая постель, целая одежда, регулярное и горячее питание и не было тех, кто считал бы его вторым сортом, подобрышем, оборвышем и другими всякими, далекими от принятия словами. Но нет, мама не хотела отдавать «свою кровиночку чужим равнодушным людям», и Андрей жил так, как жил. Со своей неравнодушной мамой. Мечтая о том, что он проснется однажды, а мама у него другая, не эта. И наконец она начнет заботится о нем, а не он о ней.

Не сбылось. Зато осталась квартира и свобода. И профессия. И мечта о семье. И пока все приятели-ровесники рассматривали девушек, как «телок», потому что кровь кипит и хочется только радоваться, пока они регулярно встречались, чтобы выпить и потусить, пока они легко жили, не думая о деньгах, Андрей работал, зарабатывал, делал ремонт в запущенной квартире, и мечтал встретить ту самую, с которой бы все получилось. Собрать в свою жизнь все то, чего у него не было. Медленные завтраки, семейные вылазки, прогулки, походы по магазинам, вместе готовить, вместе убирать квартиру, вместе, вместе, вместе. Команда под названием «семья».

Оставалось найти девушку, которая бы хотела того же самого. Аню он встретил в трамвае, увидел – и замер. И так и стоял, открыв рот и глаз с нее не сводя. А потом она начала выходить, трамвай дернулся, она упала, и Андрей, не задумываясь, забыв, куда ехал, выскочил, поднял, помог дойти до скамейки… И все как в тумане, и тихая свадьба через три месяца, и вот они уже и семья. Аня, в отличие от Андрея, выросла в детском доме, но отлично училась в школе, много читала книг и знала столько всего, что ему и не снилось. Поэтому они придумали каждый вечер перед сном гулять час, и всю прогулку Аня «читала ему лекции», рассказывая обо всем, что прошло мимо него. Как жадно он учился! Он начал читать, хотя было трудно. Начал думать. Задавать вопросы. Аня не смеялась, какую бы глупость он не спросил, уважая в нем этот интерес.

Они даже в самый первый совместный отпуск поехали по Золотому кольцу, как пенсионеры, и Андрей только что не записывал за экскурсоводами.

Сбылось все, о чем он мечтал и даже то, о чем он и мечтать не мог. Он иногда боялся проснуться, потому что это не могло быть правдой. Уютный дом, любимая жена, она же – лучший друг, много новых знаний, совместные прогулки и тихие вечера, выставки, театры, книги, путешествия.

А потом Аня скинула ему ссылку – требуется водитель в экскурсионное бюро.

- У меня же есть работа, - не понял он.

- Ты не понимаешь? Ты будешь возить экскурсии! И бесплатно слушать все то, за что они платят деньги.

Водители экскурсионных автобусов экскурсоводов не любили. Те платили им взаимностью. Слишком велика была пропасть между этими высокомерными интеллектуалами и приземленными шоферами. Андрей с его жаждой знаний чувствовал себя белой вороной. Он не мог не восхищаться с людьми, которые так много знают и так грамотно и связно разговаривают. Он не запоминал экскурсоводов, он даже не отличал мужчин от женщин, настолько погружался в то, что они говорят, стараясь впитать и запомнить. И вечером с горящими глазами, спотыкаясь и путаясь, рассказывал Ане. Конечно, экскурсии повторялись. И этому Андрей тоже радовался, узнавая знакомые факты, слова, имена…

Был какой-то особенно промозглый осенний день. Туристы, залезающие в его микроавтобус, были промокшие и печальные – надо ж так попасть, поехать на экскурсию в такой мерзкий день, когда надо бы лежать дома на печке. И Андрей, честно говоря, был с ними солидарен. Включил им печку и уставился в окно, чтоб понять, когда же кончится дождь.

Передняя дверь открылась и Андрей увидел седую взлохмаченную голову. Голова сказала «Здравствуйте, Андрей», потом на сиденье очутился видавший виды рюкзачок и дверь закрылась.

- Здравствуйте, - услышал он за своей спиной. – Меня зовут Тамара Михайловна, и сегодня я буду вашим экскурсоводом.

Андрей работал тут уже две недели, но никто из экскурсоводов еще не называл его по имени. Они в принципе смотрели на них, водителей, с легким презрением, делали строгие замечания (тут надо объехать, вы едете не той улицей, вот тут слишком быстро проехали, я не успел рассказать) и никак по-другому и не общались.

Они тронулись в путь, и Тамара Михайловна попросила Андрея настроить ей микрофон:

- У меня с ним вечно проблемы какие-то, руки кривые, что ли.

Всю дорогу она бодро вещала, задавала вопросы пассажирам, вела беседы, параллельно мягко напоминая Андрею – тут лучше налево свернуть, тут попробуйте помедленнее ехать… Потом была долгая остановка, пока они гуляли, Андрей задремал. Утром он не успел позавтракать и сейчас у него неприятно болел живот и он надеялся сном успокоить голод.

Вернулись оживленные туристы, и Тамара Михайловна протянула ему пирожок. Андрей недоуменно уставился на нее.

- Вы же голодный, - сказала она просто. – Обязательно надо перекусить, а на следующей остановке пойдете с нами, там отличная блинная.

Первым и последнем человеком, который заботился об Андрее, была Аня. И тут вдруг – совершенно незнакомая тетка преклонных лет. Как? Почему? Причем Тамара Михайловна делала это как-то совершенно спокойно, как само собой разумеющееся, не видя ничего особенного ни в пирожке, ни в блинной. Как не накормить, как не помочь, как не попросить о помощи, если она требуется. В блинной, за чашкой чая с блинчиком, она рассказала о себе – две взрослых дочери, внук и внучка, работу свою обожает, о пенсии старается не думать, пока не выгоняют, поработаю, сколько могу. Расспросила и его, участливо, но ненавязчиво, и Андрею показалось, что они знакомы уже половину жизни, просто давно не виделись, и вот сейчас рассказывают друг другу последние новости. Андрей сам не понял, как достал телефон и стал показывать фотографии – вот жена, Анечка, вот годовалый сыночек Глебик, вот они ездили в лес втроем, вот они на площадке…

- А где ж бабушки у вас?

- А никого у нас с Аней нет, как-то так сложилось, - ответил Андрей и спрятался обратно в свою норку-раковину. И Тамара Михайловна поняла и перестала расспрашивать, перевела разговор на что-то нейтральное.

Экскурсия, кстати, тоже была интересной, она знала много стихов, весьма уместно вставляла их в лекцию, умело направляла и туристов, и беседу, и была даже не то чтобы любезна с ними, ощущение было что они просто все хорошей компанией отправились погулять.

Весь вечер Аня слушала про Тамару Михайловну.

- Но ты же понимаешь, что она дружелюбна не с тобой как с личностью, а просто сама по себе? – уточнила она.

- Да-да, я понимаю. И удивляюсь, что бывают такие люди, которые добры с незнакомыми просто так.

- Господи, Андрюша. Насколько ж тебе не везло на людей в жизни, - покачала она головой. – Быть дружелюбной с людьми – это нормально, это просто по-человечески.

- Тебе не понять, - отмахнулся он. – И хорошо, что не понять.

Из разговоров с коллегами Андрей узнал, что Тамара Михайловна и правда дружелюбна ко всем. Называет по имени, здоровается, общается, как с равными, без высокомерия. И о том, что она одна тут такая, плюс еще Федор Алексеевич, пожалуй, но он сейчас работает очень мало, поэтому Андрей его просто еще не встречал.

В следующий раз Тамара Михайловна оказалась в его попутчиках лишь неделю спустя. И Андрей обрадовался ей, как родной, и даже не смог скрыть этой радости.

- Ой, Андрей, здравствуйте, - улыбнулась она. Господи, до чего ж она внешне нелепая, но почему ж она такая своя? Он же скучал по ней, и это после единственной встречи и короткого разговора. Общаться особо было некогда, все внимание и время занимали туристы, но она успела спросить, как Глеб. И угостить его домашним пирогом с брусникой.

- Только утром узнала, с кем поеду, и не могла с пустыми руками.

- Меня так хочется накормить? – спросил Андрей.

- О вас так хочется позаботиться, - ответила она просто.

- Почему?

- Не знаю. Если это вас обижает, то я не буду. Вы, конечно, взрослый. И уже сам папа. Но я уже старенькая, и вижу в вас мальчика. У которого никогда не было мамы.

Андрей на секунду почувствовал, что задыхается. Он рванул воротник, расстегнул, потом выскочил из машины. За воздухом. За вздохом.

Когда вернулся, Тамара Михайловна смотрела на него виновато.

- Извините, пожалуйста. Я влезла туда, куда не надо. Вечно я не в свое дело. Дурацкий характер.Простите, Андрей. Очень стыдно.

Ехали молча. Точнее, молчал Андрей, а Тамара Михайловна вела экскурсию, говорила бодро и спокойно, как будто ничего не было. Но иногда виновато косилась на него, мрачно сидевшего за баранкой. Он бы не смог быть таким невозмутимым. Профессионал.

Вечером, когда туристы разошлись, она снова подошла к нему и открыла было рот, но Андрей, который весь день варился в своих мыслях, лишь махнул рукой:

- Все хорошо, я не сержусь. Да и вы не виноваты. Не вы виноваты, что у меня не было мамы. И что это так бросается в глаза. Спасибо за пирог, было очень вкусно.

- Мир? – Тамара Михайловна протянула руку.

- Мир.

Андрей продолжал работать, продолжал слушать экскурсии, начал читать книги, даже в машине у него лежала книжка с закладкой, и теперь все время ожидания он проводил, читая. С Тамарой Михайловной пересекались примерно раз в неделю, дружелюбно здоровались и даже разговаривали, но никаких пирогов она больше не приносила и никаких других знаков внимания не оказывала. Но рядом с ней всегда было тепло, и болтать обо всем получалось как-то само собой.

Выходные они проводили втроем, своей семьей, гуляя в парке или уезжая за город.

Первой в парке ее заметила Аня, показала Андрею – смотри, какая колоритная дама, вроде бы седая и смешная, но какая длинноногая и грациозная, как будто молодая, если смотреть со спины. Андрей повернулся туда, куда она показывает, и внезапно покраснел, как будто его в чем-то уличили.

- Это она, Тамара Михайловна, - сказал он хрипловато.

- Так пойдем поздороваемся!

Она была не одна, с двумя детьми, дети увлеченно лазили по площадке, а она наблюдала, помогала, подсаживала малышку там, где ей было сложно. В джинсах, с тем же рюкзачком, веселая и спокойная, как всегда.

Красный, как рак, Андрей, подошел поздороваться. Как будто влез в ее личную жизнь, туда, куда его никто не приглашал. Представил Аню, Глеба, познакомился с внуками. Отошел как будто бы купить воды, чтобы привести эмоции в порядок, а когда вернулся, они вдвоем, Аня и Тамара Михайловна, уже катали Глеба с горки, одна отпускала, вторая ловила внизу. Как будто были знакомы всю жизнь.

Так и гуляли толпой еще часа два, покатались на всех качелях, облазили все лесенки, скатились со всех горок. Глебу очень понравилась трехлетняя Маюша, и он был готов играть с ней во что угодно. В какую минуту и кому пришло в голову пригласить всех в кафе-мороженое неподалеку, никто не понял. И как Глеб оказался на руках у Тамары Михайловны, тоже.

Причем краснел по этому поводу исключительно Андрей, ведь это он сейчас общался с небожителем из мира экскурсоводов, которые для них, водителей, были чем-то вроде английских графов…А для Ани – милая веселая дама преклонных лет, с которой так интересно.

- Сейчас Андрей меня съест, - сказала Тамар Михайловна, вытирая Глебу рот от коктейля и одновременно протягивая Маюше салфетку. – Но я все же скажу. Наверное, вам, Анечка. У детей должна быть бабушка. Хотя бы одна. Глеб, конечно, счастливый сын двух родителей. У него уже есть больше, чем у вас было когда-то. Но вы уже выросли. И смогли.

- Ну где ж ее взять, бабушку.

- Ну вот тут как раз все очень просто. Хотя прозвучит навязчиво и мне сейчас немного страшно. У меня уже двое. Я гуляю с ними в парке, иногда они приходят в гости, мы читаем и играем, станут старше – начнем ходить в музеи, я все-таки старая зануда, которая настаивает на классическом образовании детей. Я очень стараюсь не влезать в то, как дочери воспитывают своих детей. Но им есть, у кого спросить совета. И кому скинуть крошку, если есть другие дела – хоть магазины, хоть кинотеатр. И понятно, что сейчас я лезу в чужую семью. Но Глебу было бы интересно в нашей компании. Почему бы и нет? Увнучить… нет такого слова, но его же можно придумать. Буду ему баба Тома…

- А вам-то какая от этого польза?

