Дом у дороги

Глава 1

Я до сих пор помню тот дом и поворот у дороги, ту кладовку и ту дверь. До сих пор меня охватывает странный трепет возбуждения, когда думаю о той осени. Даже сейчас — когда я сижу в тепле и уюте. Я рада, что смогла вернуться к своим занятиям. Старые книги, как и старые люди, имеют дар успокоения. За окном — дождь, я скучаю по Марку и Марте, но не так сильно, чтобы искать их. Мои дни проходят медленно и плавно, словно баржи по реке. Переводы ложатся на бумагу строчка за строчкой, чужие мысли, слова и выводы, и я могу позволить себе работать днём, ночью или ранним утром. Мне нравится моё уединение, я боюсь лишь того, чтобы оно не превратилось в одиночество.

Марк — хороший добрый мальчик двенадцати лет с честными глазами и открытым лицом. Он — копия своей матери. Марта же, наоборот, походила на отца и унаследовала его голубые глаза и нежные черты лица. Она младше брата на два года.

Наша семья состоит из бесчисленного количества родственников, причём я принадлежала к ветви усыновлённых и удочерённых. Однако, тем не менее, если бы кому-то пришла в голову мысль нарисовать наше семейное древо, он бы махнул рукой в самом начале и просто покачался бы на его ветвях. На собственноручно сготовленных качельках.

Мы познакомились с Генри задолго до его женитьбы. Мы влюбились друг в друга с первой же минуты, но мы знали, что никогда не сможем быть вместе. Слишком близкие и слишком далёкие, слишком разные и слишком гордые. Мы пробовали построить какие-то отношения, но лишь оба пострадали от них. Мы мучили себя и друг друга, не осознавая, что наша связь не приведёт к браку.

Через несколько лет после нашего расставания он женился. К своему удивлению я почувствовала что-то вроде облегчения. Ещё через какое-то время мы уже могли встречаться у общих знакомых и никак не выдавать свои почти угаснувшие чувства. Я знала, что Лиза была прекрасной женой и замечательной матерью. Она родила ему сначала Марка, а потом и Марту. Генри рассказывал потом, что никогда бы ему и в голову не могло прийти, что его жена сможет уйти. Однако Лиза ушла. Внезапно и очень быстро. Тогда Генри нарушил нашу с ним договорённость и написал мне. Открытка шла месяц. Его жизнь с Лизой могла бы показаться выдумкой или фантазией, если бы не дети.

Итак, я приехала в их дом. Генри с трудом справлялся с домашним хозяйством, и мне предстояло много работы. Детей надо было подготовить к школе, учителей предупредить, что Лиза больше не вернётся, что за ними пока будет присматривать их тётя, что их отец ни с кем не хочет общаться.

Генри не был разбит горем. Он продолжал работать и даже предлагал платить мне зарплату. После того как мы укладывали детей спать, он пил коньяк и всё пытался понять, почему Лиза так стремительно убежала. Тем временем моя жизнь приобретала размеренный характер, рутина и быт прочно втянули меня в новый график, который сильно отличался от моего собственного. Издательство не наседало с переводами, и я могла позволить себе немного летнего отдыха.

В последнюю неделю августа к нам приехала бабушка Роза. Она бегала по дому и шумела, как ураган. Она сказала, что дети отощали, что она их обязательно и прямо сейчас забирает к себе на дачу, что нет и не будет никаких возражений и доводов. Честно говоря, Марку и Марте такая встряска была необходима. Они замыкались в себе, мало разговаривали, много сидели дома и смотрели телевизор. Правда, бабушку Розу они не особенно любили, но меня они знали гораздо меньше, чем её. Они согласились и уехали.

Всё произошло очень быстро. Посуда после завтрака осталась неубранной, вещи в стиральной машине остались грязными, игрушки так и остались валяться на полу, а я, презрев все правила приличия, курила у Генри в кровати.

- Я скучал по тебе и не знал, что ты куришь.

- Пагубная привычка. Не думала, что всё так закончится. Слишком поспешно.

- Мне плевать. Ты должна была быть со мной.

- Почему Лиза ушла от тебя?

- Я не знаю.

- Ты знаешь.

- Она говорила, что чувствует какую-то стену между нами, она жаловалась на эмоциональную холодность. Она сказала, что уйдёт тогда, когда влюбится. Видимо, она влюбилась.

- Но дети?

- Разве тебя остановили дети, когда ты ехала сюда? Рано или поздно это должно было случится. Ни ты, ни я не переставали чувствовать связь между нами. Тебе было хорошо?

- Да.

И тогда радио заиграло в первый раз. Оно само включилось, мы вздрогнули, и я поняла, что всё. Просто всё. С этой самой минуты ничего не будет прежним. Мне отчаянно захотелось вернуться на несколько секунд назад, но время нельзя повернуть вспять. Генри засмеялся, пробормотал что-то про самовольную технику и пошёл выдернуть шнур из розетки.

И вот он стоит передо мной. Сколько лет мы ждали? Сможем ли мы быть вместе? Нет. Конечно, нет. Меня охватил страх. Страх о несбывшихся надеждах, о картинах совместного бытия, совместного счастья. Приедут дети, мы им всё расскажем. Они сначала будут сердиться и дуться, но мы сможем всё пережить, вместе. Потом они примут меня, постепенно. И нам всем будет хорошо вместе, я буду готовить им завтраки, провожать в школу, помогать с домашним заданием. На выходных мы будем гулять в парках или ездить куда-то, может, ходить в музеи — кто знает? Генри и я будем много работать, чтобы у Марка и Марты было всё необходимое. Может, у меня даже будут дети.

