Дом в одиноком ноябре

1.

Ich weiß nicht, was soll es bedeuten,

Daß ich so traurig bin;

Ein Mährchen aus alten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn.

Die Luft ist kühl und es dunkelt,

Und ruhig fließt der Rhein;

Der Gipfel des Berges funkelt

Im Abendsonnenschein.

Die schönste Jungfrau sitzet

Dort oben wunderbar

Ihr gold’nes Geschmeide blitzet,

Sie kämmt ihr gold’nes Haar.

Sie kämmt es mit gold’nem Kamme,

Und singt ein Lied dabei;

Das hat eine wundersame,

Gewaltige Melodei.

Den Schiffer im kleinen Schiffe

Ergreift es mit wildem Weh;

Er schaut nicht die Felsenriffe,

Er schaut nur hinauf in die Höh’.

Ich glaube, die Wellen verschlingen

Am Ende Schiffer und Kahn;

Und das hat mit ihrem Singen

Die Lore-Ley gethan.

Heinrich Heine — Die Lore-Ley

(Buch der Lieder, 1827)

— Прекрасный, прекрасный роман. Просто прекрасный. Вы знаете, как мы любим, когда нас любят? Мы просто обожаем это, да. Никто вам этого так прямо не скажет, а я скажу. Мы, немцы, обожаем такое. Так что давайте, отдыхайте как надо, ничего не бойтесь, аванс я вам завтра же переведу. Поняли? Отдыхайте. За меня, за себя, за них…

— Леон, остановись, ты совсем закружил даму, — Генрих чуть приобнял невысокого полноватого мужчину за плечо, — делай свои бумажные дела, а мы пойдем смотреть Рейн. Нам нужно еще… до скольки нам нужно всё успеть? — он оглянулся на Софию.

Она неловко улыбнулась и заправила короткую вьющуюся прядь за ухо. Та тут же скользнула обратно на скулу.

— До шести. Потом электричек не будет.

Леон всплеснул руками:

— Всё, уходите сейчас же. Увидимся через неделю. Нет, подождите, у меня будет поездка… А, к дьяволу! Увидимся! Tschuss!

Генрих улыбнулся, отгораживая ее от издателя. Тот продолжал что-то ахать и повторять даже за закрывшейся дверью.

— Не пугайтесь его. Он бурный, но порядочный. Уж за этим я слежу.

София сдержанно улыбнулась. У нее не было причин не верить издателю. Процесс шел, это главное.

— Вы еще совсем не видели набережной?

— Ничего не видела. Но говорят, здесь есть виноградники?

Генрих кивнул. Он успел первым снять пальто с вешалки в приемной и теперь подавал его ей. Старомоден.

— Есть. Есть даже ресторанчик с видом на них. С одной стороны Рейн, с другой виноградники, а под самыми окнами — розы. Что думаете? — он набросил пальто ей на плечи.

Она улыбнулась.

— Еще больше четырех часов. Успеваем ведь? Если вы не спешите, конечно.

Генрих подхватил свое пальто на сгиб руки.

— Не спешу. Кто же спешит по субботам? Тем более, я тоже поддался вашему очарованию. Ведь мы, немцы, обожаем, когда нас любят… — закончил он нарочито высоким, гундосым голосом.

София осуждающе посмотрела на него, но не сдержалась и фыркнула от смеха. Поправила капюшон красного пальто и вздохнула:

— Тогда ведите. Но чур за временем следите вы. У меня телефон сел.

Генрих распахнул перед ней дверь:

— О, вы выбрали правильного человека для таких поручений, мадам. Уж со временем отношения у меня прекрасные. Оно от меня никуда не убегает.

**

Они спустились к реке неспеша. Только взяли по стаканчику кофе на набережной и пошли. Вниз, вниз по течению. По мокрой тропе. Сквозь запах трав и листвы. Генрих ловил ее локоть, когда София поскальзывалась на мелком камне. Она ахала и сильнее хваталась за сумку. Там было всё: документы, деньги, разряженный телефон, ключи от варшавской квартиры. Здесь у квартиры был кодовый замок. Технологии.