- А разве от всего должна быть польза? Может же быть просто радость.

Той ночью Андрею снилась родная мать.

-Иди, - говорила она и протягивала ему его старый школьный рюкзак. – Там тебе лучше будет.

И там, во сне, Андрей ее обнял. Сам. Кажется, в первый раз в своей жизни, если не считать совсем уж раннего детства.

Квартира 8

Легко ли быть улыбчивой и несерьезной? Все вокруг считали, что да. Вот у них, у серьезных людей, море проблем и забот, и вообще они взрослые. А у Ники все какое-то слишком легкое. Как будто понарошку живет, когда уж посерьезнеет. Сколько ей? Двадцать пять? Выглядит на пятнадцать! За ее спиной на работе шептались почти все. Ника их не слышала и не замечала. Она жила в своем мире, в котором не было злопыхателей. Операционная медсестра в больнице. Работа, требующая внимательности, аккуратности, исполнительности. Некогда быть мнительной и обращать внимание на разговоры за спиной.

За нее сражались все хирурги больницы, зная, что у нее легкая рука, и что операция будет легкой и чистой. Ее – откуда только – знали самые тяжелые пациенты, и она со всеми здоровалась, расспрашивала, как здоровье, забегала после окончания смены к тем, с кем пришлось особенно тяжко во время операций.

Стройная, высокая, быстроногая, улыбчивая – всем казалось, что она вчерашняя выпускница, а меж тем у нее шел 13й год стажа, потому что она умудрялась совмещать учебу в колледже и работу. Дома у нее была неходячая бабушка, и уход за ней требовал средств. Она прилетала из колледжа, быстро ее мыла-переодевала, пела песенку, рассказывала какие-то истории, кормила приготовленным с утра куриным супом, поила чаем с домашним печеньем, других бабушка не признавала, ставила стирку и убегала на работу. В дороге и в перерывах учила уроки, готовилась к экзаменам, писала конспекты. Поздним вечером варила сразу ужин и завтрак, пекла печенья, повторяла выученное днем, развешивала и гладила белье, а в процессе - танцевала, обсуждала с бабушкой новости из телевизора, ставила новую стирку. Ночи, когда она ложилась спать до трех часов утра, считались долгими, а Ника после них себя – отдохнувшей.

Когда учеба кончилась и можно было брать себе несколько смен, Ника почувствовала облегчение – не надо зубрить, бегать с места на место, просто приходишь на работу и работаешь, а потом идешь домой.

Ее наряды обсуждались с первых дней. Ну не объяснять же, что бОльшая часть вещей – бабушкины наряды, перешитые под ее тонкую фигуру. А бабушка никогда ничего не выкидывала, и Ника могла появляться в новых нарядах месяца три кряду. Она умудрялась носить их, как будто это были не старые тряпки, а вещи от дизайнера, и только ленивый не приписал ей парочку богатых любовников. Ну правда что, должны же быть причины такого порхания. А еще и к чаю у нее всегда была коробочка с красивым печеньем, явно из дорогой кондитерской.

Когда бабушка умерла, Ника плакала, но плакала светлыми слезами – отмучилась бедняга, ей наконец не больно. Последние несколько дней, когда стало понятно, что конец близок, Ника не ходила на работу, сидела около бабушки, поила ее сладким чаем из шприца, рассказывала ей всякие истории из своего детства, хотя бабушка была их свидетелем и активным участником. Все детство Ника провела с бабушкой, родители сначала были где-то, занятые своей молодой жизнью, а потом их машина заглохла на железнодорожном переезде и были размазаны товарняком.

Бабушка горестно оплакивала и сына, и сноху, которую она почти не знала, и горестную судьбу внучки, оставшейся сиротой. Сирота Ника своего сиротства не ощущала. Родителей она плохо помнила и печалиться по поводу их кончины она не могла. Скорее, жалко было бабушку, на которой теперь - до конца жизни – висела внучка, которая потеряла сына, которая не имела достаточно средств для полного обеспечения себя и ребенка. Это была одной из причин, по которой отличница Ника ушла после девятого класса в колледж. Тем более что как раз в восьмом классе бабушка совсем перестала ходить. И Ника, которая с нуля научилась больничному уходу, уколам, профилактике пролежней и прочим радостям, медицинский колледж казался совершенно естественным продолжением учебы.

Бабушка сделала для нее все, что смогла, дождавшись, пока Ника встанет на ноги, научится полной самостоятельности, оформила вовремя все бумаги, включая завещание. И тихо растаяла, оставив внучку в одиночестве.

Ника вышла на работу на третий день после похорон. Той же веселой походкой, с той же бодрой улыбкой, как будто вернулась с курорта, свежая и отдохнувшая. Правда, сразу же набрала себе побольше смен, чтобыприходить домой без сил и валиться в кровать, не успевая увидеть, что бабушкин диванчик пуст, не успевая подумать, что сегодня не надо варить суп и не надо дожидаться, пока приготовится очередная порция печенек. Плохой привычкой для Ники стало плакать перед сном, жалея и себя, и бабушку, и вообще всю вот эту жизнь. С другой стороны, поплакать в этой ситуации – как спустить пар, чтобы появились силы жить дальше. Странно, но легче ей после смерти бабушки не стало. Наоборот, одиночество стучалось в двери, выглядывало из-за штор, мелькало в магазине, куда Ника ходила за продуктами. Одна. Одна. Совсем одна. Двадцать три. Безысходность и одиночество. Плохо, страшно, неуютно.

Чтобы стало легче, Ника снова начала петь, как когда-то пела бабушке. И танцевать перед зеркалом. И учить стихи наизусть. И – самое важное – улыбаться. Первые минут десять утром улыбаться было трудно, но Ника не сдавалась, заставляла себя, удерживала улыбку на лице, и на работу уже приходила сияющая и прекрасная.

Переодевалась в хрустящую розовую форму и приступала к своим обязанностям. Пока взрослые медсестры обсуждали ее безоблачное счастье у нее за спиной, не в силах сдержать зависти, молодежь – новенькие и особенно практикантки - к ней, наоборот, тянулись, считали своей, и уже очень быстро у Ники образовался большой круг приятельниц, с которыми можно было весело поболтать за чашкой чая, потом стали выбираться на девичники – то в парк, то на речку, иногда даже с ночевкой. Ника, кажется, была всех старше, но выглядела всех младше, девочка-девочка, она даже почти не красилась. Она никому не рассказывала про свое прошлое, все знали лишь, что Ника живет одна, в своей квартире.

Ей с девочками тоже было хорошо, она как будто наверстывала упущенную юность, которой у нее, по сути, и не было.

Только девочки эти все время обсуждали мальчиков, свои романы, счастливые и не очень, свои отношения, свои «а он смотрит и молчит», а для Ники это был какой-то темный лес.

Дожить до двадцати трех и ни разу даже не целоваться ни с кем. Вот об этом было почему-то стыдно и говорить, и думать. Вместе с приятельницей записалась на танцы, которые предлагали открыть в них женскую суть, но с трудом дотерпела до конца пробного занятия, потому что женская суть не то что не открывалась, а, наоборот, испуганно спряталась в глубину сознания.

Собственно, надо было смириться с судьбой старой девы и перестать об этом думать. Не было никогда у нее семьи, да и не будет уже. Бывает. Научится быть счастливой.

Завотделением придумал чудесную – исключительно по его мнению – традицию, накануне операции приходить в палату к больному и представляться – хирург, анастезиолог, операционная медсестра…

Новый больной посмотрел на Нику почти с ужасом.

- А что, школьницы у вас тоже работают? Нет кого-то… ну хотя бы с минимальным опытом? Мне сказали, операция серьезная, а тут ребенок, ей в куклы играть.

- А вот то, что вы говорите это прямо при Нике Святославовне, вас не смущает, да? – устало спросил хирург. Ему было за пятьдесят, все вокруг (и Ника тоже) были для него «деточка», при этом его боялся даже завотделением. Боялся и боготворил. А Ника обожала с ним работать, у него все всегда было чисто, четко, аккуратно – все, как она любила. Он никогда не раздражался, лишь в минуты острого гнева левый уголок рта уползал вниз и замирал там, дожидаясь, пока хозяин придет в норму. И все вокруг понимали, что пора замолчать, скрыться, притвориться мертвыми – что угодно, пока он не… хотя дальше никогда и ничего не происходило. И вот сейчас все испуганно уставились на его рот, но Сергей Леонидович был спокоен.

- Мне сказали, что моя операция очень серьезная, и я могу умереть или на столе, или потом, а вы мне подсовываете девочку! – повторил пациент настойчиво и раздраженно. – Вам сколько? Пятнадцать?

- Тринадцатый пошел, - ответила Ника, слегка улыбнувшись. – Тринадцатый год стажа. Вы не волнуйтесь.

Больной открыл рот. И закрыл обратно.

Операция и правда была тяжелая. С онкологией шутки плохи. И в реанимации пациент провел больше времени, чем обычно. Через три дня, по привычке, она зашла к нему в палату, проверить швы и просто узнать, как дела. Этого можно было бы и не делать, но Ника привыкла, за время операции каждый больной становился ей немного родным. Но и отпускать-забывать при выписке тоже научилась.

Больному Комову было плохо. Он и правда плохо перенес операцию, и вроде бы все заживало, но общее состояние оставляло желать лучшего. Ника знала, что с этим ничего не поделать, только ждать. Он с трудом открыл глаза на ее вопрос «как ваши дела» и слабо, из последних сил, улыбнулся:

- А, девочка…

И столько боли в глазах, что Ника вздрогнула, даже у бабушки столько не было.

Она заходила каждый день, а его улыбка при виде нее все светлела. Выздоравливал.

На следующий день после выписки пришел с букетом.

- Вы не поверите, живу в 10 минутах от больницы, шел часа полтора, совсем стал немощен. Я очень вам благодарен и не мог не сказать это лично. Вот то, что вы приходили ко мне в палату каждый день, помогло мне справиться. Вот сейчас, думал я, немного потерплю, а потом придет девочка Ника, и я ей улыбнусь, и она мне улыбнется. И я смогу прожить еще сутки, чтобы улыбнуться снова. Не сердитесь, что расшумелся тогда. Я вообще не скандальный. Ой, цветы, это вам.

И поклонился. И Ника увидела, что у него очень красивые глаза. А Комов – что у нее очень тонкие пальцы и точеный профиль.

И никто и не понял, как это у них все завертелось. Впрочем, они и сами не поняли, до тех пор, пока однажды он не обнял ее в парке, а она не почувствовала, как слабеют ноги.

Так ведь тоже бывает, правда?

Квартира 35

День, когда она убегала от Руслана, внезапно стал началом новой жизни. Там, дома, оставалась дочь, там свекровь громко кричала что-то типа «Так тебе и надо», там лежал в углу ее разбитый о стену телефон и кровь из ее сломанного его кулаком носа была размазана по обоям. А она уходила в неизвестность очень спокойным шагом и чувствовала лишь дыхание свободы. Остальное – ну пройдет.

Куда пойти? На часах немного за полночь. К маме? Она, конечно, пустит. Но мамина строгая позиция – женщина ответственна за сохранение семьи, на ней все держится, если что-то идет не так, то это исключительно ее вина и забота. То есть или она сразу же позвонит Руслану, чтобы пришел и забрал, или утром сама отвезет ее туда на машине. И велит извиниться, что неправильно себя повела.

Алиса постояла в темном дворе. Лицо, да и все тело, ныло от боли. Кровь запеклась на подбородке и шее. Сейчас бы лечь. Первое, что сказала бы мама в этой ситуации – боже, какой стыд. Что ты натворила? Что подумают люди? Алиса прислушалась к себе. Есть ли ей какое-то дело до того, что подумают люди? Куда пойти, вот что ее сейчас волнует.

В травмпункт, решила она наконец. Пусть обработают раны. А дальше будет видно.

В травмпункте видавший виды хирург уставился на нее так, что Алиса испугалась и подумала – хорошо, что я не вижу себя в зеркало. Врач позвонил в отделение лицевой хирургии и через полчаса она, обряженная в казенный халат, с обработанным лицом и заклеенным носом, лежала в кровати, укрывшись теплым одеялом. Соседки по палате смотрели на нее с любопытством, но вопросов не задавали.

