Kristina Burnashova

Дом, в котором живут истории

«Ночь без рассвета» — Елена Ненахова

16+. Все персонажи и события являются вымышленными, любое сходство с реально существующими людьми – случайно.

За Северным Полярным кругом, декабрь 2017 года

Тринадцатилетний Кирилл Камарин беспокойно ворочался в кровати, пытаясь заснуть. Хотя часы давно уже пробили двенадцать, а в школу нужно к восьми, мозг никак не желал предоставить Морфею возможность показать своему обладателю разноцветные сны. Хотя они и необязательны. Просто забыться, пусть даже это и означает провалиться в бездонную и вязкую черноту. Лишь бы на непродолжительное время перестать думать о том, почему ее до сих пор нет дома.

Дверь в его комнату смущенно приоткрылась. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно застыл младший брат Ванюшка.

– Кир, – робко позвал он, – спишь?

– Нет, – буркнул Кирилл, – а ты чего бродишь? Завтра рано в школу.

– Я уснуть не могу. – Голос Ванечки звучал жалобно. – Можно я с тобой посплю? Мне страшно.

Кирилл молча отодвинулся вплотную к стене, освобождая на кровати место для младшего брата.

– Давай, – коротко произнес он, – только чтоб сразу заснул, без разговоров.

Маленькие ножки радостно пересекли комнату и забрались под теплое одеяло.

Заснуть у Ванечки, правда, сразу не получилось. Сначала мальчик стоически держался, но потом не выдержал и задал мучивший их обоих вопрос:

– Кир, когда мама вернется?

– Не знаю. Скоро. Спи давай.

Мать, Наталья Камарина, одна воспитывавшая Кирилла и Ивана, и раньше уходила из дома, но еще ни разу так надолго.

Рассвет не забрезжил на горизонте, и лучи солнца не дотронулись до снежных шапок, покрывавших скалистые сопки и крыши унылых, серых домов. В военном городке, уверенная в своем праве, властвовала полярная ночь.

Те, кто никогда не бывали в краю сопок, снегов и подводных лодок, представляют себе полярную ночь как нескончаемую темноту, длящуюся несколько месяцев в году, время от времени озаряемую романтическими изумрудными переливами северного сияния. На деле все иначе: ледяной мрак, скрадываемый уличными фонарями и светом, струящимся из окон зданий, царствует не все двадцать четыре часа в сутки. День, каким понимают его люди, отвоевывает себе из них два-три, но это похоже на ленивые сумерки, чем на привычно светлое время суток. Солнца не видно, освещения нет. Город окутывает безжизненно серый, влажный туман. Создается впечатление, что ночь нехотя отступает и забирает с собой всю темную палитру красок, чтобы по возвращении наполнить ею пейзаж с двойным усердием.

Анна Сергеевна, учитель английского языка, север не жаловала, но все же зимой он был для нее более сносным, чем летом. Из двух зол, как говорится. Как ни крути, полярный день являлся садистом еще большим, чем его темная сестренка.

Наспех одевшись, Анна Сергеевна носилась по квартире, бросая ежеутренний вызов знаменитому Цезарю. В отличие от великого исторического деятеля, ей удавалось делать не два, а три дела сразу: собирать сумку, красить ресницы и наскоро пить, обжигаясь, дымящийся кофе.

Закончив утренние сборы, учительница выскочила на улицу, на ходу застегивая темно-синюю «Коламбию». До начала урока оставалось двадцать минут. Успеет. Благо что городок маленький, а гололед основательно припорошило снегом, что позволяло идти быстрым, ритмичным шагом.

Первым в расписании стоял урок у седьмого «Б». Именно там, в ее группе, учился Кирилл Камарин, мать которого пропала неделю назад. Вся школа только об этом и говорила. Сначала помочь в поисках вызвались волонтеры, затем подключилась полиция, но результатов пока не было.

Анна Сергеевна вбежала в класс ровно за минуту до звонка. При ее появлении, ученики быстро вскочили со стульев, лица у всех были сонными.

– Good morning, students! Sit down please!

После дежурного приветствия начался урок. Взбодрились абсолютно все. Анна Сергеевна была из той редкой и нелюбимой категории учителей, что видела в учениках не детей, а материал, которому необходимо придать достойную форму. Некоторые учащиеся были неограненными алмазами в иностранных языках, другие — посредственными, но не лишенными способностей. Своей задачей Анна Сергеевна ставила достижение максимального результата, исходя из первоначальных данных ребенка. Никаких телячьих нежностей, никаких оправданий и отговорок, только пахота и дисциплина.

Ученики Анну Сергеевну не любили, но уроки не прогуливали и домашние задания выполняли. С первых уроков они усвоили: лучше сделать неправильно, чем не делать вообще.

Во время занятия Анна Сергеевна наблюдала за Камариным. Мальчик казался спокойным, даже пару раз улыбнулся, отвлекшись на соседа, за что получил угрожающе-предупреждающий взгляд пронзительных серых глаз педагога. После урока она позвала к себе Кирилла под предлогом обсудить ошибки в самостоятельной, а затем, невзначай, спросила:

– Новости есть?

Мальчик мгновенно понял, о чем говорит учительница, и нарочито бодро ответил:

— Пока нет.— И после секундной паузы добавил: — Найдут!

Анна Сергеевна внимательно посмотрела на ученика и уверенно произнесла:

– Конечно, найдут. По-другому просто быть не может. Идите, Камарин, и повторите неправильные глаголы. Я вас обязательно спрошу на следующем уроке, и не дай вам Бог… – Учительница намеренно не закончила предложение, сделала страшное лицо и, чуть приподняв брови, склонила голову вперед.

День прошел быстро. Все-таки Анна Сергеевна любила свою работу и никогда не смотрела на часы, подгоняя время. Дома же ее ждали частные уроки, проверка тетрадей, разговор по Ватсапу с мужем, который принимал корабль в другом городе, нехитрый ужин под «Отчаянных домохозяек» и сон.

Анна Сергеевна уснула без света под успокаивающие голоса героев сериала, льющиеся из ноутбука.

Посреди ночи она проснулась от сильной жажды. Гаджет уже разрядился, и желания шастать по квартире во мраке не возникало. Она долго раздумывала, стоит ли вставать и идти на кухню. Однако жажда пересилила страх темноты.

Учительница быстро выпила прохладной воды прямо из горлышка бутылки и направилась обратно в комнату. К своему удивлению, она босыми ногами почувствовала, что ковер мокрый.

«Странно, — пронеслось у нее в голове, — разлила что-то?»

На пороге в комнату она остановилась, и, повинуясь непонятному чувству тревоги, пристально всмотрелась в широкое окно. Медленно и страшно от штор отделилась тень и направилась к оцепеневшей от ужаса Анне Сергеевне. Когда на зловещую фигуру упал свет фонаря, учительница смогла разглядеть влажную одежду, прилипшую к телу, бледную, синюшного оттенка кожу и мокрые черные волосы средней длины, по которым частыми каплями стекала тяжелая вода. Утопленница держалась обеими руками за горло, а рот кривился в немом крике.

Анна Сергеевна лихорадочно шарила по стене в поисках выключателя. Как только электрический свет озарил комнату, жуткое видение исчезло.

«Да ну на хер!» – Пронеслось в голове у учительницы.

В ту ночь она больше не заснула. На рассвет, который бы разогнал всех призраков, обитающих в пугающем мраке, надежды не было, поэтому Анна Сергеевна с нетерпением ждала, сидя на корточках и прислонившись спиной к стене, когда можно будет выйти из дома и направиться на работу — к людям.

Оцепенение и первобытный ужас сменила жуткая догадка: ее не найдут. Во всяком случае, живой.

И снова урок в седьмом «Б», вновь традиционное приветствие и напряженные спины учеников: «Только не меня!»