— Как вы вообще пришли к такой идее романа? Взяли наших классиков и собрали их в баре за шнапсом… Как вам это в голову пришло?

— А, очень легко, знаете… — она снова чуть оступилась, но выровняла шаг, — очень легко. Просто мне однажды не спалось, я все думала, как рассказать студентам…

— Так вы преподаете?

— Да. Читаю лекции о немецкой литературе. И часы опять сократили, а так хочется рассказать побольше, понимаете? Так вот, я всё думала, как же быть… Как их познакомить со всеми, да так, чтобы было интересно. Конечно, у меня есть программа, конспекты, но мне что-то самой стало так скучно. И я решила: а что, если просто дать писателям сказать все самим? Про мир, про честь, про любовь, про войну… И вот как-то так и вышло, с цитатами, спорами, пьянкой… Вы читали? Или со слов Леона знаете?

— Читал. Был тронут. Вы действительно ездили в Мюнхен, чтобы описать тот ресторанчик «У братьев Тонне»?

София усмехнулась и отвернулась к реке. По ней полз, борясь со встречным течением, пароходик, раскрашенный под старину. На носу куталась в пледы парочка. Пароход оглушительно загудел, и София зажала уши. Дождавшись тишины, она призналась:

— Нет. Ресторанчик списан с бара напротив моего дома. Я вижу его из кухонного окна. Только он называется «У сестер Бринне». А в остальном он почти как в книге. И там тоже играют живую музыку по четвергам.

Она подняла глаза на Генриха.

— А что, получилось достоверно?

Он улыбнулся ей и отпил кофе.

— Вполне. А главное, вы уловили их манеру речи. Тогда ведь говорили иначе. Никуда не спешили, искали правильные имена для всего. Ценили чужое внимание. Сейчас всё слишком легко дается и легко исчезает.

София тоже отпила. У них обоих был капучино без сахара. От реки тянуло прохладой.

— Легко ли? Сейчас мы тонем под потоком информации.

— И именно поэтому не задерживаем взгляд. Вот, подойдем к воде. Вы смогли бы просто сидеть и смотреть как течет река? Как вода уносит всё — или ничего, только собственную темноту. Как в ней отражаются небеса, облака, травы, камни, песчинки. А вас нет. Вас не видно, Вы свободны от себя. Есть только вода. Нет даже времени. Забудьте про время. Есть небо и есть поток. Который уносит все. Вы смогли бы?

София замерла, глядя в волны. Метр вниз. Еще метр вперед. Вода была черной. Песок, камни, травы. Поток.

— Я бы смогла. Я любила так делать ребенком. Казалось, вода уносит всё. Все мысли, все чувства.

— Я знаю. Уносит всё. Идем.

— Идем.

Ветки над головой скрыли небо.

2.

Шаг, еще шаг.

Она смирилась и сама теперь держалась за локоть Генриха.

Тропинка почти не отдалялась от берега, лишь временами заводя их в туннели между раскидистых деревьев.

Куда же ты идешь, Красная Шапочка, — думалось измотанной перелетом и поездкой Софи. Какие волки ждут тебя впереди? И где твоя бабушка, милая?

Бабушка давно умерла. Бабушка не любила Германию и немецкий. Мать так и не рассказала ей, что Софи поступила на филфак. Бабушка хотела, чтобы Софи учила маленьких детей читать и писать. Но Софи не любила детей. Они её пугали. А волки — нет. Они казались ей симпатичней и перспективней. Как и немецкая грамматика. Но еще лучше был живой, литературный текст. Он всегда говорил больше, чем казалось на первый взгляд, нужно было только слушать. Она слушала — и так написала свой роман. Не от усталости от одинаковых лекций, хотя и эта версия была правдивой. Но правдивее было то, что в ее голове шумели чужие голоса. После романа стало легче.