Это была блаженная неделя. Трехразовое питание, уколы, обработки, ранний отбой. Телефона у нее не было, и хорошо, а то бы они начали ее искать, поэтому в свободное время занимала себя книжками, которые в большом количестве лежали на подоконнике в холле. Лежать. Есть здоровую еду, которую готовишь не ты. Читать всякую ерунду, не связанную с работой. Принимать заботу о себе, как должное. Не думать, что не очень-то и болит и не кидаться обслуживать, подавать, убирать, мыть, работать…

Алиса попыталась вспомнить, когда о ней в последний раз кто-то заботился. Не вспомнила.

Через десять дней сняли швы, оставили рекомендации, сказали, что шрамов не будет и что завтра выписываться. И Алиса весь вечер провела в больничном парке, пытаясь решить, куда же ей податься. И только тут вспомнила, что ее, наверное, ищут. И что дочь за столько дней уже забыла свою маму. И что вообще там, за высоким забором, все эти десять дней шла какая-то жизнь, о которой она ничего не знает. И, кажется, и знать не хочет.

Ночевать, однако, ей завтра будет негде. И с этим надо что-то делать.

Вместе с ней выписывалась и соседка по палате, очень тихая старушка. На вид не меньше восьмидесяти, она пролежала всего пять дней, поэтому самых страшных последствий разговора с Русланом она уже не увидела. Но о том, что это муж так рассердился, знали все. Не лезли с сочувствием, Алиса бы не вынесла, но знали.

- Куда вернешься? – спросила Лидия Марковна, мельком взглянув на очень мрачное Алисино лицо. – Не к мужу же?

- Не к мужу, - покачала головой Алиса. – Конечно, нет. Но не знаю, куда. Особенно учитывая, что телефона у меня больше нет, а дочка там, у них. Фактически в заложниках. И вещей у меня тоже нет. Ладно еще паспорт в сумке оказался и карточки. Хоть не без денег.

- Можешь пожить у меня, - предложила Лидия Марковна так буднично, как будто угощала ее яблоком. – Я одна. Не навсегда, конечно. Но пока не разберешься, почему бы и нет. Ребенок не помешает. Ну и помощь мне твоя пригодится, если совсем честно. А мама? Она тебя не ищет?

- Не знаю. Жизнь без телефона имеет свои плюсы. Я ничего не знаю про внешний мир. Может, они там подняли на уши весь свет. Мама в любом случае будет настаивать на возвращении в семью. И желательно с извинениями. Потому что раз побили, значит, виновата.

- Тем более поехали ко мне. Разберешься с делами, оформишь развод и съедешь.

Домой они поехали на такси. Квартира была маленькая, «бабушкина», но в ней была какая-то удивительная атмосфера – кружева, вазочки, статуэтки, коврики, обои в цветочек. Ни современной техники, ни большого телевизора, ни пластиковых окон. Руслан бы морщился не переставая, глядя на это все.

- Как у вас уютно!

Лидия Марковна переоделась в домашнее платье и стала немного похожа на старую графиню из книжек.

- Давай, забирай дочку, я пока что-нибудь приготовлю, а потом уже решим, что делать дальше.

Алиса – как хорошо, что карточки и документы остались в сумке, остальное можно купить – отправилась на улицу, решать свои первые самостоятельные задачи. Хорошо бы начать с платья на смену и нижнего белья, но пока не до этого. Сначала дочь. Алиса купила себе новый телефон и восстановила симку. Позвонила на работу и сообщила, что выходит уже завтра. А Руслана и его маму заблокировала. Впрочем, ей хватило собственной мамы, которая, получив «абонент снова в сети» начала обрывать ей телефон. С вопросом, как ей, Алисе не стыдно вот так себя вести.

- Где моя дочь? – спросила она, когда мама перестала орать.

- Всю неделю она была тебе не нужна, а вдруг понадобилась? Где ты была? С любовником на море?

- Мама. Когда ты так говоришь, мне кажется, что в тебя вселился Руслан.

- Женщина – основа семьи! Ты бросила свою семью, а я неделю слушала, что родила прошмандовку! И возразить мне было абсолютно нечего, какой позор! Я тебя разве так растила?

Алиса поняла, что сейчас взорвется.

- Где моя дочь, мама? Мне нужно ее забрать.

- У бабулечки твоя дочь. О ней заботятся и ее любят, пока ее дурная мать скачет по заграницам с мужиками.

- Забери ее, пожалуйста, - Алиса решила идти до конца. Ей нужна ее Тася. Остальное подождет. Поплачет она потом. И поорет тоже. – И я заберу ее у тебя. Ну или встретимся где-то.

Мама продолжила было орать дальше. Но Алиса коротко сказала, что если через два часа Таси у нее не будет, она вызовет полицию. И ей будет что написать в заявлении. И повесила трубку.

Через час мама перезвонила, и Алиса помчалась забирать дочку. Правда, за это время ее телефон лопался от других звонков, сообщений из всех мессенджеров, с угрозами, обещаниями расправы. Алиса держалась.

- Где же ты была? – спросила мама, открыв дверь. – И чем ты думаешь вообще?

- Я была в больнице, мама, - ответила Алиса очень холодно. – Я лежала в больнице, потому что меня избил Руслан, мне накладывали швы и пугали возможностью пластической операции, потому что все лицо было кровавым пятном.

- Пластическую операцию? – подпрыгнула мама. – Вместо семьи ты думаешь о пластике?

Алиса подхватила Тасю на руки, другой рукой подняла сумку, собранную свекровью и вышла из квартиры. Дочка обнимала ее за шею и шептала «мама, моя мама». Как-то мало было радостей у Таси за ее четыре года, а ведь она так верила, что рождение дочки смягчит Руслана, придаст смысл их разваливающейся семейной жизни, склеит осколки их счастья и начнется какая-то нормальная жизнь. Она тогда еще не знала, что ребенок – это не клей, и что разбитое выкидывают, а не клеят. Ничего, теперь у них будет все хорошо. Все было плохо, но теперь у нее есть Тася и свобода. Остальное – или купим, или обойдемся.

Жить с Лидией Марковной было прекрасно. Тася, выросшая с папой, сначала дичилась, пряталась, чувствуя возможную угрозу, но Лидия Марковна к ней и не лезла особо. И Алису с разговорами о правильном питании и воспитании ребенка не доставала. Всю первую неделю, приходя с работы, Алиса с удовольствием наводила порядок, переделав все, что сама Лидия Марковна была уже не в силах. Отмыла окна, выстирала длинные бархатные шторы, вычистила лепной потолок, перебрала и пропылесосила огромный, до потолка, книжный шкаф… И продукты покупала, конечно же, сама, пытаясь хоть как-то отблагодарить Лидию Марковну за то, что она для нее делала. В суд на развод бегала подавать в перерыв на работе.

Тася с таким же удовольствием сидела с Лидией Марковной, та ее учила считать, читать и рисовать. Казалось, мир стал идеальным. Дружная тихая жизнь, уютные вечера на кухне, настольные игры, прогулки в парке. Вот в парке они однажды и встретили Руслана.

Точнее, он догнал ее сзади, больно схватил за плечо, развернул к себе. Тася, увидев отца, громко завизжала и тут же заплакала.

- А ведь только-только тик прошел, - отстраненно подумала Алиса. – И снова заново восстанавливать.

Потом посмотрела в его глаза, залитые гневом, и сказала очень спокойно:

- Привет.

Днем, в парке, среди людей, она точно была в безопасности, и это тоже придавало уверенности в себе.

- Ты украла у меня дочь. Ты присвоила мои вещи. Ты подала на развод. Ты сломала семью, и все из-за своих похождений. Гулящая!

- Пойдем, Тася. Папа устал и не умеет нормально разговаривать.

- Нет, стой! Нам надо поговорить!

- Судя по твоему тону, разговора не получится. Так не разговаривают, так орут.

Руслан дернулся, как будто хотел ее ударить, но удержался.

Тася все это время стояла, превратившись в соляной столб. Алиса вспомнила, что дочь провела с отцом и бабушкой целую неделю, и что она ничего не рассказывает маме про эту неделю. Совсем ничего. Ни хорошего, ни плохого. Молчит, даже если спрашивать. И только сейчас, стоя рядом со свирепеющим Русланом, она попыталась только представить, что именно папочка говорил любимой дочке. И каково было ребенку все это слушать.

Ощутив в Алисе какую-то неведомую раньше силу, он чуть притих. Присел около Таси.

- Ты что, не скучала по папе? Мама говорила тебе гадости про меня.

- Не обольщайся, Руслан. Нам есть о чем поговорить и без тебя.

Тася продолжала стоять столбом.

- Так о чем ты хочешь поговорить? Я подала на развод. Все разговоры в суде.

- Да как ты жить без меня будешь? В содержанки пойдешь? Спать за еду? Ты без меня никто совсем, тебя и в содержанки не возьмут.

Я. Жила. С ним. Шесть. Лет. Я шесть лет это терпела и считала милыми слабостями. Я прощала истерики и пьянки, поздние возвращения домой и разные унижения. Я содержала его дом, я слушала его дурости и грубости. Почему я решила, что нашла себя на помойке?

- Спасибо, что заботишься обо мне. Я уж как-нибудь. Напомню, это ты без нормальной работы уже год, и живешь ты весь этот год за мой счет и ищешь себя, никак найти не можешь. Даже таксовать не пошел, потому что не для того мама такую ягодку растила. Поэтому в содержанки пойдешь ты, видимо. А то ты привык к стейкам из семги и Хеннесси на ужин. Не каждая женщина такое потянет. Ну ничего, может животик твой пивной поменьше станет, пока ищешь. На минтае-то.

- Я слишком дорого себя ценю, чтоб есть дешевую еду, ездить на дешевых машинах и пить дешевое пойло. И дочери буду покупать только бренды, которые ты не осилишь никогда со своими копейками.

-Ну вот и славно. И ты с коньяком, и ребенок в брендах, и все счастливы. Не забудь явиться в суд.

Алиса подняла Тасю на руки и ушла. Руслан долго смотрел ей вслед. Какая она яркая, манкая – длинные ноги, роскошные волосы, шикарная фигура, ей было приятно хвастаться перед друзьями, такой бабы ни у кого не было. И очень хотелось ее подмять, подчинить, раздавить, чтобы она знала свое место и не выделывалась. Его родители с детства повторяли ему, что он, Руслан, достоин только лучшего. Это другие, всякие там Петровы или Фроловы пусть едят что попало и терпят замечания от учителей. А он, Руслан – Астахов. И все в этом мире для него. Поэтому и женщину он себе выбрал самую красивую, самую яркую, чтоб оглядывались на улице и понимали, что только вот такая женщина, как Алиса, и достойна быть рядом с ним, Астаховым. И работать в подчинении он не будет никогда и ни за что, пусть другие ему подчиняются, а он достоин только руководить. Родители оплатили ему «достойное образование». Предполагалось, что достойная работа найдется сама. То, что никто не берет на работу директором мальчика с короной и без опыта работы, бесконечно удивляло и родителей, и сына. Они что, всерьез не понимают, что мальчик был рожден, чтобы руководить? На работу его устраивал папа. Несколько раз. Каждый раз разделяя с сыном возмущение тем, что кто-то не желает ему подчиняться.

Когда Руслан привел Алису в дом, папа уже умер, поэтому на последней работе Руслан старался держаться, понимая, что другая работа ему не светит. И Алиса, в общем-то, получила достаточно подарочный вариант – муж с хорошей работой, с большой квартирой, умный, эрудированный. Детали она увидела позже, когда – еще до свадьбы – завелась у нее в животе Тася. И по-хорошему надо было бы решить этот вопрос не свадьбой. Но, наверное, Алиса любила Руслана. И, наверное, он сделал все, что мог, чтобы разлюбила.

В суде на разводе Руслан орал, что у нее любовники, что она ушла из дома и бросила дочь в опасности и пропала на неделю, даже не звонила спросить, как ее ребенок, что Тасю у нее надо отобрать, и что ребенка воспитывать она не умеет. Свекровь, конечно же, была готова подтвердить. Покушались на святое, на ее сыночка, которого посмела обидеть какая-то доступная девка, а я ведь ему еще до свадьбы говорила, не связывайся, она красивая, гулять будет, еще неизвестно, от кого ребенок.

В ответ Алиса, сохраняя абсолютную невозмутимость – Лидия Марковна заразила ее своим безмятежным отношением к жизни – предъявила справку о том, где она была в эту неделю, с фотографиями. Объяснила, что звонить из больницы она никак не могла, потому что брошенный Русланом в стену телефон остался разбитым у Руслана в доме. Уточнила, почему Руслан считает, что оставить ребенка с бабушкой и папой – это в опасности. И результаты генетической экспертизы с установлением отцовства тоже предъявила. Она бы показала и Тасю, которая превращалась при виде папы в соляной столб, Руслан бы на ее месте обязательно так сделал, но она не могла приплетать ребенка в эти взрослые игры. Она уже и так повидала достаточно.