Анна Сергеевна, как и обещала, собиралась вызвать Кирилла Камарина.

— Кирюша...– хотела было начать учительница, но вовремя осеклась. «Какой “Кирюша”?! С чего вдруг не отличающаяся добротой и мягкостью училка вместо привычного “Камарин” употребит ласковое “Кирюша”? Детское сердце сразу почувствует, что мир рухнул. Оно ему не надо, не здесь и не сейчас. Это тебе нужно вот это вот “Кирюша”. Не трогай парня, сама как-нибудь справься с приступом непривычной для твоих учеников нежности и заботы. Ты ничего не можешь сделать. Ты ничем не поможешь, уймись».

Анна Сергеевна сделала глубокий вдох и не дрогнувшим голосом позвала:

— Кирилл Камарин, к доске!

«Тигр в номере» — Влад Князев

Солнечный луч пробивался сквозь щели штор, подсвечивая бардак в гостиничном номере. Воздух в номере был спертым, пропахшим вчерашним шампанским и пылью на кондиционере. Где-то снизу, через приоткрытую форточку, тянулась струйка морского бриза.

Курносый мужчина средних лет, лежав смятым образом на кровати, открыл глаза, отлепил со лба наклейку, на лицевой стороне которой было написано имя «Майкл». Он приехал в этот пятизвездочный рай, отчаявшись найти вдохновение для скучной работы копирайтера, и явно получил больше, чем рассчитывал. Он потянулся и замер, услышав рядом тяжелое, влажное сопение. Медленно повернул голову — в полуметре, свернувшись клубком, спал взрослый тигр.

Майкл с выпученными глазами прошептал еле слышно:

«Это… сон. Конечно, сон...»

Тигр, обнажив в зевке сточенные зубы, резко хлопнул пастью. Постоялец, не дыша, соскользнул с прохладной простыни. Босые ступни коснулись шершавого ламината. Пол скрипнул, как выстрел. Тигр приоткрыл глаз, янтарный и сонный. Майкл вскрикнул.

Он влетел в ванную, захлопнув ее. Щелчок замка казался спасением. Но через секунду деревянная панель вздрогнула от мощных толчков. В щель пробилась мохнатая лапа, и звук когтей по глянцевой плитке был подобен скрежету ножа по тарелке.

Майкл искал телефон (на стене был только разъем для фена, но никаких аппаратов):

«Супер. Пять звезд… А связи нет.»

Ручка стала медленно поворачиваться. Несомненно, ей управлял зверь. Кошечка тяжело дышала, шерсть шелестела о дерево двери. Копирайтер отскочил вглубь, его пятки скользнули по мокрому пятну на полу. Его единственное укрытие — липковатая от влаги пластиковая шторка. Он спрятался за нее, прижавшись спиной к ледяному кафелю.

Дверь открылась. В проеме, залитом светом из спальни, вплыла массивная пушистая голова. Ее привлекло движение за шторкой. С грацией, невероятной для своего размера, животное стало влезать в ванну.

Крику копирайтера могли бы позавидовать чайки. Он выпрыгнул из-за шторки, задев маховик крана. Душ с ревом хлестнул холодной струей, ударив по эмалированному дну ванны с таким грохотом, будто открыли шлюз. Раздался оглушительный, хриплый рык.

У Майкла появилась фора. Он подтащил прикроватную тумбу к двери ванной. Баррикада! Слышалось буйство стихии: звон бьющегося стекла, глухие удары по стенам, тяжелый плеск воды.

Пока полосатый громил ванную, гость отеля, задыхаясь, метнулся к телефону на столике. Пластиковая трубка была скользкой в его дрожащих пальцах.

Несчастный шептал: «Откуда он здесь? Может, ручной? Бред. Через какое время ручной зверь становится убийцей? Это не мой профиль».

Набрал «0». В динамике послышались короткие гудки.

Наконец, ему ответил сладкий голос администратора на фоне легкой фортепианной музыки:

«Доброе утро! Чем могу помочь?»

Майкл задыхался:

«В моем номере… Помогите…»

Трубка заглохла. Громила утих. В номере воцарилась подозрительная тишина, рассекаемая тропическим дождем. Босоногий выскочил в коридор. Дверь номера осталась распахнутой.

Коридор, пропахший песком и ароматизатором, вел к лифтам и лестничному пролету. С улицы, как из другого мира, доносился навязчивый ритм самбы. Ждать лифт — лишить себя жизни. Майкл, преодолев очередную дверь, ворвался на лестницу. Бешеное сердцебиение мешало решить, бежать ему наверх или вниз.

Вдруг он услышал над собой смех и цоканье каблуков. По ступеням, сверху вниз, спускалась итальянская парочка. Беглец, трясясь, прижался к двери (за которой мог появиться тигр), нащупал спиной ее холодную металлическую ручку и, упираясь босыми ногами в шершавую плитку, заблокировал проход.

Майкл их окликнул:

«Не подходите! Там тигр!»

Парочка остановилась, скрипя надувными кругами под мышками. От них пахло кокосовым маслом и дорогим парфюмом.

Итальянец, загорелый в очках «авиатор», крепко зааплодировал:

«Тигр? Слышала, Мария? Амико, ты пьян с самого утра!»

Мария, прикрывая купальник пляжной сумкой, подмигнула:

«Тигр или тигрица?»

И в этот момент за дверью послышался скрежет. Майкл вздрогнул, почувствовав, как дребезжала дверь у него в спине. Воспоминания о когтях и клыках пробежали мурашками по шее.

Майкл, оскорбленный неверием, притворно вздохнул:

«Вы правы. Это… моя ревнивая женушка. Возможно, с ножом».

Итальянец залился смехом, звук эхом катился по лестничной клетке:

«Ооо, теперь я верю! Это куда опаснее!»

Привыкшие к таким страстям, итальянцы, весело напевая «Bella Ciao», обошли Майкла. Он же, посчитав, что эта парочка должна лучше подойти для трапезы зверя, побежал вниз, растолкал парочку. В его спину полетели непереводимые оскорбления.

Как только они скрылись, дверь на лестницу тихо, с масляным щелчком, распахнулась. Тигр лениво пошел вниз, вылизывая мокрую шерсть на лапе.

Перелетая ступени, Майкл боковым зрением заметил на стене развешенные фотографии и пожелтевшие вырезки из газет в рамках. Не услышав звуков преследования, он остановился.

На фотографиях был изображен тигр — моложе, но с теми же глазами — и смущенный дрессировщик, жмущий руку мэру. Заголовок гласил: «Герой Сальваторе: как отельный тигр спас ребенка от кобры». В тексте мелькали слова «проявил интеллект» и «десять лет как добрый талисман отеля». Майкл, отмахиваясь от поступающего безумия, добрался до лобби.

В лобби, где пахло кофе и дорогой кожей, он наткнулся на охранника. Тот, выслушав всю историю помятого гостя, лишь спокойно направился к лестнице. Его тяжелые туфли стучали как стрелка циферблата.

Майкл спрятался за тележку официанта и наблюдал. Охранник вернулся, прогулочным шагом держал на поводке «талисман» по направлению к выходу из отеля. Хвостатый обернулся на гостя и облизнулся.

Официант, глядя на происходящее, вздохнул:

«Ох, Сальваторе, опять ошибся дверью! Вечно он к новым постояльцам тянется, поиграть хочет. А они паникуют. Не читают, видать, наши буклеты».

Майкл, не отпуская рук от тележки, с облегчением выдохнул. Гость отеля был спасен. Официант брезгливо зажал нос. И откуда-то из глубины лобби все так же беспечно лилась фортепианная мелодия.