Им навстречу опять плыл пароходик.

— Опять?

— Да. Он здесь один такой.

— А долго еще будет ходить?

— Может быть, всю зиму. Хотите прокатиться?

— Да. В следующий раз.

— Прокатимся.

Она кивнула.

— Будет здорово.

— Здесь есть неподалеку монастырь. Тоже стоит увидеть.

— И что же, открытый?

— Открытый. Закрытый. Можно посетить.

— Можно.

Ресторан, монастырь, рабочий кабинет Синей бороды. Что угодно, лишь бы не шум города. Лишь бы не возвращаться.

— Сколько нам еще идти?

— Вы устали?

— Нет. Мне нравится эта дорожка.

— Это прекрасно. Она тянется вдоль всего Рейна. Мы могли бы идти всю ночь. Всю осень, потом всю зиму. Пока Рейн не выйдет из берегов и не затопит склоны. Тогда мы поднимемся в горы и там будет замок. Вы любите замки? В них живут призраки.

— Не только.

— Конечно, еще принцессы.

— Нет, ну позвольте. Еще короли, королевы, кухарки, их гуси, их свиньи и свинопасы…

— Эти живут под стенами замка.

— Туше. Но бывают там феи зато.

— Бывают?..

— Бывают. В сказаниях старых дано нам то знанье, как ночию темной в девичию спальню сама распахнется вдруг дверь. И дверь не в стене, не во сне, не в виденьи — та дверь, что в полу до поры притаилась, скрываясь в разломах меж плит. Она отворяется вовсе беззвучно и только сияние лунное льется, и сыплются звезды на пол. И дева нисходит в сияние, в звезды, во тьму, что за ними, в коварные руки смеющихся радужно фей. И кружат они, и целуют, и поют нектаром и медом ее. А только забрезжит рассвет над холмами, та дева опять уж в постели, уж дремлет, не помнит, бедняжка, ту ночь. Но днем её сердце и плачет, и ноет, и просит того, что не ведает разум и что позабыла душа. Тоскливо девице, нет радости больше… И ждет она ночи и тьмы…

Генрих поднял с земли шишку.

— Откуда вы знаете это?

— Так говорят.

Пароход загудел прямо в спину.

— Возвращается?

— Может быть, только отчалил.

— Но ведь он еще не успел вернуться?

— София, не мелочитесь.

Он подбросил шишку на ладони. Ладонь была испачкана в смоле. Ей показалось, что шишка пульсирует.

— Я не видела раньше Рейн так близко.

— Но вы ведь читали Гейне?

— Конечно.

— Значит, видели.

София засмеялась. Волки в её душе изгибались, подставляя мягкие спинки под ласки стихов.

**

Солнце уже садилось, когда они заняли свои места в ресторане. Сели у самых окон, так, чтобы видеть и реку, и долину. Теперь солнце слепило Софию, высвечивая силуэт мужчины перед ней. Худое лицо. Скулы. Высокий лоб. Приглаженные волосы. Руки, сомкнутые у рта. Юрист, консультирующий Леона. Провожатый по берегам Рейна. И кто-то еще. Кто?

Она жмурилась, прикрывая глаза рукой, но сияние становилось все неумолимее. Ломалось в стыках стекол, искрило в бокалах вина, отсвечивало от старых часов на камине. Все заливало светом. Больно. Волшебно.

Если вы читали Гейне, вы видели Рейн.

Она много чего читала. Но теперь все выглядело иначе.

Принесли мясо. Стейк с кровью. Овощи гриль. Вино. Она не удержалась и заказала десерт. Когда она поест в следующий раз? Дома только печенье и кофе.

— Сколько сейчас времени?

— Еще достаточно для всего.

— А всё же?

— К черту. Думайте лучше о стихах.

— Вы так говорите, потому что вы дома.

— Я — дома?