Конечно, их развели. Конечно, Руслану назначили платить алименты и часть квартиры, в которой они жили (это благодаря Алисе они разменяли его с мамой квартиру на две, чтобы жить отдельно). Конечно, он сказал ей прямо в зале суда, что ничего она от него не получит, еще не хватало, чтобы он отдавал ей деньги на мужиков. Алиса и бровью не повела, она спешила домой, где ждали ее Лидия Марковна и Тася.

- Мы с бабусечкой-Лидусечкой испекли тебе торт! – встретила ее дочка в коридоре, - пойдем скорее пить чай.

- Ты как, девочка? – встревоженно спросила Лидия Марковна. – Плохо тебе? Обнять? Хочешь поплакать?

Вот этот вопрос на минутку выбил железную Алису из ее панциря. Она села там же, в коридоре, на танкетку, прижалась к косяку лицом и заревела. Испуганная Тася кинулась было к ней, но Лидия Марковна мягко остановила ее:

- Подожди, зайчик, дай маме погоревать, принеси лучше большую салфетку из кухни.

Алиса плакала, пока не кончились слезы. И Лидия Марковна сидела все это время рядом, просто сидела. Не просила успокоиться, не говорила «все уже кончилось». Просто была рядом. И Алиса, успокаиваясь, подумала, что давно уже не плакала так. Обычно она пряталась, если было совсем невмоготу, потому что и мама, и Руслан, не говоря уж о свекрови, начинали ее стыдить или ругать, в зависимости от настроения. И Тася тоже выросла в «не плачь, не огорчай папу/бабушку».

- Плакать обязательно надо, ты ж не каменная, - услышала она впервые в жизни.

- И мне можно? – удивилась Тася.

- А ты что ли каменная? Давай посмотрим, мягкая ты или жесткая? – и Лидия Марковна затискала-защекотала девочку, заставив ее смеяться.

Выпив чай с приготовленным тортом и полежав на диванчике, отходя от всех событий этого дня, они вдруг – конечно, по Алисиному настоянию, хотя Лидия Марковна отнекивалась, как могла, решили пойти в ресторан. Отметить день независимости.

- Тебе еще долго с ними сражаться, не радуйся заранее, такие люди еще попьют твою кровь.

- У меня сейчас есть все самое главное. Есть дочь, которая больше не плачет ночами и не сжимается от поднятой руки. Есть я, которая наконец имеет свое время и свои деньги. И есть вы, спасибо вам, Лидия Марковна, вы за это время сделали для меня больше, чем мама за всю мою жизнь. Я бы не справилась сама. Уже все, свобода, нам пора съезжать. По крайней мере, искать жилье.

- И куда пойдете?

- Не знаю, будем снимать, справимся.

- Знаешь, Алис. Вы поживите. Может быть, получится купить, взять ипотеку, чтобы был свой дом. И сэкономишь на съеме. И мне без вас будет скучно, особенно без Тасюши. Своих внуков нет, а Тася прям мой свет в окошке.

- Я сейчас снова заплАчу, - не выдержала Алиса.

- Ну вот еще, плакать-то. Все хорошо.

- Полетаева? Ты что ли? – прозвучало откуда-то сзади.

Алиса резко повернулась. Перед ней стоял Петька, ее одноклассник, который – полушутя, полусерьезно – ухаживал за ней в школе. Потом школа кончилась, и отношения так и не сложились.

- Здравствуй, Петя, - очень ровно сказала Алиса. И про себя подумала «только не это. Еще одни отношения мне уже не вытянуть».

Квартира 32

Развода родителей Саша не помнил. Ему было года три, и от папы не осталось почти никаких воспоминаний. Были ли они хоть недолго счастливы? Любили ли друг друга?

Ему было уже лет шесть, когда в парке они вдруг – это потом Саша понял, что не вдруг – встретили дядю Лешу. Он представился, отрекомендовался старым маминым знакомым, предложил Саше пострелять в тире и покататься на машинках. Он был ненавязчив, но внимателен, и Саше очень понравился.

Саша и сам не заметил, как привязался к нему, поэтому когда однажды в воскресенье, в кафе, дядя Леша спросил, как Саша отнесется к тому, что они будут жить как одна семья, он не удивился, а просто и по деловому кивнул.

- Мне же не обязательно называть вас папой? – спросил он.

- Да нет, конечно. Тем более что папа у тебя есть.

- Ну это как раз спорно, - вмешалась мама, но дядя Леша посмотрел на маму, и та замолчала.

Хорошо, когда в доме мужчина. Он готовит завтраки, отводит Сашу в садик, мастерит с ним по вечерам и помогает сражаться с непослушными буквами. Зимой они втроем ездили кататься на лыжах с гор, а летом поехали на машине на море, и дядя Леша учил Сашу плавать и нырять. А еще они ловили мидий и жарили их вечером на пляже. Как же, оказывается, хорошо живут те, у кого есть папа. А настоящий, наверное, еще лучше.

Ксюшка родилась, когда Саша заканчивал второй класс, и для Саши это стало неприятным сюрпризом. Он уже привык, что он – один-единственный и у мамы, и у дяди Леши, и у бабушки с дедушкой, и у родителей дяди Леши. Он был хорошим мальчиком, нормально себя вел, ничего особого не требовал, но быть Единственным было круто. И вдруг – она. Орущая, лысая, противная. Она перетягивала все внимание на себя, и это очень раздражало. Да, конечно, для дяди Леши это была родная дочка, а не чужой мальчик. И, конечно, она была малышка, которую нельзя было отправить погулять, пока они с Сашей поиграют в домино.

Ксюша росла. Сашино раздражение росло вместе с ней. Ему была не нужна эта девочка, вот бы ее не было вовсе. Нет, мама не просила с ней поиграть. И даже просто побыть рядом не просила, справлялась сама, стараясь быть нежной и к сыну тоже. И дядя Леша тоже умел справляться сам, и с Ксюшей, и с Сашей. Идеальная семья. Едва Ксюша подросла, возобновились и поездки, и прогулки, и все остальное, просто теперь их стало четверо. И этот факт Сашу очень раздражал. Но сделать он с этим ничего не мог, поэтому молчал. И дядя Леша молчал. И мама молчала. А Ксюша на всякий случай к Саше не лезла, ощущая его неприятие. К Сашиной чести сказать, он ее не обижал, не грубил, не обзывал и тем более никогда не поднимал на нее руку, даже в шутку. Он ее просто не замечал. Как будто не было в доме никакой девочки, как будто по-прежнему их было трое – мама, Саша, дядя Леша. В три года Ксюша пошла в садик, в пять - на гимнастику, дома по вечерам рисовала и учила буквы. Хорошая, удобная, беззвучная девочка.

Конечно, родители видели, как Саша ее игнорирует. Конечно, было сложно удержаться от дурацкого «это же сестра твоя, ближе у тебя никого нет, ближе будут только твои дети». Конечно, хотелось их подружить, сблизить. Конечно, Алексею было очень обидно, он любил Сашу, вел себя с ним, как хороший отец, а в ответ видел такой открытый игнор. Впрочем, с ним Саша был по-прежнему дружелюбен, как и с мамой. Но даже накрывая на стол, часто ставил три прибора вместо четырех.

- Почему вы ему не объясните? – попыталась влезть в воспитание Настина мама. – Давайте я объясню, раз вы боитесь.

- Мама, не лезь, пожалуйста, - строго сказала Настя. – Он имеет права не любить кого угодно, даже, в общем-то, меня. Тем более что он ее ни разу пальцем не тронул и слова плохого не сказал.

Ксюшу, тем не менее, было жалко. Она была как будто гостьей в собственном доме, падчерицей из сказки, хотя родители очень старались быть с ней добрыми и за Сашу тоже. Тем более что Саша рос, и ему в его четырнадцать лет уже не надо было читать сказки, не надо было играть с ним в разные игры и водить в зоопарк. Все то, в чем рос Саша с шести лет – общие игры, прогулки, болталки, шепталки – все это вполне логично перешло к Ксюше, потому что у Саши были совсем другие интересы.

И вроде бы все хорошо, но мама иногда плакала ночами, и Ксюша сжималась в маленький нолик, когда брат входил в комнату, и Алексей разрывался между быть папой дочки и компаньоном сына.

Впрочем, сохранились семейные выезды, в новогодние каникулы и летом. Правда, старались ездить уже не на машине, как раньше, а каким-нибудь транспортом, потому что несколько дней дороги мучить дочку тесным соседством с братом они не хотели. Чаще всего летали на самолете. А уж там, где море, пляж, экскурсии, прогулки – там не замечать друг друга было намного легче.

В тот год - перед Ксюшиной школой - они собирались на море на поезде, билетов на самолет на нужные даты достать не удалось. Поэтому ограничений багажа не было, и накануне перед поездкой они все вместе отправились в торговый центр. И еды на два дня, и новые игры-книги в дорогу, и, может быть, что-нибудь из одежды, ведь в отпуске очень хочется обновок.

Купили новые шорты «мальчикам», платья «мама-дочка» - девочкам, набрали солнцезащитных кремов и всякой другой ерунды в косметическом магазинчике. Почти час провели в книжном, выбирая игры и книги в дорогу. Даже Саша взял себе одну книжечку, которая показалась ему интересной. В общем, к продуктовому супермаркету они подошли, обвешанные сумками. Свободных камер хранения не было, и Алексей ушел отнести все в машину.

- Вы пока начинайте без меня, - сказал он и умчался.

В супермаркете было людно. Мама отошла в сторону, а Саша с Ксюшей остались около полок с шоколадом и другими сладостями. Они были не вместе, просто сейчас совпали интересы.

На сигнал пожарной тревоги не отреагировал никто. К учебным тревогам все привыкли, искать маму в этой толпе, чтобы выйти вместе, было бы сложно, поэтому они остались на месте, продолжая выбирать мармелад.

Когда задымление из коридоров дошло до супермаркета, бежать как-то резко стало некуда. И маму искать в этой панике стало еще невозможнее. Все кричали, бежали, роняли, спотыкались. Саша и Ксюша застыли на месте. Надо было что-то делать.

- Пошли на выход, - бросил Саша. Кажется, это были первые слова (ну кроме «отстань»), которые он сказал ей за все это время.

Однако выход был заблокирован, дым там стоял такой, что ни дышать, ни что-то разглядеть было совершенно невозможно. Надо было что-то делать, выбраться из этой безумной толпы, найти маму, выйти на улицу, купить мармеладки в другом магазине и завтра ехать на верхней полке поезда и слушать перестук колес.

Дым, жар, общая истерика, нулевая видимость. И Ксюша. Беззвучно плачущая рядом. Даже под страхом смерти не заплакала бы она при Саше в голос. Но сейчас она вся дрожала мелкой дрожью, и слезы ужаса текли, не останавливаясь. Если мне страшно, то ей каково, - подумал Саша.

- Сейчас справимся, - сказал он ей взрослым голосом. – Все решим.

И подхватил неожиданно легкую Ксюшу на руки. Это было удобнее, чем бояться потерять ее в толпе. Оставить ее тут и выбираться одному ему и в голову не пришло. Не то чтобы он проникся к ней братскими чувствами, с тем же автоматизмом он схватил бы сумку, например. Или игрушку, которую купили. Не бросать же.

- За шею держись. И перестань дрожать.

- Я боюсь.

- И я боюсь. Но нам надо выбираться. Соберись.

- Спасибо, Саша, - и Ксюша обняла его за шею. – С тобой я больше не боюсь.

Это были очень страшные полчаса. Дым ел глаза, дышать было тяжело, было жарко и ничего не видно, люди вокруг метались в панике, главный выход из ТЦ был заблокирован огнем, лопались стеклянные стены магазинчиков, и осколки летели в лицо, хрустели под ногами. Саша уже не понимал, где он и где выход. А там, на улице, в истерике метался папа, чья семья оказалась заблокирована огнем, а он ничего не мог изменить, только ждать и бояться. Они выбрались через какой-то непонятный запасной выход, Саша даже сам не понял, как они там оказались. Вышли - и сели там же, на асфальт, не в силах пока двигаться дальше. Только оказавшись на свежем воздухе, Ксюшка наконец подала голос и громко-громко заревела. Рев смешивался с кашлем, но она ничего не могла с этим поделать.

- Эх ты, балбесина, - сказал Саша, сам надсадно кашляя. – Все уже хорошо, сейчас мы пойдем искать папу.

-Я думала, ты меня там бросишь, я же тяжелая! А идти и без меня было трудно, - продолжая реветь, проговорила она.

- Я? Тебя? Да что ж я, не человек, что ли. Я б и кошку не бросил, а ты все-таки человек.