Брат и сестра, действительно, вскоре приехали, но чувство тоски никак не покидало меня. Они пошли в школу, а радио играло. Даже будучи выключенным из розетки, оно играло. Дети удивлялись, Генри пытался шутить про призраков в кладовке. Они были потрясающе спокойными, а я сходила с ума.

Затем я привыкла, дети привыкли ко мне, Генри рассказал им про нас, они только пожали плечами. Мы спали вместе, и если бы не это дурацкое радио, я бы считала то время лучшим в моей жизни. Хотя я не могла не признать, что его репертуар достаточно занимателен. Мне даже захотелось перенести его на кухню. Раз оно играет — пусть там, где я могу за ним присматривать и если что — треснуть сковородой. Дети смеялись.

Однажды мне захотелось посмотреть на нарушителя спокойствия. Марк и Марта так прикипели ко мне, что решили пойти со мной. Наверное, они воспринимали меня как свою старшую сестру. Генри открыл дверь кладовки и зажёг свет.

Чего там только не было! Коробки с одеждой и детективными романами, читанными и перечитанными по нескольку раз. Старая сломанная мебель и альбомы с фотографиями, забытыми и заброшенными. Пока Марта листала один из них, я заметила портрет потрясающе красивого мужчины с грустными глазами и отрешённой улыбкой. Куча пыли и паутины. Винт моторной лодки напомнил о далёком лете, когда мы отдыхали на озере. Вода искрилась и сияла, берега возвышались подобно огромным небоскрёбам. Было так спокойно и одновременно захватывающе слушать как тарахтит мотор. Хотелось настоящих и опасных приключений.

Радио. Маленький и даже милый приёмничек. Он поприветствовал нашу небольшую процессию, включившись снова и издав какое-то шипение.

- Видимо, он говорит «Здравствуйте», - предположила Марта.

- Ага, или «До свидания, спасибо, что зашли», - засмеялся Марк.

- Видишь, нечего было и бояться, - заметил Генри.

Да, приёмничек, действительно, был безобиден. Трудно было поверить, что именно он возглавит восстание машин, но какая-то тревога не отпускала меня. По правде сказать, я не верю в параллельные реальности, но я верю, что иногда у нас есть выбор: идти направо или налево. Мы сами о том не задумываемся, а потом происходят всякие эффекты бабочки и тому подобные штуки. Так и сейчас внутренний голос сказал, что надо идти назад. Просто идти назад. Без лишних движений, без колебаний, медленно и плавно.

Мы не пошли назад.

Мы пошли вперёд.

Медленно и плавно задрожал воздух, и что-то изменилось. Так случается в жаркий день, или когда огонь на плите разыграется от потока ветра из окна.

Я помню балаган, яркий и красочный. Я помню толпы людей в странных и замечательных одеждах. Я помню, как мы держались за руки, и мы — в первый и последний раз — были на своём месте. Мы были там, где должны были. Нам весело, безмерно весело. Сладкая вата и яблоки в карамели никогда не выходят из моды. Неотвратимость гибели. Я помню всё, как будто это было вчера. Я помню, какая буря чувств охватила меня. Как мы сидели на чугунных узорчатых скамейках и смотрели представление на самодельной сцене. Краем глаза замечаю высокого статного мужчину с печальными глазами и грустной улыбкой. Он всегда преследует меня, во всех мирах и во всех жизнях. Я помню, кто ты, Филипп Баллар. Я помню, как внезапно все побежали, как поднялся вихрь, как закружились маски. Красный цвет, много красного цвета. Закрывать глаза совсем не хотелось, ничего не будет, как прежде. Взгляд застыл, всё было абсолютно и чересчур чётким. Крик колокольчиков на шапках актёров, полное непонимание происходящего. Бесконечная синева неба, бесчисленное количество огромных шаров-звёзд. Земля содрогается, и Генри отпускает мою руку. Я вижу, как его уносит, вверх. Я не чувствую больше страха, я чувствую, что внутри меня всё оборвалось. Всё изменилось. Этому миру приходит конец, потому что всему и всегда приходит конец. Радостный или грустный — не нам решать. Люди и здания, скамейки и камни мостовых совершают свой неспешный танец. Я вижу, как улетают куски земли. Я вижу, как дрожит воздух. И теперь — всегда — я буду знать, как надо было поступить. Я беру брата и сестру и иду домой.

Радио играет. И замолкает только тогда, когда я запираю дверь кладовки. Мы спускаемся вниз, Марк берёт куртку Марты и свою, я звоню бабушке Розе и прошу приехать за детьми. Мы выходим из дома и бредём по дороге. Детские воспоминания самые сильные, они формируют личность. Они не забудут, я не забуду, но никто из нас не желает ничего обсуждать. Я придумываю поспешную ложь для Розы, заранее зная, что брат и сестра её поддержат.

Мы расстаёмся, чтобы больше не встречаться.

Я закрываю свой дом, я закрываю свою жизнь, я больше ничего не жду. Я бы хотела плакать, я бы хотела избавиться от боли, но я знаю, что ничто и никогда не сможет заглушить мою горечь по дому у дороги.