Задумчиво. Почти растерянно. Стук бокалов, чужие голоса.

— А вы часто бываете дома? Вы понимаете ведь, что дом — это не место? Вы знаете свой дом?

— Я знаю. Он слишком далеко.

— Он далеко. А что еще вы знаете о нем?

— Что там красиво. И музыка молчит. И замерли часы. А у постели в бушующей ночи садятся тени. И лики их светлы. Таков мой дом.

— Но что еще?

— Еще есть книги. Есть старый граммофон.

— Еще?

— Но что еще?..

— Вот то-то и оно. Оно одно лишь важно.

— Не страшно. Всему своё…

— Моё.

— Ну что же… Если вы способны…

Упала вилка. Село солнце. Ночь.

**

— …а вы еще обещали следить за временем!..

София вертелась на перекрестке, пытаясь понять, в какой стороне станция.

— Я следил. Оставайтесь у меня на ночь. У меня две свободных спальни. У одной даже есть своя ванная. В окно пахнет булочками из пекарни напротив. Оставайтесь, у меня хватит места.

Когда она крутанулась в третий раз, Генрих поймал ее за плечо. Алое пальто оказалось мягким. Тонким. Мерзнет, наверное. И эти туфли на каблуке-рюмочке…

— Вы же понимаете, что нет смысла пытаться нагнать электричку на такси?

София капризно топнула ногой.

— Да сегодня ни в чем нет смысла! Что там пекут, в этой вашей пекарне?

— Всё, что вы захотите. Я утром оставлю заказ. Они сделают.

— О, дьявол! Если вы обманете меня с пончиками…

— Мадам, у всего есть свои границы.

— Простите.

Она всё же упрямо задрала подбородок вверх.

— Далеко вы живете?

— Теперь уже, пожалуй, близко. Идемте. Нет, хватит вам. В этих туфлях… Я вызову такси.

Такси нашлось быстро. Сидение в машине скрипело и пахло козлом. Счетчик отщелкивал какую-то несусветную сумму.

Генрих рассчитался и повел её к дому.

Дом показался ей маленьким и милым. С фахверком на фасаде и пряничными стенами. А окна были точь-в-точь сахарный мармелад.

Если он действительно принесет завтра булочек, она сможет крошить их по миру, чтобы сделать дорожку назад. Тогда она никогда больше не потеряется.

3.

Они взошли по ступенькам — и сразу рухнули в темноту. Всё молчало.

— Вы живете один?

— Живу ли я, милая леди?

— Но один или нет?

— Возможно, с тенями. Я их покажу вам, но позже.

— Ваш страшен ответ.

— Он только лишь вторит…

— Оставьте. Где спальня?

— Так быстро?

— Вы пошлы, мой друг.

Генрих промахнулся по выключателю. Зонт-трость покатился по полу, гремя костяною ручкой. София чуть отступила. Она все еще стояла в пальто, всматриваясь в темноту. В носу щекотала пыль, поднятая со старой обивки стен.

— Да нужен ли свет нам вообще?

— Не нужен, пожалуй. Но я ошибиться боюсь. Представьте, коль я заведу вас куда-то, где выхода нет, нет окна, ничего нет. Лишь время и наши мечты.

Возня продолжалась. София стянула пальто.

— В чем будет ошибка?

— Ошибка в идее, что наши мечты об одном.

— Тогда не спешите. Зажжем канделябры и будем друг в друга глядеть.

— Прекрасная мысль, но нет канделябров. Есть лишь электрический свет.

— Зажгите, презренный. Но больше ни слова о том, что я мелочусь.

— Миледи… туше.

Генрих не стал включать верхний свет. Вместо этого он зажег небольшую бра слева от входа. Убрал связку ключей в деревянную ключницу. На крышке готическим шрифтом были вырезаны инициалы «H.F».

— Это ваш семейный дом?

— В каком-то смысле. Он куплен на семейные деньги. С наследства.

— Красивый. Здесь всё…

— Старовато?