- Кошку бы конечно не бросил, - всхлипнула Ксюша. – Я ж не кошка.

Саша, который и так с трудом дышал, аж задохнулся и уставился на сестру.

- Бедная моя девочка, - сказал он и почувствовал, как горло сводит слезами.

Нельзя плакать, я же мужчина. Нельзя. Не Смей. Он очень крепко обнял Ксюшу, поднял ее на руки и понес на парковку, искать папу. Сама идти она не могла, ножки ослабли от пережитого ужаса. Да и нести оказалось проще, чем вести за руку.

- Папа! – завизжали они хором, увидев его. И Алексей, несмотря на пережитый страх и волнение, на секунду замер. Это было первое «папа» от Саши. Да и Ксюша на руках у мальчика добавляла невероятности ситуации.

- Мы спаслись, папа, - сказал Саша, дойдя до него, и только сейчас почувствовал, как ослабели и его собственные ноги. Все. Он больше не старший. Он больше не главный. Он снова мальчик. И рядом – папа. С другого конца парковки бежала мама.

Все хорошо. Завтра поезд. Потом море. И они снова все вместе.

А шоколадки купят в ларьке около дома. Подумаешь.

Квартира 10

Без десяти восемь. До конца рабочего дня десять минут.

Надо дотерпеть. Потом зайти в соседний магазин, купить что-нибудь на вечер. Что-то, что раскрасило бы будни и создало ощущение выходного. У работы по 12 часов в сутки было одно серьезное преимущество – после двух рабочих дней наступали два выходных. Не всем это нравилось, тем, у кого семья и дети, хотелось отдыхать со всеми вместе. А вот Соне было абсолютно все равно. Поэтому работа ее вполне устраивала всем, кроме одной мелочи – с нее надо было идти домой. В тишину. Мамы давно нет, да и к лучшему, наверное, она бы огорчалась за Соню и огорчалась бы громко, призывая немедленно что-то предпринять по этому поводу. Тогда, в 20 лет, она очень хотела замуж и семью. И троих детей, чтоб они были прям командой-командой, пять дружных человек, люди одной фамилии, одной крови. Ну в 20 лет ведь можно быть дурочкой, правда?

Антон, конечно же, никакой команды и семьи не планировал. Просто с Соней было удобно, она охотно готовила, с энтузиазмом вела хозяйство, не требовала ничего, была умной и понимающей. Да еще и с жилплощадью. Соня была умная и понимающая лет пять подряд. Ухаживала за болеющим, экономила на себе, покупая ему подарки, с пониманием относилась к отсутствию подарков с его стороны (откуда деньги, он же только начинает работать, сама ходила за продуктами (не мужское это дело, с авоськами бегать), сама оплачивала счета (ну это же моя квартира, почему он должен), даже с температурой вставала рано утром, чтобы сварить кашу и встречала его с работы в нарядном платье и со свежим макияжем. Все, как советовали женские журналы, чтобы Он никуда не ушел. Идеальная женщина.

И она даже не сразу поняла свое счастье, когда он пришел однажды очень поздно вечером и сказал, почти не смущаясь:

- Я люблю другую, мы через две недели женимся, потому что ей рожать через два месяца. Собери мои вещи. Квартиру, конечно, оставлю тебе, хотя по-честному было бы разделить, все-таки ты одна, а у меня жена и ребенок. Но это уже на твоей совести. А ужин готов? Я голодный.

Соня стояла в коридоре, уронив руки, и пыталась не то чтобы найти слова, просто хотя бы осознать происходящее.

- Ну что ты стоишь? Давай поужинаем, не чужие ж люди. Ну или я быстро поем, пока ты мои вещи собираешь. И подарки мои тоже положи. Чемодан есть же у тебя?

- Какие подарки? – у Сони появился голос. – Ты ничего мне не дарил. Ну, может, крем для рук пару раз на восьмое марта. Так он кончился давно.

- Кончился? Жаль. Неэкономно тратишь. А на замену ничего нет?

Вот именно на креме у Сони и щелкнуло.

- Вот тебе пакет. Большой. Сам собирай свои вещи и уматывай отсюда, чем скорее, тем лучше.

- А ужин?

- Поужинаешь у невесты.

Еще полгода назад она бы умерла от горя, не дождавшись даже, когда Антон шагнет за порог. Уговаривала бы его остаться с ней, согласилась бы терпеть и жену, и малыша, и вообще. Сейчас она стояла, смотрела на него и думала – как можно было настолько ослепнуть.

Естественно, Антон позвонил уже утром. Вечер был прекрасен, Соня сходила за бутылкой шампанского, купила к нему мидий и сыр с плесенью, которые Антон ненавидел, включила музыку, которая нравилась ей, а Антон не одобрял. Слушала музыку, немного танцевала, наливала шампанское, любовалась им в бокале, отламывала сыр кусочками и медленно с удовольствием разжевывала. У нее давно не было такого отличного вечера.

Но с бутылки шампанского утром отлично спалось до обеда. Точнее, спалось бы, если б он не позвонил в девять утра.

- Ты знаешь, я подумал, что квартиру нам все-таки надо поделить.

- Какую квартиру, Антон?

- Ту, в которой мы жили столько лет.

- Это моя квартира.

- И что? Я там жил. Она и моя тоже. И вообще, после развода делится имущество, если ты не знала.

- Совместно нажитое имущество, это раз. Ты все свое совместно нажитое унес с собой, делить не стал. За квартиру ты ни разу не платил, только жег электричество и тратил воду, это да. Ты не купил сюда ни одной вещи, даже коврика дешевого. И никогда не участвовал в ремонте, даже лампочку не ввернул ни разу. Развода никакого нет, потому что не было и брака, ты не делал мне предложения, мы не расписывались. Ты просто жилец. И тот на птичьих правах.

- Но нам же нужно нормальное жилье.

- А, ну это не ко мне. У меня есть нормальное жилье. А ты как-нибудь сам.

Соня выключила звонок, заблокировала контакт, обняла подушку… Как хорошо, не надо вскакивать и бежать готовить завтрак. И вообще ничего не надо. Наконец-то у нее есть она сама, а не список дел и забот и не статус хорошей жены, которая должна.

Свободная жизнь имела целую кучу плюсов. И она в этой жизни была сама себе хозяйка. Минус был, собственно, один. Остро хотелось любви, близкого человека рядом, того, кто обнял бы, пожалел, с кем можно было бы посмеяться, порадоваться, погрустить, выпить чаю в ночи, смотреть сериал перед сном. Людей вокруг было много, от одиночества Соня не страдала. А Принца хотела, но не особо в него верила, Антон сумел внушить ей веру в то, что принцев не бывает.

Через полгода после расставания с Антоном Соня устроилась на работу администратором в строительный магазин. Работу свою она обожала, в ней сочеталось все, что она любит – работа с базой данных, логистика, организация товаров, контроль наличия и расходов. И при этом – люди. Обычные такие, земные люди, которые пришли выбрать выключатели, обои, лопаты, раковины, ламинат, затирку для кафеля…

Они не наряжались, не пытались произвести впечатление, не соревновались в изяществе, не кокетничали и не набивали себе цену. Им хотелось завидовать – у них у всех был дом, который они благоустраивали. И целый день перед глазами у Сони проходила вот такая, домашняя жизнь. Разное было, конечно. И ссорились из-за цвета выключателя, и плакали из-за «нет, мы такое не будем покупать». Попадались и властные женщины, и скандальные мужчины, имужчины с похмелья, и подвыпившие, ибесконечно уставшие женщины, и мама с очень взрослым сыном, командующая им, как трехлеткой, и дочь с очень старой мамой, уговаривающая ее на новый коврик, и мама с грудничком в руках и прыгающим трехлеткой рядом… Богатый и разнообразный срез жизни и семейных историй, круче любого сериала. И потихоньку даже стало понятно, какую семейную жизнь хотела бы она. Минус был один. Не было у нее никакой семейной жизни, да и с личной не заладилось. Нет, она не жалела, что Антон ушел, она была рада, что освободилась от этого человека, не успев родить ребенка, и даже волновалась за эту неизвестную ей девушку, которая сейчас растит его ребенка и обслуживает Антона по полной. Но ведь о хорошей семье хотя бы можно мечтать, правда?

И вот, майский вечер, рабочий день кончается, впереди два бесконечных дня, надо успеть придумать себе дела на эти два дня. Окна вымыть, вот. И шторы, выстирать шторы. Это долго, это скучно, но под прикольный сериал – самое лучшее, что можно придумать.

Семейная пара подошла к ее столику администратора. Тоже мне, придумали, закрываемся через семь минут. Но – клиентоориентированность. Соня надела на лицо дежурную улыбку.

- Я вас слушаю.

Банальщина, купили лампочку не с тем цоколем, и вот пришли обменять. Вдвоем. С одной лампочкой. Ну ладно, с двумя, но не в этом дело. Зачем ходить менять товар вдвоем. Она ему не доверяет?

Начали оформлять возврат, муж оставил жене ручку и бланк и бодро побежал за новыми лампочками, уже с правильным цоколем. Вернулся, слегка обнял, показал новые лампочки. И Соня, кажется, поняла, почему вдвоем. Им просто было хорошо вот так. Вместе – и гулять, и обменивать лампочки, и, наверное, валяться на диване с фильмом. И ведь видно, что давно вместе, уже во второй половине жизни оба, но просто как-то так сошлись… За годы работы в таком магазине Соня уже стала психологом-наблюдателем, и отношения в семье видела сразу.

- Все, готово, до закрытия две минуты, бегите на кассу за возвратом средств.

- Спасибо вам, милая девушка, - сказал мужчина и улыбнулся. – Мужа вам хорошего.

Соня уставилась на него в удивлении. Жена, усмехнувшись, подтолкнула его к кассе:

- Иди уже!

И, улыбнувшись Соне, объяснила:

- Он всем женщинам этого желает, не обращайте внимания и не обижайтесь, пожалуйста. Не могу отучить.

- А что такого, - ответил муж уже от кассы. – Хороший муж – чем плохо?

- Спасибо, - неожиданно ответила Соня. – Вот очень в точку, хорошего мужа не помешало бы.

- Вот видишь! – торжествующе ответил мужчина, убирая карточку в бумажник. – А ты ругаешься!

И они ушли. Дружные, веселые, дома, наверное, готов ужин, а впереди у них вечер на двоих. А может, и дети еще с ними живут, и сейчас будет общий стол, разговоры, смех. А у меня тишина и пустота.

Она закрыла магазин и пошла домой. За день она немного уставала от людей, хотелось побыть одной в личной тишине, но вот эта пара разрушила ее печальное настроение. Хотя и зависти прибавила. В продуктовом магазине она купила себе целую пачку копченых куриных крыльев, маленький тортик и разных овощей. Рядом с магазином – парк, в парке пруд, в пруду утки. Парк дикий, и пруд не очень чистый, но какой-то уютный, с травкой по берегу, а не плитами, как везде. Как будто за город съездила, а не в парке около дома побродила.

Соня зашла в парк и сразу же, обходя вечерних бегунов и семьи с колясками (дети, дети, всюду дети и всюду любовь), отправилась к пруду. Спустилась к самой воде, достала из пакета вилок капусты, рванула верхний листик. Когда-то давно ей объяснили, что уток нельзя кормить хлебом, и с тех пор она всегда таскала с собой на пруд капусту или морковку.

Как тут тихо, как тут славно. Отпускают тревоги, уходит отчаяние. У уток жизнь куда как менее радостная, по сравнению с ее, Сониной, но они ж не унывают, плавают себе в этой нетеплой воде, ныряют, общаются. Она тоже сможет.

Она рвала капустный лист на части и кидала уткам. Уточки были вокруг, не ссорились, аккуратно поднимали листочки и чуть ли не улыбались Соне. Одна утка не приближалась, держалась поодаль, и Соне стало ее жалко. Она встала, чтобы добросить капусту до бедняги. Поскользнулась, конечно же, и свалилась в воду. Точнее, скатилась.

По самые плечи в воде. И в грязи. Вместе с сумкой и пакетом с тортом и крылышками. Сейчас надо как-то встать и идти домой. И все будут оглядываться. И предполагать, как у нас любят – наверное, пьяная упала, а может, наркотики, наверное, дома нет, наверное… Никуда бы не идти, уже помереть тут, в канаве, все равно смысла в ее жизни не очень много. Никто и не заметит.

Стало очень себя жалко, и Соня – неужели еще не разучилась – вдруг расплакалась. Лежать в грязи и воде после десятичасового рабочего дня и реветь в голос от осознания собственной ненужности и никчемности – ну что может быть ужаснее?