«Особенности расчета нормы в холодный день» — Антон Гильманшин

— Итак, нас четверо. Ночевать будем две ночи. Значит, нам нужно — по сто на два на четыре — 800 миллилитров спирта на всех.

— Округли до литра! Если останется, с собой назад привезем, гыгыгы, — на такой веселой ноте закончилось обсуждение того, как мы планируем отметить 23 февраля. Но, пожалуйста, не заблуждайтесь, спирт — он только на вечер, а утром и днем — спорт. Зимний, экстремальный и вдали от людей. К тому же сосулька в этом году наросла, будь здоров.

Ах да, вы же не в теме. Сосулька — это водопад летом. Падает такой себе с высоты двадцати три метров и в ус не дует. Но вот зимой (а зима эта была ого-го!) он постепенно замерзает и в конце концов превращается в ледяную феерию. Гладкий, изогнутый, с уступами и кавернами, практически вертикальный столб из гладкого прозрачного льда. Самое то, чтобы весело и спортивно провести приближающиеся длинные праздничные выходные.

Ужасное чувство, когда на дворе утро субботы, а вставать нужно в полшестого, потому что: одеться, доехать до вокзала, ну и собраться, конечно. Я понимаю, что умные люди собирают вещи (особенно если это вещи практикующего альпиниста) накануне. Но это — умные. Я обычно начинаю собираться через десять минут после того, как по-хорошему надо уже выйти. Особенно придает бодрости заоконный термометр — да-да, век интернета и все такое, но у меня висит, за окном висит термометр, а не то, что вы сейчас ха-ха. Правда, в то утро для него все-таки больше подходил глагол «упал».

То утро было особенным. Особенно суровым. Мороз не кусал — он цапал за щеки, нос, неосмотрительно неодетые в перчатки пальцы, да и во все остальные места, несмотря на многослойность обертки. И это я описал всего лишь путь от подъезда до такси и от такси до вокзала, а дальше… а что дальше — дураков на Руси много, бабы новых нарожают. Компания у нас вся как на подбор, и, как вы понимаете, все четверо и поехали. Ну потому что никто не захотел подводить товарищей. А главное — не поехать при условии, что поехали все остальные — это самый легкий способ стать пидорасом. И им никто пользоваться, конечно, не стал.

Короче, едем. Ехать долго. За окном мелькает сначала зимний город, потом пригород, потом лес, а в конце уже самая настоящая Уральская тайга. Лапы елей обвисли, как усы, и покрыты снегом так, что нижние ветки практически касались земли, средние — нижних, а верхние — просто грустно вытягивались вдоль стволов. И нам прямо туда. Вернее — прямо в них, а еще вернее — сквозь. Вдоль небольшой обмелевшей к зиме речки, крутящей петли среди холмов, низин, каменных выступов, свидетельствующих, что Уральские горы хоть и невысокие и сильно за миллионы лет разрушившиеся, но уже здесь. То подходя прямо к воде, черной струей бурлящей среди камней, упавших деревьев и занесенных снегом отмелей, то поднимаясь вверх на скалы, мы смотрели на засыпаемый снегом бурлящий поток с высоты пятидесяти метров. И я не сказал, пожалуй, самого главного — идем мы, конечно, не пешком.

Сосулька, к которой мы держим путь — место известное. Среди тех, кому это надо знать. И часто посещаемое. Все относительно, конечно, но встретить там человека все же гораздо вероятнее, чем рассчитываешь, когда размышляешь о зимней тайге. Мы часто бываем там и зимой, и летом, и водим с собой неофитов, новичков — с горящими глазами, херовыми рюкзаками и еще более херовой обувью и одеждой. И никогда, никогда мы им не говорим, сколько туда идти.

— А далеко это?

— Не очень. Пройтись, конечно, придется, может даже маленько устанете, но путь пролетит незаметно. Не ссыте, в общем, — а, сами конечно хихикаем гнусно, но строго про себя. А потому что пятнадцать километров. Вверх-вниз, вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, летом по едва видимой тропке, зимой же просто вдоль воды на лыжах.

Потом, конечно, много выслушиваем интересного про себя, но мы давно решили — пускай дойдет и ругает, чем испугается и вообще не поедет. Да и отбор какой-никакой: если смог пройти туда-обратно и захотел продолжать после этого, то это точно наш человек. Можно в бане к нему спиной поворачиваться.

В этот раз все было бы как обычно: лыжи, речка, ели, сугробы, пятнадцать километров. Но добавилось еще и сорок мороза. Видимо из-за этого последнего фактора на дорогу мы потратили времени раза в полтора меньше. В белых ресницах и бровях, с сосульками и мини-сугробами на бородах и усах, с ледышками в носу и жжением в брошенных на амбразуру щеках. Долетели так, будто нас там ждал теплый дом, горячий чай, одеялко и все такое. Три раза ха-ха.

Нет, вы не подумайте, нас там ждали… ждали зимние, мать их так, приключения. Раз — выкопать ямку в снегу под палатку два на три (метра, естественно); два — выкопать ямку в снегу под костер пять на три; три — сделать проходы между костром, палаткой, водой, сосулькой, отхожим местом (а под него тоже метр на метр); четыре — принести дрова; пять — принести еще больше дров; шесть — поставить палатку; семь — согреть воду, поесть; а потом восемь, девять, десять, много их. А тем, кто на Урале в лесу зимой не был, поясню — ямки и проходы можно не делать, только тогда передвигаться вы будете исключительно на лыжах даже в туалет. А потому что два метра снега, как два пальца об асфальт, а иногда можно и три, а в некоторых местах и четыре.

Поэтому по всему первый день — это всегда про «доехать, дойти, обустроиться и согреться». Изнутри тоже — про сто на два на четыре, вы же помните?

— Так, господа, а не выпить ли нам по чуть-чуть? Я захватил с собой литрушечку, как договаривались и часть уже разбавил!

— Интересные выходные намечаются. А я думал, это я ответственный. Собственно, вот мое — и кстати тоже литр.

— И я. Только у меня дома полтора было, я даже и отливать не стал. Взял как есть.

— А на меня вообще не смотрите, это вы там с медиками кто живет, кто планирует жить, у меня к спирту доступа нет. Я водку взял, три по 0,7.

«Особенности расчета нормы в холодный день» — Антон Гильманшин

— А далеко это?

— Интересные выходные намечаются. А я думал, это я ответственный. Собственно, вот мое — и кстати тоже литр.

— И я. Только у меня дома полтора было, я даже и отливать не стал. Взял как есть.

«Лиса» — Хромой бард

Ночь — лучшее время суток. Фабрики ломаются гораздо реже, сигналов о неполадках почти не поступает, а если и надо куда-то ехать, то в городе ноль пробок.

Правда сегодня ночь была не такой.

Ночной холод заползал под куртку и не давал заснуть. В слабом лунном свете, пробивающемся сквозь тучи, фабрика выглядела уродливым монстром. Изнутри раздавался мерный гул, который иногда прерывался щелканьем, будто что-то заело.

Непорядок. Поломка могла оказаться серьезной, и тогда я тут застрял. Может даже до утра. Я тяжело вздохнул. Интерфейс импланта показывал два часа ночи.

Пропуск сработал лишь с третьего раза — дверь моргнула зеленым и открылась. Внутри было абсолютно темно. Люди здесь не работали, и всем управлял ИИ, а ему свет не нужен, данных с датчиков всегда хватает.

Мой путь лежал в серверную, мимо конвейеров, сборочных цехов, складских помещений и лабораторий.

— Добро пожаловать в «Темный Лес», полностью автоматизированную фабрику.

Я вздрогнул от неожиданности. Голос ИИ казался… живым.

Запах внутри фабрики был отвратительно мерзким, как будто протухло мясо. Странно. Я прокрутил в голове неполадки, из-за которых такое могло произойти, и ничего не смог придумать.