— Я даже не вижу диван из Икеи.

— Верно. Зато есть пуфик для ног. Приобрел в винтажном салоне. Стоит у камина. Пойдемте посмотрим?

— А тапочки есть?

Генрих опустил взгляд на ее ноги. Кажется, тонкие туфли совсем вымокли, пока они бродили у Рейна.

— Я дам вам носки. Руку?

Он придержал ее, пока она расстегивала ремешки на обуви.

— Носки и свитер. Согласны?

— Согласна.

Они, наконец, двинулись в гостиную. Свет бра остался за спиной, долетая сюда мягкой, несмелой волной.

— Спать не хотите?

— Слишком устала для сна. У вас такое бывает?

— Бывает. Прилетели утром?

— Да.

— Слишком много перелетов и переходов для одного дня.

— Никак не могла вырваться раньше с работы.

— Всё верно. Мир редко отпускает легко. Но здесь не нужно спешить, вы чувствуете?

— Да уж чувствую. Про пончики не забудьте. Или штрудель. Что там они пекут…

— Хоть «шарлатанку» с вишней. Я принесу им польский рецепт.

— Нет, ну позвольте, «шарлатанку» я и в Варшаве могу…

— Тогда будет штрудель. И мы приготовим глинтвейн.

— Я думала ехать в обед.

— Забудьте.

— Но поезд…

— Забудьте, София. Мы дома. И всё хорошо. Смотрите, вот граммофон…

— Пластинки… Да сколько им лет?..

— Всё новое. Честно. Смотрите, вот здесь есть французский шансон, вот тут кабаре, здесь фаду, здесь романсы… Да, русские тоже. Ну, как?

— Вы лжете. Я вижу года… Смотрите, год выпуска…

— Ну, бросьте, миледи. Пластинки вышли вчера.

— Пожалуй… пожалуй, вчера.

— Садитесь, — он подвел ее к глубокому креслу, напротив которого действительно стоял пуфик. Пуфик выглядел почти заигрывающим в своей бархатной пухлости. — Я принесу одежду. Хотите кофе?

— Поздновато.

— А вы всерьез сегодня решили лечь спать вовремя?

— Хотелось бы вообще лечь спать сегодня.

— Правда?

София задумалась.

— Небольшие сдвиги во времени будут некритичными.

— О, это прекрасно. Это ровно то, что я хотел слышать от вас.

Генрих скрылся в темноте коридора. Свет все еще горел лишь у входной двери. Гостиную освещала полная ноябрьская луна.

4.

Полумрак был пыльным и ласковым. Софии нравилось. Она смотрела по сторонам из-под полуопущенных ресниц и думала: хорошо. У нее не было никаких планов на завтра. На съемной квартире ее никто не ждал. Юрист ее издателя прошляпил поезд, но зато предложил хорошую компенсацию в виде ужина и ночлега. С этими людьми можно было иметь дело.

Ей хотелось, чтобы Генрих растопил камин. В полутьме узоры на старой обивке плыли, слагаясь в сюжеты. Теперь уже было совсем недалеко до Рождества. Всего-то месяц. На Рождество все возвращаются домой. Она собиралась купить себе пудреницу с золотистым узором и камушками. Пудреница была в два раза старше нее, и София копила, молясь святому Николаю, чтобы ее никто не выкупил раньше, чем нужная сумма соберется. Но Леон обещал гонорар. Значит, всё успеется. Она очень хотела ту пудреницу. Ей казалось, что такие вещи могут принадлежать только очень особенным женщинам. Таким, которые действительно разбираются в красоте.

Красота — это ведь вообще очень серьезная штука. Поди пойми, где красиво, а где просто правильно или модно. Многие путают. Но не София. Нет. Она считала, что красиво — это когда видно душу. Пусть хотя бы немножечко. В старых вещах душа была. В их деталях. В потертостях и сколах. В том, как тяжело было найти своё, настоящее, и как легко было срастись с ним. Очень легко. Неизбежно.