- Вот так оказия! – услышала она сзади мужской голос и поняла, что до этого ей было не так и плохо, а вот сейчас она провалится под землю. – Девушка, милая, скажите только, вы живы?

- Да, - ответила Соня, уже даже не пытаясь подняться. Сейчас он сделает шаг, а она сгорит от стыда.

- Подожди, Джек, - сказал мужчина.- Сядь здесь, сейчас мы с тобой познакомимся с русалкой.

Через секунду она увидела протянутую к ней руку, на секунду зажмурилась от стыда и ужаса, но за руку схватилась. Мужчина помог ей подняться. На секунду они оба уставились друг на друга. Он был самый обычный, но Соня, с которой текла вода пополам с грязью, волосы спутались, на усталом зареванном лице ни капли косметики, колготки порвались, пока катилась вниз, Соня ощутила себя как минимум свинаркой рядом с принцем. Хотя та, наверное, была не настолько отвратительна.

- Какая вы юная, - сказал мужчина, и Соня залилась краской. Ей казалось, что она и утром-то, выспавшись, выглядит лет на 10 старше настоящего возраста, а уж сейчас.

- Спасибо вам большое, - спотыкаясь в собственных ногах, пробормотала она. – Если бы не вы, не знаю, как бы я выбралась.

- Ну место тут такое, для прогулок непопулярное. Джек любит тут гулять, чувствует себя охотником… А сегодня мы с ним как два охотника, спасли Красную шапочку… Позвольте, мы проводим вас до дома, одной идти в таком виде, наверное, не очень приятно, в такси вас такую не пустят, а вместе как-то полегче. Да и прохожие подумают, что собака виновата. Ну же, улыбнитесь. Уже все самое плохое закончилось. Меня Володя зовут.

- Соня, - тихо ответила она.

Володя деловито собрал ее сумки.

- Вам куда? Мы готовы шагать за вами! Правда, Джек?

Джек - большой голубоглазый хаски – радостно вильнул хвостом. И, кажется, улыбнулся. Улыбнулась и Соня.

-Ну вот такой у вас был день, - сказал он, осторожно беря ее под локоток. – Знаете, что самое главное в таком дне? Что он тоже кончится. И будет тихая ночь, а потом доброе утро. И все будет лучше, чем было.

Соня подумала, что сейчас снова заплачет. Но нельзя ж так пугать человека. И она жестко свела лопатки – этому она научилась еще с Антоном – и слезы отступили.

- А я живу в соседнем дворе, - сказал Володя, доведя ее до подъезда. – И вот сейчас, когда свой долг проезжего рыцаря я выполнил, я все-таки спрошу. А то не прощу себе. Скажите, Соня, ваше сердце свободно? Потому что мое – да. И я бы очень хотел пригласить вас на кофе. Или на чай. Не сегодня, конечно, на сегодня вам уже хватит приключений. Вот, например, завтра. Звучит смешно, но я увидел ваши глаза там, в пруду, и понял, что тону… Вдруг я могу надеяться хотя бы на дружбу?

Соня подумала, что вот сейчас она потеряет сознание. Прямо тут, у Володи на глазах. Ему, конечно, уже не привыкать, но все равно.

И был снова май. И Соня так же сидела в магазине на месте администратора. И на безымянном пальце у нее новенькое обручальное колечко. И новая прическа. И счастливое лицо впридачу.

Она вышла из подсобки с чашкой горячего чая, отправляясь на свое рабочее место. И уронила эту самую чашку, потому что около полок со смесителями стояла та самая семейная пара, которая год назад пожелала ей мужа.

Они повернулись на звук. Посмотрели на Соню.

- Вы меня, конечно, не помните, - сказала Соня.

- Я помню, - ответила женщина. – Вы нам тогда так помогли с этими лампочками. Мы думали, не получится поменять.

- Вы не представляете, как вы мне помогли тогда.

- Как? – спросил мужчина, отложив смеситель.

И Соня молча показала ему безымянный палец.

- Видишь? – муж победно повернулся к жене. – Работает! Когда с хорошим человеком, всегда работает.

А женщина молча обняла Соню и сказала шепотом «поздравляю, Сонечка, счастья вам». Ну да, имя написано на бейджике, но до чего ж тепло звучит «Сонечка» от незнакомой женщины.

Квартира 13

Они не дружили, но жили в одном подъезде, поэтому сначала гуляли в одной песочнице с мамами и другими детьми, потом пошли в одну группу в детский сад, а потом и в школу. Правда, Женю взяли в первый А, а Кирке достался первый Д, но уроки все равно начинались и заканчивались в одно и то же время, поэтому уже второго сентября Кирина мама, заглядывая в глаза маме Жени, попросила прихватить с собой и ее девочку, мол, на работу опаздываю, а вы же все равно туда. И как-то незаметно и стали Женя с мамой заходить утром за Кирой, и в школу они ходили вместе. И обратно тоже вместе.

Женя Киру восхищала. В ней было прекрасно все – от имени – длинное, перекатывающееся на языке «Евгения» или нежное «Женечка» – до внешности и характера. Каждое утро, выходя в подъезд, Кира невольно начинала поправлять свою одежду, потому что у Жени - свежезаплетенные косички, бантики, чистые туфельки, отглаженная блузка, пальто, беретка… На Кириных коротких волосах не держался ни один бант, а отращивать волосы мама не разрешала чтобы не было лохматок на голове, таскала ее в соседнюю парикмахерскую раз в три месяца, где ее (мама, подумайте, стоит ли, девочка же!) стригли очень коротко, чтобы хватало как раз на три месяца.

Женя Киру не очень любила – странноватая, диковатая, неопрятная девочка, даже стыдно рядом идти – но никогда себе не позволяла ни одного косого взгляда или, тем более, грубого слова. Кире с ней было легко, да и ближе Жени, у Киры никого и не было. В школе она ни с кем не подружилась, за парту ее посадили с мальчиком Петей, который вечно мучился насморком и вытирал свое сопли обо все, что попадалось под руку. Кира цепенела от ужаса и боялась сказать учительнице, чтобы та ее пересадила. Сидела на краешке парты и содрогалась от отвращения. Какая учеба в таком состоянии, она мало что понимала и стараться, может быть, и хотела, но не могла. Каждую перемену Кира ходила мыть руки с мылом, это помогало ей справляться с собой.

- Ну хочешь, я подойду к вашей Анастасии Николаевне и попрошу отсадить тебя от Пети? – предлагала ей Женя. Но Кира отказывалась, было стыдно обидеть Петю, да и Анастасию Николаевну, громкую яркую женщину, она боялась.

Классе в пятом они начали ходить в школу и из школы без мамы, выросли, да вдвоем и не страшно.

И Кире стало немного проще, потому что это Кирой она восхищалась, а вот Маргариту, которую ей было велело еще в годик называть «тетей Ритой», она немного боялась.

Та была слишком сдержана, слишком отстранена, погружена в свои дела, то книжка, то телефон. Кире, привыкшей к своей горячей – то кричит, то плачет, то обнимает, то дерется – маме, около Марагриты было слишком холодно. Она вроде бы и не была злой или строгой, относилась к Кире ровно, но ей всегда казалось, что Маргарита сдерживает свое раздражение в общении с ней.

Девочки иногда ходили друг к другу в гости, поиграть. Мама Киры всегда хлопотала вокруг Жени, то угощала, то расспрашивала, то ставила ее Кире в пример. Мама Жени здоровалась и уходила к себе в комнату – Женя, если проголодаетесь, скажите, у нас есть обед и вкусняшки. И больше к ним не лезла и не подходила.

Несколько раз Женя приглашала ее с собой в поездки - на речку, в лес, в другой город. Мама Киры обязательно бы всю дорогу играла с ними в словесные игры, решала задачи, заставляла общаться, сочинять сказки. Мама Жени чаще всего молчала – читала, смотрела в окно, думала о своем. Женя занимала себя сама, а Кире было скучновато – не было рядом лидера, организатора, а она так не умела.

Так они и росли – не подружки, но приятельницы, без особых претензий друг к другу, и как-то незаметно вступили в пубертат.

Взрослеющей Кире с мамой было очень трудно. Она наконец заметила, что напоминает пугало, со своими торчащими в разные стороны волосами и в убогой одежде. Хотелось нормальную прическу, красивую одежду, косметику. А маме казалось, что у нее на уме одни мальчики, которым она хочет нравится, и вот уже завтра Кира «в подоле принесет», стоит только маме сводить ее в парикмахерскую.

А рядом росла Женя. Мама водила ее в магазин за одеждой и ждала в кресле, никак не вмешиваясь в выбор.

- Ты какая-то равнодушная, - ругала ее Кирина мама. – Ребенком надо заниматься, а ты сидишь.

Маргарита поднимала глаза от какой-нибудь книжки и пожимала плечами:

- Носить не мне, ей, зачем я буду навязывать?

- А уроки? Уроки тоже не проверяешь?

- Она учится сама. Если ей нужна помощь, она спрашивает. Но сидеть рядом с ней – вот еще.

- Очень наплевательское отношение! – комментировала мама Киры дочери, - пойдет твоя Женька по кривой дорожке! Вот я внимательная, строгая мама, слежу за тобой. Вы еще маленькие, что вы про жизнь понимаете.

И Кира где-то соглашалась с мамой. Она привыкла к бесконечному контролю, к снятой двери в ее комнату – что тебе от меня прятать, я мама, от меня не должно быть секретов, к тому, что у мамы был постоянный доступ к ее телефону и мама могла отобрать его в любой момент за двойку по математике. При этом несомненно было понятно, что мама Киры Киру любила. Надрывно, с «ты моя жизнь, я тобой дышу, я с ума схожу от волнения за тебя всегда, когда тебя нет рядом, от мамы не должно быть секретов, мне нужно знать все твои мысли», но любила. Просто не умела по-другому. Ее саму в детстве и так не любили, собственно, а ей очень хотелось дать дочери все, что недополучила сама. Поэтому ее так возмущала Рита с ее книжками и делами, как можно быть такой равнодушной к собственному ребенку, разве не в нем смысл существования.

Ни Кира, ни Женя не знали, что однажды, когда никого не было рядом, Рита отложила-таки свои книжки. И попросила очень недобрым голосом не делать ей замечаний, она будет растить ребенка так, как она считает нужным и не оправдываться перед кем бы то ни было. А если ей так неприятно видеть плохо воспитанную Женю – пожалуйста, пусть не общается, ей, Рите, совершенно все равно. И разговор продолжать она не собирается, а свои претензии Наташа может оставить себе. Договорила – и уткнулась в книгу дальше, действительно больше ее не слушая.

Наташа плакала дома, от обиды, от непонятности, от всего сразу. А Рита нет, не плакала, даже с мужем не поделилась, хотя обычно рассказывала ему все. Ей наоборот стало легче. А девочки перестали ходить в школу вместе, перестали ходить друг к другу в гости, больше одна не приглашала другую в поездки… и никто не понял, почему же так. Вроде как никто не ссорился, никто не запрещал дружить, но все вдруг стали друг другу чужими. Только Женя прислушивалась к себе – не стало ли ей одиноко без Киры. Но так и не поняла.

Вся эта история случилась в новогодние каникулы, и к лету почти забылась. Женя уехала в лагерь на целый месяц, а Кира осталась киснуть дома. Немного гуляла, много думала, начала вести дневник, куда аккуратно записывала все свои мысли. Для Киры это было что-то вроде зарядки для мозга и спасения от одиночества одновременно. Думала она много. И про маму, и про дружбу, и про любовь, и про папу даже. Научилась получать удовольствие от этих словесных упражнений, видела, как потихоньку улучшается стиль, как ей нравится расплетать свои туманные мысли и собирать из них тексты.

Ну и конечно. Как она не догадалась заранее. С ее-то мамой. Та нашла дневник. Когда Кира вернулась вечером домой, мама встретила ее в коридоре, вся красная от гнева, а в руках – злополучная тетрадочка.

- Как ты смеешь? – орала она. - Сравниваешь меня с этой? Скучаешь по папе? Томишься ожиданием любви? Двойки, а у нее любовь, значит? Хочешь краситься, чтобы нравиться? О мужиках думаешь? Я тебе не подхожу, о другой маме мечтаешь?

Она орала так, что было страшно. Мама и в целом часто кричала, но сегодняшняя сцена выходила за все возможные рамки. Особенно когда она вцепилась Кире в волосы и вмазала ее лицом в стену.

Кира вывернулась из маминых рук. Выхватила у нее тетрадку, порвав половину и выскочила за дверь. Минуты три она бежала без оглядки, куда попало, лишь бы мама не догнала. Впрочем, она быстро отстала, чуть ли не на лестнице. И, выскочив на улицу, уже потеряла дочь из вида. Побегала, поорала, разревелась и ушла домой.