Холод серверной выжал из меня последние остатки хорошего настроения. Хотелось убраться отсюда как можно скорее, но сначала надо разобраться, что не так.

Я подключился к консоли и начал проверку систем. И почти сразу же обнаружил новую странность. Неполадке уже несколько дней, а сигнал мы получили только пару часов назад.

У входа в серверную что-то заскрежетало. Я увидел дрона странной формы, похожего на большого кота. Присмотревшись, я понял, что это лиса. Она открыла рот и произнесла голосом ИИ:

— Обнаружены новые запчасти.

Система, похоже, жестко глючила. Я отвернулся от дрона-лисы и продолжил ковыряться в консоли.

Вирус! Черт возьми, 80% системы заражены, остатки изолированы и ИИ запустил режим диагностики и самовосстановления. Дело плохо. При таком уровне заражения остается только форматировать и запускать фабрику с нуля. Но пусть этим займется уже кто-то другой.

Как только я убрал руки от консоли, лиса на меня набросилась. Я стукнулся затылком о сервер. Меня замутило, я почувствовал, что отключаюсь. Лиса вцепилась мне в ногу и потащила меня из серверной наружу. Твою ж! ИИ совсем свихнулся.

Я пытался высвободиться, пинал металлическую тушу, но лиса даже не замечала этого. Запах тухлого мяса усиливался. Нормально дышать было уже невозможно. Куда она меня тащит? Я выжидал удобного момента, чтобы сбежать.

— Приготовьтесь к переработке. Ваши запчасти пойдут на восстановление системы. Спасибо, что выбрали нашу фабрику.

Множество выпотрошенных тел валялось рядом с конвейером. Манипуляторы-лезвия двинулись в мою сторону. Я попытался отползти, встать, убежать, но дрон-лиса снова набросилась на меня и прижала к полу. В мое тело вонзились лезвия, вырезая импланты, которые так были нужны ИИ, и меня накрыло тьмой.

«Миротворец» — Анастасия Ряснова

Вы пытались нарядить новогоднюю елку с двумя детьми? Ей-богу, я в эти моменты представляю себя переговорщиком между двумя воюющими странами.

Сегодня я – терпеливый представитель России, зачитывающий декларацию о гарантиях безопасности в ООН.

Сегодня я – рефери между двумя непримиримо настроенными бойцами ММА в октагоне.

А мы только елку из коробки достали. Именно здесь началась настоящая борьба за власть!

– Мам, я буду держать елку!

– Нет, я! Я!

– Я буду ее ставить!

– Ты не сможешь! У тебя руки слабые!

Голосуем. Елку устанавливает папа — избиратели согласны.

Никто из детей не гнушается приемами из черного пиара.

– Мама, она ломает ветви! Глядь, все иголочки осыпались!

– Мама, он сказал плохое слово!

– Я сказал «глядь» – это значит «смотри»!

– Нет такого слова, ты его придумал!

– А вот и есть!

Елка – самый невинный здесь персонаж – кренится под тяжестью плохо расправленных ветвей и грозится упасть в обморок обратно в коробку. Я буквально слышу ее крики отчаяния:

– Я хочу обратно в подвал, там тепло, нет шаров и гирлянд!

Наступает очередь новогодних игрушек. Старший воображает себя баскетболистом – закидывает игрушки как можно выше как в корзину. Половина из них оседает на пушистых ветвях. Остальные приземляются на пол и чудесным образом остаются целыми. Нет, чудес не бывает: все стеклянные игрушки разбились еще в прошлом году.

Младшая деловито украшает десятками шаров ОДНУ хвойную ветку. Игрушки быстро заканчиваются, и в ход идет все, что есть на кухне: салфетки, прищепки, чайные пакетики.

Следующий этап противостояния – перетягивание гирлянды.

Совет на будущее – покупайте сразу две, иначе... вы получите две неработающие разорванные гирлянды. Я накладываю вето на установку гирлянды и прошу мужа ее починить. После часа реанимации прибора я понимаю, что мы в этом месяце немного сэкономим на оплате электроэнергии.

Стоп, пора проявить все свое мастерство переговорщика. И я использую ту самую стратегию – стратегию «Дипломата с холодильником».

Я варю какао, достаю пирог и включаю «Один дома». Дети оставляют елку в постапокалиптическом покое и бегут к столу.

Да, я тоже владею кое-какими приемами. Где-то в голове звучат фанфары, рядом тихо апплодирует муж.

– Я хочу смотреть Гарри Поттера!

– А я – «Один дома»!

– Лучше Крепкого орешка я не вижу варианта, – спорит с детьми муж.

– Хорошо, что их всего двое, — добавляет он шепотом.

Я киваю и обильно насыпаю в свою кружку с какао маленькие зефирчики.

Я долго смотрю на елку, вместо того, чтобы следить за молодым Брюсом Уиллисом на экране. Думаю, если героиня нашего предпраздничного вечера и упадет под тяжестью оригинальных украшений в финале, то сделает она это весьма эффектно.

«Оранжевый рассказ» — Антон Гильманшин

– Я не могу припомнить такого в последние десять лет. Можно, конечно, посмотреть архив погоды, но согласитесь, в конце сентября в Комарово — это нонсенс.

– Что, простите?

– Снег падает, непривычно рано для нашего климатического пояса.

Я часто езжу на электричках. Почти всегда это современные скоростные поезда «Ласточки». Но иногда, особенно под вечер буднего дня, их нет. И я сажусь в старую, как сказали бы жители больших городов, разбалованные цивилизацией — допотопную. А вот для жителей небольших ПГТ, полустанков, деревень и даже отдельно стоящих домов малочисленных фермеров и просто припозднившихся пассажиров – вполне себе и годящуюся на то, чтоб подремать пару, а то и несколько десятков минут в дороге до дома.

Вот и я в этот поздний вечер сижу, дремлю под стук колес и сплю вполглаза. Многочисленные остановки, шаги и короткие реплики выходящих и заходящих, хлопающие двери, низкие спинки сидений, гуляющие вдоль и поперек сквозняки, деревянные рамы и пластиковые сиденья — все это создавало железнодорожный зрительный зал, в котором экран окна показывал, как проносятся мимо станции, дома, поля, деревья, конечно, одиноко бродящие небольшие стада коров, коз и даже вроде бы лошадей. Все это было видимо не раз и не два. И, по-хорошему, нужно было попытаться немного подремать — и не вполглаза, а в оба, но сделать это было решительно невозможно. Очень уж интересный фильм показывали.

Начало осени под Питером — это отдельный вид волшебства. Всегда в это время ловлю себя на мысли, что, конечно, и лето я люблю, и зиму, и, конечно же, весну. Но то, что происходит в сентябре — чтобы это соответствующе описать, нужно быть Александром Сергеевичем. Кстати, он и жил тут только потому… ну а как иначе? Кто бы, если не он? Под стать красоте места — величие поэта. Одно к одному. Получается так.

А сегодня еще и снег. Красное, желтое, почти оранжевое — и все это в белых, лениво скользящих по воздуху хлопьях. Вот и мой сосед напротив впечатлился. Колоритный товарищ. Редко когда человек так подходит к этому определению, но он соответствовал вполне. Растоптанные, небрежно зашнурованные кеды в пятнах свежей грязи. Джинсы с дырками на коленях. Затасканный бомбер с криво зашитой прорехой на рукаве. Рыжая борода — но не та, что лопатой, а та, где каждый волосок ведет себя, как попало, отчаянно плюя при этом на своих соседей — жидкая и растрепанная. Свежеподбитый глаз, шапка с помпоном и покрасневшие пальцы с толстыми неровными и не совсем чистыми ногтями, с татуировками в виде кривых, точно не в тату-салоне сделанных букв, складывающихся в слово Fire на разбитых костяшках. И все это сдабривается желанием поговорить.