София взяла со стола чашку горячего кофе. Он пах корицей и горечью. На стенах расцветали необыкновенные цветы, и ей казалось, что у них тоже есть душа. Бабушка-бабушка, когда он успел принести кофе? Бабушка-бабушка… Он его и не приносил.

Стены шли изящными волнами, распускались цветами, где-то в доме ударили часы, означая переход к ночи. Гремя цепями и тарелками в комнату вошел Генрих.

**

Генрих походил на наряженную елку из того времени, когда электричество еще не вошло в жизнь честных семейств и благородных герров. На носу у него блестели инеем очки для чтения. На левой руке висел плед. Поверх — свитер. Под мышкой светились и пушились красные носки. В правой руке он нес серебряный поднос с миндальным печеньем. В героической левой — свечу в подсвечнике. По всему нему — по стеклам очков, пуговицам жилета, перстню на безымянном пальце — бегали отсветы.

— Я так и знал, что с кофе вы справитесь сами.

— Я не сама! Он — сам!

Генрих иронично изогнул бровь.

— Бывает. Не заледенели?

— Немного.

Он поставил свечу и поднос на столик и присел перед пуфиком.

— Стопы твои я согрею руном благородным, дева чудесная, коли позволишь коснуться…

София поставила чашку и откинулась на спинку кресла, глядя на него с любопытством.

— Валяйте, мессир.

— Что за слова! Не пристало…

— Пристанет. Наденьте носочки.

— О, что за лодыжка!..

— А пятка?

— И пятка!

— Чудесно. Продолжим печеньем?

— А свитер?

— С ним справлюсь.

— Жестоко.

Генрих поднялся и подал ей свитер. Тот оказался с оленями.

— Самый теплый.

— Еще и самый красивый!

Она натянула свитер. Волосы разлетелись, золотясь в теплом свете. София цапнула с тарелки пончик с густым ванильным кремом, укусила и, увлеченно жуя, пробубнила:

— А вы покажете мне дом?

Генрих улыбался, потягивая зеленый чай.

— Конечно. Закройте глаза и слушайте.

Чердак. Там темно даже днём, но есть слуховое окошко. За ним — склоны гор, синий лес, облака и звёзд сахаристые крошки. Там мечтать хорошо. Там уют и покой. Старый плед на протёршемся кресле. Там туман над рекой и чьи-то далекие песни. По лестнице вниз — и вот коридор. Хозяйская спальня направо. Кровать с балдахином, тяжелый комод и зеркало в старой оправе. Уже перед сном я порою смотрю в тот мир, что оно отражает. Я мир узнаю, но я его, право, не знаю.

Вернемся назад. Коридор, пустота. Вот здесь — гостевые покои. Постойте, постойте. Откройте глаза. Что видите?..

— Видится… море?.. Позвольте, мой друг, да что же вы мне здесь открыли?!

— Допустим, не я. Кто распахивал дверь? Кто взялся за ручку? Скажите.

— Допустим, не я!

— Ну, врать-то теперь…

— Закройте обратно! Заприте! Держите!..

— София, довольно. Спускаемся вниз. Пусть воды освоятся в доме.

— А как же паркет?!

— Как шторы? Карниз? А как все пакеты в пакете? О Боги, о боги!.. О горюшко нам! Потонут сокровища наши!..

— Идите вы к черту, вы, шут и нахал!

— А в гневе вы, право, лишь краше.

Всё. Лестница вниз. В гостиной мы уже были.

Вот кухня. Здесь пахнет имбирной мечтой, котлетами с перцем, кровавой Луной, что тянет к нам руки из бездны… Вот тут котелок, здесь фляга, здесь штык… Вот тут старый враг, что спорить привык, что правильно есть и полезно.

— А где же приправы?

— Приправы потом. Я все их храню в кабинете. Там рядом стоят Камю и Мильтон, прозаики и поэты… Прошествуем вниз? Там будет еще интересней.