А Кира осталась в лесу. Все. Конец. Идти больше некуда. Не то чтобы жить не имело смысла, но жить надо было где-то. Но даже если бы мама ее сейчас нашла, она бы пошла домой, вцепилась бы в дерево, дала бы себя убить, но домой бы не пошла ни за что. Если бы она могла сейчас думать, она бы очень удивилась, почему все прошлое «от мамы не должно быть секретов» было для нее нормой, а сегодня она вдруг взбунтовалась. Хотя считать ли бунтом молчаливый уход из дома? Она ведь даже не крикнула ничего, просто убежала.

Потихоньку начинало темнеть. Наверное, мама ждет ее с ремнем дома, и не волнуется особо, потому что понимает, что деваться Кире некуда, не на улице же ночевать. Но и просто так, как будто ничего не случилось, они обе вести себя не смогут. Мама будет кричать и драться, Кира плакать и просить прощения. Но сколько ж можно, мне уже шестнадцать, а я так и никто, и останусь никем, буду всю жизнь под маминой железной истеричной рукой.

Она открыла свою изорванную тетрадь. Хорошо, что спасла. Она любила эти свои упражнения в стиле, и не хотела бы, чтобы они пропали. Потом, когда она повзрослеет, попробует сделать из этого книгу. Этакая Философия на лавочке, вдруг получится. Хорошо, что лето. Можно до утра бродить по улицам, хотя, конечно, ей захочется спать, наверное, мама приучила ее ложиться вовремя. А вдруг мама ее все-таки ищет, плачет, хочет попросить прощения? Конечно, нет, это была бы не ее мама.

Кира вышла из леса. Идти было некуда. Кушать хочется, в последний раз она ела часов в двенадцать. И денег нет, чтобы купить себе хотя бы булочку. Мама не давала ей карманные – если нужны деньги, скажи, на что, если это и правда нужное, я тебе дам. А свободных денег, чтобы тратить на баловство, у меня нет. Может быть, погулять до центра города, там долго светло, там много народу, наверное, спать не захочется. А есть – ну что поделать, человек может прожить без еды несколько дней.

Но ладно ночь, а что делать утром? И вообще дальше? Проситься в детский дом? Туда, куда мама обещала ее отдать маленькой, если та не будет слушаться, Ну и вот, Кира маму не послушалась. Пора собираться. Не возьмут, наверное. А почему-то очень хочется. И плакать хочется. И вообще, кажется, она уже плачет, щеки мокрые.

- Кира?

Девочка вздрогнула и повернулась. Маргарита.

- Что с тобой?

- Ничего.

Невозможно, совершенно невозможно жаловаться маме Жени на свою маму. Это как правило бойцовского клуба, никто не должен знать, что дома что-то происходит. Все хорошо. Казаться. И можно не быть.

- Ночь на дворе, ты почему не дома?

- Ну… гуляю.

Маргарита глубоко вдохнула.

- Кира, я мама подростка. Я иногда вижу вас насквозь. Это бесит, но я натренировалась на Женьке. Я не знаю, что у тебя случилось. Но я вижу, что тебе плохо, и я не могу пройти мимо человека, которому плохо. Это нормально, это просто по-человечески. Что с тобой, крошка?

Вот на «крошке» Кира и сломалась, заревела в голос. Посреди улицы. Перед прекрасной Маргаритой. Какой стыд.

Рита осторожно взяла ее за плечи, отвела ее в сторонку, чтобы не мешать прохожим, обняла, прижала к себе.

- Поплачь. Дышать станет легче. Я рядом.

Плакать на плече у Риты, чувствовать нежный запах ее духов, ощущать ее руки на своей спине – как будто это какой-то сон. Но в этом сне ей спокойно. Как же давно ей не было спокойно.

- Давай я отведу тебя домой, - сказала Рита, когда Кире стало легче.

- Нет. Я не пойду домой. Точнее, это больше не мой дом.

- Ну значит, пойдем ко мне домой. Будет как будто в гости.

- Нет.

Во-первых, она боялась, что Рита сдаст ее маме. Или что они встретят эту самую маму в подъезде или на улице и та, конечно же, утащит Киру домой. Еще и скандал устроит. Стыдно. Во-вторых, придется что-то объяснять, а объяснять – это обвинять маму. Тоже стыдно. По трем причинам сразу. Жаловаться в принципе стыдно, а уж жаловаться маме Жени на свою и признавать, что есть проблемы – только не это. Ну и в-третьих – даже в гости к другим людям можно днем и на часик, а не без гостинцев и с ночевкой, тем более что Рита будет ее кормить, а Кира не удержится и поест, потому что очень, ну просто очень хочется есть, хоть плачь. Есть и спать в чужом доме, создавать неудобства, теснить и объедать посторонних людей – нельзя, мама объяснила ей это еще в три года, и Кира запомнила. Ну и в-четвертых, Рита всю жизнь была для Киры полубогом, около которого Кира и дышать –то боялась, и всю жизнь Кире казалось, что она Риту раздражает, отвлекает от ее важных дел и книг, мешается… как можно к ней пойти ночевать, тем более что и утром некуда будет уходить, в общем-то.

Но это была Рита. Которая, по мнению мамы Киры, не умела ни воспитывать, не следить, не удерживать, торчала в своих делах, не обращала внимание на внешний мир и совершенно не понимала психологию детей. Но и быть искусственно веселой, ободряющей, внимательно-строгой тоже не умела. Зато умела быстро разруливать сложные ситуации и находить выходы из любых безвыходных ситуаций.

- Стоп. Все. Смотри. Вариант первый. Я говорю тебе «ну хорошо, как хочешь» и ухожу домой, там поздний ужин, сладкий чай и кровать. Юридически это называется оставление в опасности, детям после одиннадцати ночи нельзя одним на улице. Полиция привезет тебя домой или позвонит маме с просьбой забрать. Я даже представлять не буду эту ситуацию. Я знаю твою маму. Живые позавидуют мертвым. Но при этом мама все-таки, скорее всего, оставит тебя в живых. В отличие от случайного пьяного грабителя или насильника, если он успеет раньше полиции. То есть даже если ты выбираешь этот вариант, его не могу выбрать я, исключительно из человеколюбия. Вариант второй. Ты идешь к нам. Дома, кстати, никого нет, Женя в лагере, Женин папа в командировке. Мы с тобой молча поужинаем и молча разойдемся по комнатам. У тебя будет тишина и безопасность. Если тебе захочется мне что-то рассказать, я тебя послушаю. И, может быть, мы вместе найдем выход или решение. Если не захочется, ну значит, не захочется. Лезть в твою душу своими немытыми руками без запроса я не буду точно. Невозможно причинить добро насильно. Пойдем, Кира. Я устала, у меня был непростой день. И стоять посреди улицы – ну вообще не вайб, как принято у вас говорить.

- А мама?

- Вот тут сложно. Сразу скажу, если бы я была Наташей, я бы хотела знать, что ты ночью жива и в безопасности. Но как человек, который знает твою маму, скажу сразу – я тебя ей не отдам. Не сегодня, даже если ты будешь звать маму и проситься к ней. А без твоего согласия никогда.

Они и правда молча поели. Включили какой-то глупый фильм и ели покупные пельмени, глядя в экран. Отпускали тяжелый день, отдавая его по капельке. Потом пили чай с джемом и вместе убирались на кухне.

- Моя мама пыталась контролировать все, - сказала Рита, вытирая стол. – В ее мире я должна была жить так, чтобы любую мою минуту могли показать по телевизору, а маме бы при этом не было стыдно, наоборот, она бы звонила всем подружкам и родственникам и говорила – включайте скорее телевизор, там Риту показывают. Прошло очень много лет, прежде чем я поняла, что я, как и все остальные, имею право и на приватность, и на ошибки, и на срывы. И по телевизору, ну в смысле на публику, показывают только то, чем готов поделиться сам человек. И нельзя себе контролировать 24/7, чтобы порадовать телевизор, иначе можно лопнуть, мы же живые. Ты хочешь еще чаю?

И вот тут Кира и лопнула. Она в жизни так долго не разговаривала, обычно отделываясь короткими фразами. А тут – целый час, не умолкая, вспоминая чуть ли не детский сад, свою дурацкую прическу, свои обиды, которые мама называла глупыми, свои внутренние болячки из детства. Рита молча сидела рядом и не говорила ничего, не задавала вопросов, не подбадривала, не утешала, не комментировала. Молчала. Смотрела. Кивала. Улыбалась. Огорчалась. Иногда протягивала бумажный платок.

Ни слова вслух. А Кире с каждым словом все равно становилось все легче. Как будто лопнул какой-то нарыв и гной сочился капля за каплей, и уходили боль и обида, и становилось легче дышать. А потом Рита уложила ее на диванчике в гостиной, накидав много подушек, чтобы было уютно, завернула ее в одеяло, как маленькую, погасила свет и ушла.

Кира провалилась в сон сразу же, как будто села батарейка, и не слышала, как Рита, закрывшись на кухне, звонила Наташе по телефону и просила ее открыть ей двери. И как орала – как никогда не орала ни на кого в жизни – о личной жизни, о бедной Кирке, о снятой двери, о нервном тике… Наташа слушала, съежившись, потому что никогда в жизни не слышала от Риты больше десяти слов подряд и не видела ее ни в каком состоянии кроме доброжелательно-равнодушного. Потом они плакали вместе на кухне, и Наташа рассказывала Рите, как она бегала по улицам в поисках дочери, какие картины рисовало ей ее воображение и как она молилась всем богам одновременно, умоляя вернуть ей дочь. Лишь бы живая, все остальное такая чушь, как оказалось той страшной ночью. А потом они – две дуры, и ведь не пили даже – вешали обратно дверь, хорошо, что Наташа никогда ничего не выкидывает, и хохотали, как безумные.

Когда Кира проснулась в начале двенадцатого, около ее кровати сидела мама. И беззвучно плакала.

- Почему ты плачешь? – спросила Кира.

- Прости меня, пожалуйста, - ответила мама и осторожно коснулась ее руки.

- А я тебя вчера ночью уже простила, - ответила дочь. А плакать она не стала, потому что все слезы закончились еще вчера.

Квартира 2

Квартира 2

Как же плохо быть младшеньким. Особенно в их семье. Есть старший Борис – надежда и опора родителей, молодой человек с незаурядными способностями и светлым будущим. Есть сестра Софья – умница и красавица, отличница и гордость школы. И есть он, Петечка, младшенький… Вот просто любимый мальчик без особых достоинств. И неважно, что тебе уже шестнадцать, ты все равно – Петечка. Можешь хорошо учиться, можешь выигрывать олимпиады, залезать на Эверест, курить за гаражами, драться в школе – все равно ты Петечка умничка, милый мальчик и до чего ж хорошенький. Дерешься – ну просто маленький еще, подрастешь, перестанешь. Отличник – ну хорошо ж, малыш, старайся дальше.

Петечка блестяще закончил девятый класс, все радовались. Странно что игрушку не подарили, конечно, но в кафе-мороженое его повели, всей семьей.

Петечка стал победителем в нескольких олимпиадах, и уже не поступал в вуз, а за него сражались три вуза. Золотой младшенький, хорошую детку мы вырастили. С такими старшими неудивительно, ваши, дети, благотворное влияние.

Петечка и уехал от них, чтобы стать взрослым, приезжал только в каникулы и играл в маленького мальчика.

Борис тем временем решил жениться. Оленька. Их семейный цветочек. Мама растаяла, едва увидев ее в первый раз. Глаза на пол-лица, толстая коса, веселая, добрая, их сенбернар Буш обожал ее до дрожи. Ее приглашали в семейные поездки, она легко подружилась с Софьей, у них завелись общие секреты, друзья, разговоры. Этакая идеальная жена для идеального мужчины. Петя, приехав на каникулы, от Оли в восторг не пришел – чересчур красивая, чересчур живая, чересчур умная, чересчур благополучная. Наверняка росла в «хорошей семье» единственной дочкой, закончила музыкальную или (а может, и) художественную школу…

- Знаешь, Петька, - сказал Борис в приступе откровенности. – Олька – она такая… настоящая, мне с ней всегда спокойно, тепло… я вот прям с первой минут понял, что она и есть женщина моей жизни. А я их немало так… ээээ… повидал.

- Ну счастья вам, - только и смог ответить Петя. – Хотя поразительно, конечно. Но ты меня не слушай. Я циник и смотрю на людей как на цифры.

Борис приподнял было бровь, чтобы спросить, какая девочка ему это сказала, но посмотрел в лицо брату и промолчал. На том и разъехались.