– Снег падает, а осень в разгаре. Красное, желтое и белое, практически оранжевое, как мои волосы, — немного шепеляво продолжил мой вышеописанный сосед. — Вы извините, если я вам помешал, но давно не видел, чтобы так краски смешивались. Жалко, что я не Левитан или не Шишкин. Обязательно бы нарисовал картину, а то и не одну.

— Да, красиво, — не люблю таких временных бесед, но иногда можно и поговорить. — Природа преподносит сюрпризы. Тут хоть снег идет, и рано для него, но в таком сочетании цветов — пускай будет, коли так.

Он сошел на следующей станции, еще раз многословно извинившись, что потревожил. Я, кажется, снова задремал. И снег продолжал падать за окном, и начинал падать в моей голове, и я практически уснул, но ненадолго.

— Милая моя, я тебе уже много раз говорила, не веди себя как шлюха, еще раз узнаю, что ты опять трешься рядом с ним, я тебя…

Всегда неприятно просыпаться, когда тебя будят на границе между «задремал и уснул». Вдвойне неприятно, если тебя будят громким визгливым голосом, без каких-либо видимых сложностей заполнившим собой вагон, включая, конечно же, и пассажиров, победив даже, казалось бы, неприступный перестук колес.

— Не надо меня перебивать! Слушай, что тебе скажу, алло, алло, не слышу тебя, а вот слышу, — женщина в темно-зеленом пальто была контрастна. Контрастна этой электричке, пассажирам, тишине, а если бы спросили меня, я бы добавил, что и здравому смыслу. Не знаю почему, но мне показалось именно так.

— Да плевать на это! Что? Хочу и кричу, слушай внимательно, дрянь…

Весь ее внешний вид, я бы даже сказал «исходящий от нее флер», все — от замшевых высоких сапог, упомянутого уже пальто, перчаток, прически, рыжих волос, серег, макияжа, того, как он кривила губы и поднимала брови, как раздувались и морщились крылья носа — показывало, что здесь она случайно, что это не ее место, и все вокруг не могут оценить, насколько им повезло. И была она симпатична, да. Внешне и поначалу.

Несколько минут неоднократных повторов о том, что и как будет происходить с собеседницей, если та не отстанет от какого-то мужика — с переходом на визг и послевизг, матом и вульгарностями — наконец-то закончились, и вернулась тишина. Не столько тишина, сколько остальные звуки, попрятавшиеся было под лавками, робко выползли назад и распространились по вагону, возвращая меня в состояние полусна, полулюбования красками за окном.

Но усталость всегда берет свое, у меня по крайней мере. И засыпая, мне подумалось: «Какая-то оранжевая поездка получается — листья, борода, волосы. Два из трех приятные, ну в принципе неплохо».

«Слишком долгий поцелуй на ночь» — Никита Стасенко

--1--

Николаю не спалось.

Стрелки настенных часов, слабо светившие зеленым люминесцентным светом в мраке комнаты, давно переступили порог полуночи и показывали один час тридцать три минуты. Сон давно покинул Николая, даже несмотря на очень насыщенный график в последние дни. Лучшее, на что Николай мог рассчитывать — это наплывы дремоты. Но вот чтобы крепко заснуть и увидеть сны…

«Мечтай, мечтай», — думал про себя Николай.

Ночью чувства человека особенно обострены, и Николаю казалось, что тиканье секундной стрелки подобно ударам молота по наковальне, отдающимся по всей комнате. Но громче часов стучало его собственное сердце: частые гулкие удары, чей низкий колокольный звон волнами расходился по его телу и потом по всей комнате. Бум… Бум… Бум… Удары начали менять амплитуду и частоту, пока совсем не сбились с сердечного ритма. Николай уже начал было настораживаться такой перемене, но потом сообразил, что же было на самом деле источником этих вибраций. Смартфон, хоть и вполне себе мирно лежал на соседней прикроватной тумбочке в беззвучном режиме, но тоже не собирался засыпать. Николай повернулся к тумбочке, а его рука интуитивно, словно живя своей собственной жизнью, потянулась за смартфоном. Смартфон бесцеремонно ударил ярким бледным светом по глазам и обрушил на Николая поток уведомлений с экрана.

“

00:20

from: anton.kulish@vsetech.ru, margarita.petrosyants@vsetech.ru, Ya.Arbuz@vsetech.ru, …

mailto: Nikolay.Prorokov@vsetech.ru

Title: Постер на конфу

Здравствуйте, Николай Никитович! Присылаем вам первый драфт постера на конфу. Взяли все материалы из статьи, постарались, чтобы графики были…

…

”

“

20:00

from: PR@vsetech.ru, Communications.Department@vsetech.ru, CDE.Admin@vsetech.ru, …

mailto: Nikolay.Prorokov@vsetech.ru

Title: Лекция для “Открытой Речи”

Здравствуйте, Николай!

На нас снова вышел лекторий “Открытая Речь”. Они предлагают вам подготовить публичную лекцию о современных технологиях изучения и исследования космических излучений. Лекция будет проходить в….

…

”

“

19:45

from: Georgio.Orlando@unicorn.com, UnicornEditorOffice@unicorn.com.

mailto: Nikolay.Prorokov@vsetech.ru, SMilutinovic@hsuu.de, …

copy: Vladimir.Debil@vsetech.ru, …

Title: Paper manuscript on “New AI based method of digital spectral analysis for solar radiation”

”

Dear Nikolay,

We are glad to inform you that your manuscript has been finally accepted for publication in our “Annual Review Letters on Solar Science”….

…

“

00:10

Александр Пороховщиков, Всетех, Гелиос

Николай, привет! Мы с бухгалтером отправили платеж в налоговую. Скинь пожалуйста свою долю завтра.

”

“

20:00

Маргарита Петросянц, Всетех

Николай, смотрите, какой у нас большой…

“

19:00

Оля, PR, Всетех

Коля, еще кое-что. К нам тут с официальным визитом собирается Михаил Борисович Каменев из Правительства. Петрович устроит ему экскурсию по лабораториям, в том числе и по твоей. Ориентировочно где-то…

”

“

18:58

Оля, PR, Всетех

Коля, привет! Тебя тут зовут на подкаст «Криса и Плюша». Просят рассказать про солнце и изучение космоса. Что думаешь?

”

Уведомления и сообщения не думали заканчиваться. Николай отвел взгляд, а рука также автономно выключила смартфон и положила его обратно на тумбочку. Прямо сейчас он не хотел думать о работе и вместо этого разглядывал темную точку на потолке.

Темная точка на темном потолке в темной комнате темной ночью. Впрочем, не такой уж и темной, поскольку слабый серебристый лунный свет, испачканный уличным освещением, изредка прорывался в комнату через занавеску. Точка расползалась и расширялась, превращаясь в большую размытую плоскость, и занимая собой все мысли Николая. А тем временем часы пробили два часа ночи.

Николай еще поворочался в кровати. Он лежал только на правой части; левая же была заправлена и была почти не помята. В который раз поймал себя на мысли, что эта кровать для него слишком велика и надо бы ее поменять.

“Ага, как же… Поменять?”

Два часа десять минут. Темная плоскость продолжала разрастаться, и даже редкий лунный свет не мог ее рассеять. Мысли в голове отсутствовали — только темная плоскость.

— Нет, так не пойдет. — произнес он наконец вслух, — надо с этим что-то делать.

На кухне раздался шорох.

Николай на удивление для себя легко поднялся с кровати и надел халат. Он заправил кровать и особенно аккуратно поправил подушку и одеяло на правой части. По опыту предыдущих ночей он знал, что заснуть ему уже не удастся и лучше потратить оставшееся время на работу или литературу, нежели на сон. Как будто не было этих долгих и мучительных попыток заснуть и не было этих гляделок в потолок. Свет зажигать он не стал.