Погасла свеча… и дом замолчал, уже не смеются портреты. Заждался подвал. Весь вечер вас звал. Он вас знал, он желал… Ведите меня. Ваше время.

— Я? О, как волнительно! Как скользки здесь ступени, как странно мне теперь идти в чужую тьму…

— В чужую ли?

— Откроются ли двери?

— Ключи у вас. Тяжелой связкою висят на поясе, побрякивая в такт.

— И верно… Всё здесь будто в сказке… Я отворяю дверь.

— Да будет так, душа моя. Да будет так.

Без скрипа и без стона открылась дверь в покои тишины. И было утро. Утро красоты.

5.

София прошла в комнату, потрясенно разглядывая обстановку. Ей казалось, что она попала в музей или в давно опечатанный бункер, где кто-то пережидал конец света. В бункере было всё, что хотелось видеть там, где укрываешься от катастрофы.

Для начала там был мягкий теплый свет. Он растворялся в воздухе, не имея ясного источника. Слева у стены стояла уютная, тяжелая тахта, накрытая покрывалом. На ней лежал томик хокку. Над ней висела картина. Сборщики яблок несли корзины, болтая о мелочах. Справа стоял стол. Темное, темное дерево, лампа в зеленом абажуре. Старое радио, из которого звучал трещащий помехами вальс. Сбоку от стола висел календарь, навсегда застывший в декабре сорок седьмого года. Книжный шкаф уютно хранил и упомянутого Мильтона, и поэтов, и прозаиков, и философов. На их плечах примостилась шахматная доска. На пристроенном в уголке кресле лежал старомодный халат. Было тепло. Хорошо. Спокойно.

Генрих плотно закрыл дверь.

— Нравится?

Она обернулась.

— Как вы собрали здесь всё это?

— По крупицам. Сегодня, однако, праздник. Хотите поучаствовать?

— О чем вы?

— Рождество.

— Конечно. Только я без подарка.

— Это мы еще проверим. Но сначала…

Он шагнул к комоду слева от книжного шкафа и распахнул темные дверцы. Глубины дохнули пудрой и тяжелым, роскошным ароматом духов. София растерянно нахмурилась и шагнула ближе. И онемела. А потом заплакала.

— Я узнаю их… я знала каждую, Боже… вот эта жила в Париже и шила наряды. Вот эта — пекла пирожки, торговала на площади в Праге. А это Мариша, она умерла, рожая второго. Надежда, Ванесса, Катрин… я видела, знала…

Он мягко обнял ее за плечи. Тонкая блузка натянулась, расползаясь под его ладонями, обнажая скользкую кожу новорожденной.

— Я тоже их видел. Всех тех, кто строил плотины. Кто уходил воевать и не смог возвратиться. Кто пытался спасти Маришу, Надежду и Веру. Кто постарел и посмотрел в глаза своим внукам. Я тоже их видел. И было мне странно и больно. И тоже я плакал. И легче мне вовсе не стало. Но вот ты пришла в этот дом и привела сюда море. Спустилась во тьму и зажгла в ней сияние утра. Не знаю, проходят ли боли того, чего не случилось. Умолкнет ли то, что случилось не здесь и не с нами. Но мы теперь рядом — и мне хорошо, дорогая.

— Но разве же теперь до Рождества?

— А разве нет? Выбери себе платье. Можешь собраться вон в той комнате.

Генрих кивнул в сторону, и София растерянно моргнула. Она даже и не заметила, что подвале была дверь. Из-за двери доносился легкий джаз.

**

София не выбирала долго. Всё, что было нужно, нашлось само.

Тонкий чулок со строчкой скользнул вверх — от покрытых алым лаком ногтей по своду стопы вверх, вверх к сильному загорелому бедру. Потом второй. Комбинация, отливающая жемчугом. Сверху — платье в игривый горошек. Маленькая шляпка с вуалью. Бархатистая алая помада. Угольные глаза. Духи и замшевые туфельки. Подумав, София добавила короткие перчатки. И наконец ощутила себя собой.