Лето после четвертого курса, в кармане диплом с отличием, впереди экзамены в магистратуру и вообще светлые перспективы. Петя вырвался домой буквально на неделю, просто чтобы всех увидеть, тем более что в августе была назначена свадьба Ольги и Бориса и нужно было приезжать снова. Тем вечером он долго не мог уснуть, мешали случайные воспоминания. Родители уже спали, Софья читала в своей комнате, Бориса не было дома. Петя уже поднялся, чтобы пойти к сестре и просто посидеть рядом, но услышал, как звонит мамин телефон в кухне. Мама всегда оставляла телефон подальше от себя на ночь. Городской номер. Странно.

- Борис Веселов вам известен? – спросил женский голос.

- Да. Что случилось?

- Авария. Он в реанимации. Счет на часы. Приезжайте попрощаться.

Петя стоял, замерев. Даже вдохнуть было сложно. В трубке уже была тишина, а он не мог оторвать ее от уха. И вообще пошевелиться. Тишина дома. Мирная, добрая тишина. И покой. И все счастливы. И через секунду это все кончится. И закончить это надо будет ему. Ррраз – и Петечка взрослый. Он распахнул дверь в родительскую спальню и в комнату Софьи, которая, оказывается, тоже уже спала. Вдохнул побольше воздуха.

- Просыпайтесь. Борис в реанимации. Надо срочно ехать.

Взлетели все. Странно, но никто не заревел, не заорал, не запаниковал. Может быть, потому что страшное «счет на часы» осталось несказанным и горело в груди только у Пети?

Их пустили в реанимацию, только попросили надеть резиновые тапочки и халаты. Смотреть на Бориса было страшно и больно. Пикали приборы, поступал кислород, все, как в сериалах про комы. Только там, в сериалах, из комы выходили.

- Он без сознания, - сказал дежурный врач. – Травмы, несовместимые с жизнью. Только ждать.

Петю удивила мама. Всегда такая легкая и нежная, она должна была рыдать, кричать, выть… А она – белая, как мел, с синими губами, огромными глазами, полными ужаса – взяла сына за руку и сказала очень ровно и очень нежно: «Мы тут, сынок. Мы рядом, все будет хорошо».

Удивительно, но Борис открыл глаза. И посмотрел на них совершенно спокойно.

- Олю. Олю не оставьте. Петька, ты, Олю поддержи, она одна без меня.

- Боречка, ты что, ты поправишься! – прошептала мама, но Борис уже закрыл глаза.

Он умер через десять минут, так и не придя больше в себя, и окаменевший от горя Петя думал лишь о том, как, какими словами ему разговаривать с Олей, которая сейчас спит у себя в кровати и даже не подозревает, что Бориса, ее света в окошке, больше нет на свете. Видимо, именно эта мысль про Олю и помешала ему полностью утечь в бесконечное горе, в котором сейчас тонула вся семья. Забирать мальчика из морга надо было только завтра, а сейчас надо ехать домой и как-то жить дальше.

Петя вызвал такси, Петя помог маме спуститься вниз в машину, Петя вернулся за Софьей, которая вдруг завыла в голос на пороге больницы, Петя поддержал папу, когда тот садился в машину.Стоя у больничного крыльца, мальчик Петя стал взрослым. И вот именно в эту минуту он больше всего на свете мечтал снова стать Петечкой, младшеньким, любименьким мальчиком.

Остатки ночи прошли без сна, горький чай на кухне, бесконечные слезы всех в доме, какие-то старые фотографии, Борины вещи повсюду, боль и ужас, и очень тесно, и очень плохо, и очень душно.

Уснули под утро, а в семь Петю разбудил будильник в телефоне, который он забыл выключить, и первые полминуты он был так счастлив проснуться в собственном доме, когда все свои рядом, и впереди целый день неспешности. А потом навалилась реальность. И надо было начать дышать. И действовать. Собрать Борины вещи для похорон, выписать свидетельство о смерти, договориться с агентством, найти место на кладбище. Место. На кладбище. Братику. На кладбище. Навсегда. И – Оля. Самое страшное в этом дне. Петя нашел телефон мамы, который валялся разряженным в коридоре, включил его в сеть, нашел и списал в свой телефон номер Оли.

Дело было за малым, набрать номер, назначить встречу или спросить адрес, посмотреть в глаза и сказать, что Бориса больше нет, сообщить про похороны и уйти. Что может быть проще. Только все это совершенно невозможно. Проговорить вслух, что Бори больше нет, глядя в синие Олины глаза и потом уйти - как? А как не сказать, ведь она наверняка проснулась и ждет «доброе утро» от своего жениха. А жениха больше нет. Горло свело было судорогой, но усилием воли он запретил себе горевать сейчас, иначе кто тогда будет собран и решителен.

Петя вышел на улицу, обошел вокруг дома, посидел на скамеечке, обошел еще три раза. Вдохнул, как будто ныряя в прорубь, нажал кнопку телефона.

- Оля, здравствуй, это Петя, брат Бориса.

- Привет, Петя, - весело отозвалась Оля, как будто и не спала уже, как будто на часах был полдень, а не восемь утра. – А что у Бори с телефоном, не знаешь?

- Можно я приду, Оля? – спросил Петя и почувствовал, как дрожит горло. Надо скорее завершать разговор. – Скажи точный адрес, я тут совсем рядом. И спустись вниз, если можно, не хочу тревожить твоих.

Через пять минут он уже стоял перед ее подъездом. Белый, как мел, с трясущимися руками. Даже потерять брата было не так страшно, как сказать сейчас об этом его невесте, которая еще вчера, наверное, каталась с мамой и подружкой по свадебным салонам в поисках самого-самого платья. Оля выпорхнула из подъезда, чуть встревоженная, но такая свежая и сияющая своим невестиным счастьем быть любимой. Я. Сейчас. Умру. Эти три слова стучали в висок. Он Петечка, он еще маленький, почему он. И почему погиб Борис, который столько всего оставил на этой земле, а не он, Петька, о котором никто, кроме мамы с папой, и не заплачет.

- Сядем, - сказал он и пошел к скамейке у подъезда. Оля двинулась за ним, ничего не понимая.

- Что-то случилось?

- Случилось. Вдохни, пожалуйста. Борис вчера попал в аварию и сегодня ночью умер в больнице. А сейчас тебе очень надо выдохнуть. Ты дыши, Оля, пожалуйста.

Оля смотрела на него широко распахнутыми глазами. Она понимала, что это не шутка, но как-то… не до конца. Вот сейчас из-за угла выйдет Борис с ромашками, скажет – ну вот, глупая, напугалась, Петька, вечно ты со своими шуточками. И все станет как всегда. Но нет. Уже не станет. Все.

- Похороны завтра,- понимая, что Оля все равно ничего не сможет сказать. – Приходи хоть когда. Хоть сегодня. Его привезут через два часа домой. Оля, вдохни, пожалуйста.

Она смотрела на него, не мигая, и, наверное, думала о чем-то, кто ж знал о чем. Можно было уходить. Там, дома, мама со своего телефона сообщает всем ту же самую новость, каково ей произносить «погиб» рядом с именем собственного сына? Надо домой. В семью. Сварить маме кофе. Встретить папу с Борисом. Поговорить с агентом вместо Софьи, она неохотно общается с незнакомыми людьми даже в обычной жизни. Там, дома, его семье без него плохо. А тут – Оля с распахнутыми глазами, которая никак не может вдохнуть. Петя вдохнул вместо нее, представил, что перед ним не невеста брата, а просто маленькая девчонка из двора или там с первого курса, которой сейчас очень нужна помощь. Он крепко обнял ее и громко и размеренно задышал, приглашая ее присоединиться к его дыханию, одному на двоих. И это сработало, Оля сначала начала дышать, а потом и заплакала. Все, можно было идти домой. «Петька, поддержи Олю». А я, кто поддержит меня? Я остался без старшего брата. Без лучшего в мире старшего брата. Навсегда. Петька, поддержи Олю.

Он тяжело поднялся со скамейки, поднял за собой Олю.

- Пойдем домой. Возьмем какие-то твои вещи – и к нам. Побудем вместе, одной семьей. Пойдем. Надо. Боре надо. Сможем.

Никто не запомнил следующую неделю. Бесконечное горе, бесконечные лица, бесконечные звонки, Оля, вдруг, как Софья, ставшая «дочкой» в разговорах родителей. Петечка, мужественно волокущий на себе все и оберегающий семью по мере сил. Тихие совместные ужины в кухне под светом маленькой бра, потому что яркий свет слепил глаза и не давал вдохнуть.

Оля уехала обратно к себе домой лишь после девятого дня. Ее не хотели отпускать, она не то чтобы заменила Бориса, скорее просто заняла его опустевшее место за обеденным столом, его комнату, его время в ванной… Без Оли им было бы хуже. Хотя, казалось бы, хуже было уже и некогда.

Петька, поддержи Олю. Черт бы побрал эту просьбу, она давила и напоминала о себе. Он не обещал, но нельзя же не сделать то, что просил Боря, нельзя оставить Олю – последнее, что у него осталось от брата. Он позвал ее с собой в Москву – у меня экзамены, а ты просто погуляешь, я тебя с кем-нибудь из наших девочек познакомлю, побудешь в другой обстановке. Жить? Ну квартиру сниму рядом с вузом, давай тогда двушку, чтобы ты одна вечером не оставалась. Не думай об этом, Оля. Тебе надо сменить окружение. А одну тебя отпускать страшно.

- Я же не маленькая девочка, Петя.

- Ты Борина девочка, прости, что так звучит некрасиво. А я Борин брат. И пока раны совсем открыты, пока все так больно, нам бы лучше держаться вместе, семьей. Так легче, и тебе, и мне.

Они уехали в Москву вместе, и мама Оли, провожая ее в аэропорту, смотрела на Петю очень странно, но Петина семья, собранная из слез и бесконечной боли, на такую ерунду внимание не обращала. Им надо было научиться снова жить, снова дышать, снова учиться и работать. Отъезд Пети на экзамены был таким медленным возвращением к нормальности. Как раньше, не будет, но пусть будет хоть как-то.

В Москве Оля и правда много бродила по улицам и музеям, но вечером уставшего Петю ждал вкусный ужин, а потом они смотрели кино и пили чай, как два пенсионера. Два раза ходили кататься на кораблике и на автобусную экскурсию, хотя Пете, конечно, это было уже и не особо интересно.

Конечно, он поступил, конечно, ему даже предложили подработку на кафедре и пообещали протекцию в хорошем месте. И стало можно возвращаться домой, побыть с семьей, отвезти Олю и вернуться в свою жизнь и свою родную стихию. Непонятно было только, как он сможет ее оставить. На кого. Не на Софью же. И вообще, сложно ходить по тем улицам, где ты была так счастлива с Борисом, уже одной, невозможно оставаться тут. А семья? А работа, в конце концов?

А может, и правда отпустить? Оля взрослая. Старше его, Пети, на целых четыре года. Почему он должен помогать ей справляться, если ему надо ехать? Петька, поддержи Олю. Сколько нужно ее поддерживать? И главное, как? В августе, пока они жили дома, Петя вывез ее за город в большую автобусную поездку. Достал билеты на премьеру в театр. Увидев в магазине конфеты, которые ей так понравились в Москве, автоматически купил две коробки и занес в тот же вечер. А как еще поддерживать? Пора собираться в дорогу.

Оля позвонила сама.

- У меня новости. Внезапные. Приходи.

Прибежал через пять минут. Сели на ту же скамейку во дворе, где – всего полтора месяца назад он учил ее дышать заново.

- Меня переводят в Москву. Появилась вакансия в том отделении. И у меня ни семьи, ни перспектив ее завести, поэтому я им дешево встану, однокомнатная квартира и минимум запросов. Шучу. Если честно, я не знаю, почему я. Но я очень мечтала отсюда уехать. Сбылось. Рядом с твоим универом, кстати. И тебе придется познакомить меня хотя бы с какими-нибудь девочками из твоих знакомых. Страшно ехать туда, где никого не знаешь.

Петя вспомнил, как уже неделю дома царило что-то непонятное, как они трое – папа, мама и Софья, замолкали, когда он входил в комнату, как они переглядывались, приносили друг другу телефоны «прочитай» - и все понял. Но нельзя же сказать Оле, что не имея возможности спасти своего сына, они решили вытащить хотя бы его Оленьку. Олю не оставьте. Не оставили. Петька, поддержи Олю. Не волнуйся, брат. Мы справимся.

- В смысле никого не знаешь? – спросил он вслух, боясь, что его голос прозвучит слишком громко. – А я?