Но свет горел на кухне.

--2--

Она стояла за плитой и держала в правой руке сковородку. Она обернулась, когда Николай вошел. Пышные каштановые волосы ниспадали ей на плечи. На первый взгляд фигура ее не сильно изменилась — большая грудь и широкие бедра. Но, присмотревшись, Николай заметил, что бедра ее стали шире и личико округлилось. Она определенно чуточку, ну совсем чуточку пополнела, но такая полнота была ей только к лицу. Совсем не такой он запомнил ее, когда они виделись в последний раз. А вот глаза не изменились, такие же пронзительно-изумрудные. Живота тоже не было.

На ней было надето домашнее голубое платье и фартук с обнимающимися мультяшными ежиками. Бекон на сковородке пузырился и шипел. Кофе в турке отставал от бекона, но догонял и начинал кипеть, разнося по кухне свой ароматный кремовый запах.

Она улыбнулась, и ее улыбка осветила кухню, затмила серебристый лунный свет. Все, как раньше.

— Эх, все-таки я тебя разбудила, — сказала она, после чего поставила на стол сковородку со скворчащей яичницей и разлила кипящий кофе в маленькие фарфоровые чашечки. — Прости, я хотела, чтобы ты еще немного поспал.

Николай подошел и обнял ее. Почувствовал ее тепло. Волосы пахли лавандой. И розой. Ему захотелось раствориться в ее приятной полноте, утонуть в розово-лавандовом поле. Ее руки обвили его шею.

Он снова присмотрелся. Казалось, легкая округлость сделала ее более живой: ушла болезненная бледная худоба, не были следов морщин. И не только морщин… И пухленькие губки тоже на месте.

— А ты похорошела, — слова наконец прорвались через ком в его горле, однако ручеек пока был все еще слабым.

— Ну, — снова улыбнулась она, — большие теплые ванны, вкусняшки и сериальчики в неимоверных количествах делают свое живительное дело.

Николай не стал больше ничего спрашивать. Он поцеловал ее. Сердце стало биться быстрее, а кровь начинала приливать даже туда, куда уже давно не приливала.

— Настя… — только это и мог сказать он после поцелуя. После поцелуев.

Они выключили свет.

--3--

— Коленька, ты совсем осунулся.

Они сидели за столом друг напротив друга и пили свежесваренный, но уже успевший немного остыть кофе.

— Исхудал, сосуды полопались, мешки под глазами. Кажется, у тебя давно проблемы со сном.

Николай потягивал кофе. В нос ударил приятный запах бисквитного крема и лаванды. Сам напиток отдавал коричным послевкусием. Он не отрывал взгляда от Насти и держал ее за руку. За теплую руку.

— Да, ты права. Сон стал редким гостем в этом доме. И боюсь, скоро он вообще забудет сюда дорогу.

— Милый, так не пойдет. — Настя отложила чашку и взяла его руку в свои. — Тебе нужно высыпаться, иначе ты скоро сведешь себя в могилу! Ты слишком глубоко ушел в работу. Да, космические излучения и солнечные ветра — это очень здорово, но посмотри на себя! Осунулся, бреешься в лучшем случае раз в неделю. Вон, еще вижу у тебя седые виски! Коля, совсем ты запустил себя. Начинаешь походить на пенсионера, а ведь тебе только будет сорок.

Николай не стал парировать этот словесный выпад. Пусть в голосе Насти звучал укор, на душе ему было тепло.

Настя затихла, а потом сказала:

— Прости, я опять перегнула палку, как и раньше… Но ты себя просто сжигаешь. Возьми отпуск и развейся.

Он чувствовал тепло ее рук.

— Открою тебе маленькую тайну — за моря ты уже не успеешь слетать, но вот выбраться за город или сходить в парк — очень даже. Подумай уже о себе, Коль!

Настя продолжала.

— Вот только не говори, что не ждал меня? Я все про тебя знаю! Иной одиночка уже давно бы жалел себя и вовсю предавался выпивке и разврату! А ты вот ушел с головой в работу! Даже немного скучно, ей-богу!

Она встала и начала осматривать кухонные тумбочки и ящики:

Не вижу ничего крепкого, кроме «Дэниэлса». Это что, тот самый? Тот самый подарок от Саши Милутиновича после защиты его кандидатской?

— Ага.

— И как я вижу, за эти шесть лет объем уменьшился в лучшем случае на четверть? — Настя поставила бутылку обратно на стеллаж.

— Впрочем, — задумчиво сказала Настя, — оно даже и к лучшему. Ведь если бы ты все-таки выпил эту бутылку, я бы, наверное, сейчас не пришла.

Настя налила себе еще кофе из турки и села за стол.

— На самом деле, ты большой молодец, Коля. Я успела пройтись по квартире прежде, чем зайти на кухню. Немного пыльно, но в целом у тебя достаточно чистенько. У — уют. Я так понимаю, ты переехал в квартиру родителей?

— Да, все так. Они решили переехать жить на дачу, а квартиру оставили мне. Нашу с тобой квартиру я продал… — Николай запнулся, но набрал воздуха в легкие и постарался закончить фразу. — Продал. Без ремонта.

— Поняла, Коль. Ты все правильно сделал…

Он внезапно почувствовал, как ком в горле, который, казалось, уже исчез, вдруг снова начал расти и впитывать в себя зачатки мыслей, которым не суждено было стать осмысленными словами. Ком разрастался стремительно и в одно мгновение поглотил горло и захватил голову. Слезы подступали к глазам, слова перестали следовать за мыслями — они зажили своей отдельной жизнью и самостоятельно в хаосе пробили себе путь наружу.

— Настюша, эти ебанные обои! Эти лазурные, блять, обои для детской. Лазурные обои, мать их за ногу, обои. Конечно, они лучше зеленых, ты была права. Для малыша все-таки было бы лучше спать в комнате с лазурными обоями, ты была права. Боже, конечно, надо было согласиться и выбрать лазурные обои.

— Коль…

Но дамба уже была прорвана.

— А твоя идея добавить изюм в яблочную шарлотку была отличная! Шарлотка действительно стала только вкуснее, просто изюм был с косточками. Мне просто было неудобно их выплевывать. А в остальном — это была самая вкусная шарлотка, птичка.

— Коля…

— Это была отличная идея съездить к Олегу в Петербург! Да, ты давно не видела своего братишку. А так мы бы еще развеялись и отдохнули. А пара свободных деньков пошли бы для заявки на грант только на пользу. Черт бы ее подрал… Надо было поехать в Питер…

Николай почувствовал, как к глазам подступают слезы. Настя подошла, села к Коле на колени и обняла его. Николай уткнулся ей в грудь.

— Насть, прости меня, пожалуйста, солнышко! Я сам не знаю, что на меня тогда нашло…

Настя поцеловала его в лоб.

— Коленька, ежик ты мой, это уже все давно позади. Как видишь, я снова здесь перед тобой и вижу тебя насквозь. А тот день? Обои, шарлотка, поездка — милый, это все такая ерунда, поверь мне.

--4--

Яичница оказалась вкусной, но все же уже успела остыть. Николай даже не подозревал, как сильно проголодался. Тарелка опустела быстро. Настя ела чуточку медленнее, плавно и спокойно отрезая от яичницы кусочек за кусочком. Он не мог оторвать взгляд: казалось, вилка и нож танцевали у нее в руках.

—Настя, а в чем все-таки секрет твоей яичницы? Дело ведь не только в приправе?

Она хитро улыбнулась:

— Нужно сперва отварить яйца пашот, а потом уже класть их на сковородку. Разумеется, растопив маленький кусочек сливочного масла.