Генрих ждал её в большой комнате. Исчез его теплый жилет и домашние туфли. Теперь перед ней стоял мужчина из черно-белого кино. В руках у него был коньяк, он смотрел на огонь в старинном камине и, казалось, совершенно не замечал, как стол сервирует сам себя. Чьи-то тени смеялись по углам. Пахло мясом и пирогами. Он обернулся на Софию без улыбки.

— Главная героиня нашей маленькой пьесы… Вы выглядите прекрасно.

— Благодарю.

Он медленно отошел к столу и налил им по бокалу вина. Разломил пончик, протянул ей половину. Часы начали бить полночь. Где-то далеко-далеко, за многие годы и версты, родился тот, кто должен будет спасти каждого. Где-то звонили в колокола.

Они подняли бокалы.

— За то, чтобы всякий вернулся домой на Рождество — своё и чужое. За то, чтобы каждый кто ждет и зовет, дождался единственно дорогого. За то, чтобы ты смотрелась в меня, за то, чтобы я наглядеться не смог бы. За то, чтобы чаша твоя и моя лилась через край и черпала б из моря.

И была ночь. И был день.

И звучало слово.

6.

София так и не вернулась на съемную квартиру. Прошло время аренды, время выезда. Приехал с курьером её чемодан. Генрих запретил его открывать. София и не собиралась: вещей в шкафу хватало с избытком.

По утрам они жарили сырники и варили кофе. По вечерам делать ничего не получалось. Тонкие ткани из прошлого века регулярно отправлялись в мусор, не выдерживая их чувств. Всё шло чудесно.

А потом приехал Леон. Он давно не видел Генриха в издательстве. И давно не говорил с Софией, которую вовсе не ждал найти в этом доме. А потом позвонила мама. Подруга. Коллега. Потом еще тридцать три человека, которых не хотелось слышать.

Нужно было возвращаться домой.

Это было не страшно. Уже совсем недолго оставалось до Рождества. Генрих обещал познакомить её со своей семьей. А потом она бы познакомила его со своими. Между Франкфуртом и Варшавой всего пару часов. Всего одна глупая книжка под кофе. Пристегнуть ремни безопасности. Расстегнуть ремни безопасности. Посмотреть в окно.

Но София всё равно ощущала Генриха немного предателем. А Генриху всё равно казалось, что они больше не увидятся. Ему невпопад думалось, что где-то в гараже лежат бельевые веревки. Ей невпопад казалось, что самолет упадет.

Не упал. Долетел. Такси доехало до её адреса. В «Братьях Тонне» через дорогу пил шнапс какой-то мужчина. Рядом с ним на стойке лежала старая шляпа.

София поднялась на свой этаж, стуча чемоданом по старым обшарпанным ступеням. На них кто-то недавно накрошил. Крошки даже не успели заветриться. Так и лежали, мягкие, пахнущие ванилью. Она полезла в сумку, ища ключи. На площадку выпала и разбилась на части золотистая пудреница. София не знала, откуда она у нее.

В квартире было темно и холодно. Женщина устало сняла красное пальто с большим капюшоном — девочка-девочка, понравилось ли тебе спать в чужой постели? Есть чужую кашу? — и повесила его на вешалку. Скинула ботинки. Протерла глаза, сухие после самолета. И вдруг услышала, как на кухне шумит вода.

Как капает с потолка. Как заливает дом по самый карниз и мимо плывут не пережившие катастрофу пакеты, салфетки и два килограмма муки самого первого сорта. Софию замутило. Она шагнула в сторону кухни.

У раковины стоял Генрих. В его руках был пучок красных гвоздик. В раковине стояла ваза, быстро наполняющаяся водой. Он улыбнулся Софии.

— Проходи. Будем готовить плов.