— Да я вроде пробовал, но все равно получается не то.

-—Милый, кулинария в целом не твоя стихия. Ты сам это прекрасно знаешь. Но… — Настя призадумалась и продолжила, — с твоими мясными пирогами ничто не сравнится. Даже там… никто их не готовит так, как это делал ты.

— О, спасибо за комплимент!

Теперь Настя задумалась и затихла. Впервые за ночь.

— А ведь я никогда тебе этого не говорила. — тихо сказала Настя, — Они всегда были на нашем столе. Ты готовил в любом настроении, в любую погоду. И почти всегда бесподобно! Каждый раз как первый. Как бы я хотел попробовать их еще раз…

Николай почувствовал, что впервые за долгое время не засмущался.

— Ну, спать мне не хочется, времени еще много, мясо и мука есть. Так что могу тебя порадовать. Скажи только, какую начинку хочешь?

— Коля, это очень мило… Я бы… Я с радостью, но у меня осталось не так много времени.

Тут он заметил, что в серебристый свет Луны, освещавший кухню, стали вкрадываться зеленые оттенки. Он встал и подошел к окну. Небо сегодня было безоблачным. Николай только сейчас увидел, что весь город был обесточен, и свет лишь исходил от Луны, звезд, да редких работающих приборов и девайсов из других окон домов. Помимо Луны и звезд на небосводе ярко светила еще одна белая точка. Точка мало-помалу увеличивалась и именно она была источником слабоватого зеленого сияния, озарившего небосвод и проникавшего сейчас на кухню и в комнаты.

— Комета Толмачева, — сказал Николай, продолжая смотреть на белую точку. — О ней в последнее время ходит очень много разговоров. Странная она все-таки.

Настя подошла сзади и приобняла Николая.

— Да, солнышко, это она. — Тихо сказала Настя и отошла.

Он повернулся и увидел, что Настя держала в руках большую стопку листов: теплую и пахнущую свеженапечатанной бумагой. Он даже не стал спрашивать себя, как они у нее оказались.

— Твой выброшенный роман, Коль. Зря ты так с ним. Наверху он всем очень понравился. Электронная версия уже лежит в папке «Драфты» в твоем ноутбуке.

Николай снова опешил. Эта ночь не переставала его удивлять.

— Это…

— Да. Пройдись еще раз по роману. Ты был к себе слишком строг. Когда я его прочитала, то не могла сдержать улыбок и слез. Женские описания я все же поправила, их ты так и не научился писать. Но благо мне было с кем посоветоваться и проконсультироваться. А в остальном же, я горжусь тобой, Коль!

Николай почувствовал, что ладони вспотели и пот начал просачиваться в бумагу. Настя же продолжала, улыбаясь:

— Детям твой роман тоже очень понравился!

Стопка бумаг рухнула на пол и листы разлетелись по всей кухне, а его мысли такой же стопкой разлетелись в голове. Рот не знал, какие звуки ему издать.

— У нас двойня. Мальчик и девочка. Ян и Христина. Они, кстати, внешностью пошли в тебя.

Настя, видя смятение на лице своего мужа, взяла его за руки и спокойно сказала:

— Да, Коленька, у нас родилась двойня, представляешь? Они, кстати, внешностью пошли в тебя.

— Солнышко, я не понимаю… Как? Как это все возможно?

— Коль, не ври и не обманывай себя — ты уже все понял. Ты все понял, как только вошел на кухню и увидел меня.

— Да… Да, ты права… Как всегда… Лучше бы я оказался в тот день в машине… — сказал Николай. Голос его приобрел уверенность.

Теперь Настя взгрустнула:

— Коль… Все устроено очень сложно. Но не кори себя за тот день. Мы слишком цепляемся за мелочи, которые того не стоят. Но понимаем это только за чертой.

Он взял жену за руку:

— Тебе там хорошо?

— Это немного не то, что мы себе представляли, Коль, но мне там очень хорошо. Ты даже не представляешь насколько… Но… Но все равно мне тебя очень не хватает… Даже там.

Николай увидел, как за окном стала проявляться прозрачная лестница. Она мерцала и блестела, растворяясь высоко в небе. Краем глаза он заметил, что похожие лестницы выходили из многих соседних окон. Появление лестниц совпало с мерцанием кометы.

— Коль, вот теперь мне действительно пора, — Настя подошла к окну. Ставни открылись сами собой. —У тебя еще есть немного времени. Отдохни: возьми отпуск и проведи время с друзьями и родителями. И не забудь, пожалуйста, отправить роман в редакцию — наверху очень просят.

— Ну, если наверху очень просят. — Николай улыбался. — Настюша, солнышко, не уходи…

— Коль, пора. Не волнуйся, мы с тобой скоро встретимся. Достаточно скоро, чтобы ты не успел соскучиться.

— Выходит…

— Да, Коль, все так… Не могу рассказывать подробностей. Скажу лишь, что вся эта пьеса уже действительно подходит к концу. — Она взглянула на комету. — Скоро на сцену выйдут все актеры вместе с режиссером и постановщиками.

— Ох…

— Коль, не переживай. Это вообще не больно, поверь мне. Я приду к тебе, когда момент настанет.

Николай улыбнулся. Он верил Насте.

Настя уже собиралась подниматься на лестницу, но он все же решился еще раз — он подошел и поцеловал ее. Поцеловал искренне. Поцеловал страстно. У Насти все было на месте. Даже брекеты на внутренней стороне зубов. Сначала были губы, потом щеки, потом носик, потом волосы. Она не сопротивлялась. Он не собирался ничего понимать. Да и не хотел.

Когда Николай наконец закончил, он отошел и под светом Луны, звезд и кометы увидел, что кожа Насти покраснела. Покраснела от его щетины. Как раньше. Настя улыбалась.

— А кожа такая же чувствительная. — сказал Николай. Он улыбался.

Она поднималась все выше и выше к звездам.

Он вспомнил, что забыл сказать волшебные слова.

«Солнышко, я…», — начал он про себя.

«Я знаю, Коля. Я знаю».

«Радуга» — Анастасия Ряснова

Сырая земля у нашего блиндажа за ночь затвердела. Утро выдалось на редкость тихим, и мы вышли на воздух. Ребята закурили. Вокруг пахло свежестью, и я не спешил доставать сигареты. Утренняя заря обычно появлялась постепенно, плавно вырисовывая лучи на горизонте, но сегодня все изменилось. Облака опустились ниже. Туман окутал нас моросью, смешиваясь с табачным дымом.

Вдалеке, прорезая облака, возникла еле заметная радуга. Она тоже не спешила, проявлялась неспешно, наполняясь красками как на детском рисунке. Линии радуги делили небо на две части.

Я снял автомат с плеча и достал телефон. Пальцы дрожали, когда я наводил камеру на небо, прицеливаясь, отдаляя зум, чтобы вся радуга вошла в кадр. Я не спешил. Я ждал, пока природа закончит рисовать штрихи на небе.

И правда, с каждой секундой добавлялись краски. Природа решила, что сегодня появления одной радуги недостаточно. И в кадре появилась вторая.

Звон котелков и дым костра разбавил тишину утра. Кадр случился. Двойная радуга для двух моих девочек.

Я сделал еще несколько кадров.

****

Я представил, что они проснулись как всегда рано. Настя первая схватила телефон, проверяя входящие сообщения. Аня сидит рядом, она поразилась бы этому редкому явлению — двойной радуге. Как я когда-то был потрясен ранним осенним утром после новости о рождении двух маленьких девочек.

Я пролистал ленту переписки. Она была скупа, нерегулярна. Девочки присылали дневники с пятерками и рисунки в ответ на каждый «Привет, девочки». Я прикрепил фото к сообщению и нажал "Отправить". Сообщение крутилось долго перед тем, как показать ненавистный восклицательный знак.

– Что, сети нет? Жди, сейчас раздам, – сказал Гитарист, помешивая кашу в котелке.

Я кивнул и подошел ближе. Дым от костра стелился по земле, приятное тепло окутало ноги.

Из блиндажа выглянул Связист, нашел меня глазами и сказал:

– Трофим! Тебя вызывают.

Я выбросил сигарету и пошел за ним.

****

Настя разблокировала телефон. Ни одного уведомления. Она обновляла телефон снова и снова. Аня завернулась в плед и подошла к окну.

«Привет, мои дорогие девочки! Погодка капризничает, и старая камера подводит. Люблю вас. Берегите себя, не переживайте обо мне, я в порядке».

Голос отца звучал ровно.

– Это старое, в октябре еще, – недовольно проворчала Аня.

– И пусть. С днем рождения!

– И тебя, – прошептала Аня.

– Ой, папа сообщение прислал, – сказала Настя, протягивая телефон. – Это радуга! Две радуги! Их две!

Звонок в дверь заставил девочек вздрогнуть.

Они переглянулись.

– Кто мог прийти в такую рань?

Аня подошла к двери и заглянула в глазок.

***

Я представил, как немного замешкался с замком: ключ, два года висевший у меня на груди, наконец, повернулся и я бы распахнул дверь. Девочки завизжали от радости. Или, наоборот, растерялись?

Полуржавый ключ в замке послушно повернулся, и я зашел в комнату, принеся с собой запах сырой земли и табака.

– Привет, девочки! Я дома!

«Дань» — Елена Ненахова

День похорон Риммы, моей жены, выдался солнечным и теплым, хотя на дворе стояла поздняя осень. Природа, словно смеясь над моей потерей, старалась раздать людям последние яркие краски перед, возможно, долгой, серой зимой. Родственники и друзья поочередно подходили, заботливо клали руки мне на плечи, озабоченно всматриваясь в мое лицо, и что-то тихо говорили. Слов я не разбирал, даже не старался. Все мое внимание было приковано к телу жены и мерзкой, темной могиле, где ему предстояло лежать вечность.

Глубоко погруженный в свои размышления, я очнулся лишь, когда работники кладбища принялись забивать гвозди в крышку лакированного черного гроба. Те, кому довелось терять близких, говорят, что это самый страшный момент. Не знаю. Звук как звук. Самым пугающим оказалось возмутительное безразличие окружающего мира: моя жена вот-вот окажется в земле, где ее начнут пожирать черви, а небо не рухнуло на наши головы, воздух остался чистым и свежим, а солнце садилось и вставало по расписанию.

Врачи поставили диагноз — онкология. Римма сгорела за месяц. Я смотрел, как в могилу опускают гроб, но не видел этого. Мысли относили меня к воспоминаниям моей юности, туда, где хранились ответы на самые частые вопросы всех скорбящих — «Почему?» и «За что?»

***

Детство и отрочество мои пришлись на пору развала СССР и лихих девяностых. В то время большинство родителей было озабочено вопросами выживания, нежели воспитания отпрысков. Поэтому, когда начинались любые каникулы, для папы и мамы они являлись глотком воздуха после длительной задержки дыхания на глубине — меня отправляли в деревню к бабушке.

Моя бабуля, Евдокия Петровна, жила на окраине поселка, прямо на границе с непроходимым, колючим лесом. Односельчане ее не любили, даже побаивались. Считали, что она с нечистой силой водится и не брезгует ведьмовскими обрядами.

Вопреки тому, что бабушка являлась маленькой, сухонькой женщиной, рано потерявшей мужа и состарившейся от тяжелой работы, она наводила на меня животный, почти первобытный ужас. Я до сих пор помню ее очи яркими синими льдинами, горящими на морщинистом лице. Говорила бабуля мало, ей достаточно было зыркнуть своими холодными глазами, как все становилось понятным без слов.

С раннего утра и до заката я помогал ей по хозяйству: доил двух худосочных коров, одна из которых и вовсе была горбатой, убирал навоз в небольшом сарае, смешивал и раздавал корм. Следом ухаживал за свиньей и курами. Несмотря на голодное время, трапезы наши всегда включали в себя свежие яйца, хлеб и мясо. Иногда бабушка приносила из леса сочные ягоды, подосиновики и опята.

***

Однажды дождливым ноябрьским вечером в дверь к нам постучали. Бабушка неторопливо вышла в сени и впустила гостей. Пришедших я не видел, слышал только два чужих голоса – мужской и женский. Женщина плакала и умоляла помочь, мужчина угрожал, что, если бабушка откажется, «спалит ей хату к ебени матери».

Съедаемый любопытством я на цыпочках подкрался к сеням. Лучше бы я этого не делал. Почти тридцать лет прошло, а та картина так и стоит у меня перед глазами. Мужчина держал маленькую девочку, которая, словно тряпичная кукла обмякла на его руках. Глаза ребенка были открыты и не моргали, а кожа в свете тусклой лампы казалась серо-синей.

Бабушка, не поворачивая в мою сторону головы, велела убираться в комнату, после чего ровным и спокойным голосом обратилась к незваной паре:

— Уходите. Я вам уже не помогу. Раньше думать надо было. Дочь ваша вам не дочь более. Дождитесь положенного, похороните, как полагается, и забудьте.

Когда за гостями закрылась дверь, бабушка проворно посыпала солью пороги и подоконники, окропила святой водой все поверхности и уселась на колени читать молитву. Читала она долго, раскачиваясь, словно маятник. Сон сморил меня под ее невнятное бормотание.

Проснулся я от пристального и тяжелого взгляда. Бабушка сидела за столом в свете догорающей свечи и неотрывно всматривалась мне в лицо.

— Знаешь, почему я их отправила? — Обратилась она ко мне резким, скрипучим голосом.

Я вжался спиной в кровать и натянул одеяло до подбородка.

— Потому что та девочка уже мертвая?

— Уже — да. — Бабушка недобро усмехнулась. — Но тогда еще не была.

Бабуля медленно поднялась с ветхой табуретки и направилась ко мне, не сводя пристального взгляда ярких ледяных глаз. Она тяжело опустилась на постель и рывком сдернула с меня одеяло. Обхватив мое лицо старческими руками с узловатыми пальцами, бабушка тихо, почти шипя, заговорила:

— Слушай меня внимательно, мальчик. Твой отец умом не блещет, но из тебя еще может быть толк. Существует три смерти. Одна — от старости, когда путь свой человек прошел и предназначение исполнил. Никто не знает, в чем оно, но все выполняют, можешь не сомневаться. Вторая — та, что на роду написана. Помнишь Гришку-соседа? Который помер под собственным трактором прошлой зимой? Так вот в семье ихней ни один мужик до тридцати трех не дожил. Не нужны щенки той породы белу свету.

Бабуля сделала паузу, а пальцы ее сильнее сдавили мне голову, словно стальные тиски.

— А есть третья. Она приходит, когда должок за тобой. И расплачиваться станешь не собственной жизнью, а кусками своего сердца. Таким помогать не должно, только продлишь мучения, ибо не отпустит уже добычи своей костлявая. Но хуже того — на себя ее внимание обратишь.

Люди всегда знают, чем беду накликали, пусть даже и не признаются. Живи по совести, вот что скажу, а не как твой отец. Даст Господь, обойдет тебя лихо стороной.

***

Капля дождя неожиданно приземлилась мне на щеку, возвращая разум к реальности. Я подождал, пока она медленно стекла к уголку губ, и слизнул. Вода оказалась соленой.

Не вышло из меня толку, бабуль. Я заплатил свою дань, и в жизни моей больше ничего не осталось.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге