Дом и другие рассказы

Дом

Дом был старый если не сказать ветхий. Построенный ещё в те времена, когда люди верили в светлое будущее, а коммунизм казался логическим этапом развития общества, он до сих пор стоял, представляя собой ныне зрелище довольно жалкое.

Деревянные ступеньки скрипели на все лады, когда кто-нибудь по ним поднимался. Впрочем, из жильцов второго этажа тут оставалась одна только бабушка Груня, никак не желавшая переезжать. "Что я в этой квартире делать буду? А тут всё знакомое, всё родное" – говорила Аграфена Павловна дочери, когда та в очередной раз заводила речь о переезде.

Аграфена была единственной и выстраданной дочерью для своих родителей, едва только она появилась на свет, как отца призвали на фронт, шёл сорок первый год, страна стояла на пороге долгой и мучительной войны. "Ты только дочушку сбереги, а я уж как-нибудь выживу" – просил Павел жену, а та рыдала, но обещала. И обещание своё сдержала, ей лишь одной ведомо какими силами, но всё же зимой сорок пятого, подросшая Аграфена впервые увидела своего отца, он тоже обещание своё сдержал, еле живой после ранения, но всё-таки он вернулся.

Проработавшая всю войну на железной дороге, мать Аграфены потеряла всё здоровье и там же оставила всю красоту. Там же потеряла она и женское здоровье, так больше никогда и не узнав материнства. Но отец не роптал, он и сам был далеко не тем, каким когда-то уходил на фронт. Так они и доживали, тихие, спокойные, знавшие истинную цену вещам. И Аграфена выросла такая же, тихая, работящая, и парня нашла себе под стать, звёзд с неба Толик не хватал, зато не чурался и детей в детский сад отвести, и суп сварить.

На столике зазвонил телефон, баба Груня нажала кнопку, подслеповато щурясь, очки она оставила на подоконнике и сейчас при всём желании не видела кто ей там звонит.

– Вот же придумают люди... Алло.

– Здравствуй, мама. Ты не забыла, что завтра надо начать перевозить вещи?

– Да разве же забудешь? Ой жила бы я и жила. Много ли той жизни ещё осталось? А сейчас ехать куда-то...

Младшая из трёх дочерей, Марина, словно бы и вообще не из их гнезда была. Уверенная в себе, упрямая как стадо баранов, только она одна смогла таки уговорить мать на переезд.

– Мама, мы с тобой это уже обсуждали. Во-первых, эта халупа вот-вот развалится. Во-вторых, квартиру тебе дают маленькую, но отдельную.

Баба Груня закивал, забыв, что говорит по телефону. Конечно Марина была права, дом был старый, ещё три года назад его решено было сносить и строить на этом месте новый, современный многоквартирный дом. Да и квартира, которую ей дали под расселение, была в удобном месте, поликлиника рядом, почта в соседнем доме, магазин в соседнем дворе. Это всё она прекрасно знала, но всё же червячок сомнения продолжал подтачивать её сердце.

– Жалко, дочь, столько лет тут прожили. Помнишь, как вы с сёстрами бегали во дворе летом? А как папа приходил зимой с рыбалки, а потом мы варили уху, ох и вкусная!

Голос Маришки потеплел:

– Помню, мам, но завтра всё же надо собирать вещи. Мы с Кириллом приедем к одиннадцати. Посмотрим, что можно перевозить, а что попозже. Да кое-какие коробки под вещи привезём. Целу́ю, мам. Ты не расстраивайся, новая квартира хорошая, светлая, да и к нам близко.

– Я уже и не расстраиваюсь. Надо так надо. Ладно, до завтра, – вздохнула пожилая женщина и отключила звонок.

Осмотрелась. Сколько лет... Вся жизнь...

– Ну что, Тимоха, переезжаем? – обратилась она к мордатому рыжему коту, своему любимцу и товарищу.

Кот в ответ мяргнул и боднул широким лбом ногу любимой хозяйки. Переезжать он хотел не больше чем его хозяйка, но в общем-то пока она была рядом, он готов был и на это.

Когда девочки были маленькими, Аграфене было как-то не до питомцев, потом Толик болел, да и с внуками надо было дочерям помогать. И только три года назад, через полгода после похорон мужа, баба Груня неожиданно для самой себя обзавелась котом. Всё вышло как-то очень уж глупо, котишку завели соседи, поигрались, да в подъезд и выставили, мол кот беспутный, гадит, спать по утрам не даёт и вообще. Уж Груня и стыдила их, и ругалась, но толку-то с того? Забирать кота обратно они не собирались, да как раз тут и о расселении стали поговорить, мол жильцам квартиры давать будут, а дом снесут как ветхий. Кота в квартиру соседи брать тем более не планировали. Баба Груня котишку жалела, подкармливала. А однажды плюнула на всё да и забрала к себе, чай кот не овчарка, много не съест.

– А знаешь, Тим, когда-то тут под окном такая сирень цвела. Вот не поверишь, окно весной откроешь и прямо в комнату запах заплывал, душистый, радостный такой, – рассказывала баба Груня коту, попутно ставя чайник на плиту. Кот внимательно слушал, словно понимал о чём она говорит. Слушал и старый дом, то поскрипывая полом, то грустно посвистывая в вентиляционную трубу.

Первыми из дома уехали Семёновы, те самые, которые кота подкинули. Людишки неприятные и мелочные, отец про таких говаривал "даже муравьи и те хозяйственнее, а это навозники". Семёновы отличались склочным характером, дурным воспитанием и привычкой пьянствовать каждую пятницу. Баба Груня тогда даже спокойнее вздохнула когда шумных соседей не стало. Но вскоре переехали и Коняхины с первого этажа, пожилая бездетная пара, следом за ними Веселовы из второго подъезда, и баба Груня начала понимать, что этому дому осталось совсем не долго. А вот сейчас должна была уехать и она.

– Эх, Тимох, как мы с Толиком радовались, когда нам тут квартиру дали. Как раз Маша уже должна была в школу пойти, а Надя только-только родилась. И вот мы с двумя малыми детьми заезжали сюда, одна комната у нас, одна у девочек, а ещё отдельная кухонька и ванная с туалетом. Знаешь как мы радовались? Счастливыми людьми себя считали. Да такими и были. Молодые, вся жизнь считай впереди.

Вздохнув, Аграфена налила чай в новенькую белую чашку с мелкими цветочками как на старом ситце. Чашечки эти где-то Маша, старшая дочь, нашла, купила да матери подарила, и ведь так по душе ей пришлись, такие же простые как она сама, и такие же уютные. Стоило только сесть за стол, как кот взобрался на колени и свернулся клубком, в общем-то он одинаково был готов слушать и про сирень, и про то как маленькая Надюша сломала ногу, учась кататься на коньках.

– Утром бывало встанешь, надо на работу собираться, девочек в школу будить, а за окном весь двор стоит зелёный-зелёный, воробышки щебечут. Красота такая, что замрёшь и стоишь у окна, – продолжала женщина.

Где-то в подъезде громко хлопнула оконная рама, она сломалась ещё полгода назад, да чинить никто не хочет, вроде как дом вот-вот сносить, какая разница какие там рамы? Собственно тут и подъезд был не то что в новых домах. Две квартирки на первом этаже, две на втором. Да так же в соседнем подъезде вот и весь дом. Ни балконов тебе, ни колясочной, даже почтовый ящик и тот на улице висел. Кот дёрнул ушами, видимо вспоминая как мыкался вечно голодный, блохастый и замёрзший там в подъезде.

– Чего ты всполошился, Тимош? Никто тебя, горемыку, тут не оставит. Поедем в новый дом. Там подоконник широкий, будешь летом лежать и на птичек глазеть.

Может быть её слова успокоили кота, а может быть просто сон сморил, Тимофей закрыл шелковисто-зелёные глаза и задремал. Сыт, в тепле и хозяйка рядом, что коту ещё надо для счастья?

А дом скрипел, по-стариковски трещал то где-то в стенах, то в перекрытиях. Жизнь покидала его, люди уезжали, оставляя позади прожитые жизни, воспоминания, радости и горести. Баба Груня уже несколько месяцев как жила тут одна, но вот и она должна была уезжать вместе с беспокойным рыжим котом. Время этого дома неудержимо иссякало, утекая как песок сквозь пальцы.

Может быть дом это всего лишь дом, но и у него есть память. Стены помнят и детский смех, и топот ног, и семейные праздники, и долгие чёрные беды, всё то, чем жили люди. Кто-то из тех людей разъехались, кого-то уже и на свете не было, а дом помнил.

Баба Груня смотрела за окно, город менялся, жил, развивался и ничего с этим сделать она не могла. Оставалось дожить тут с месяц или меньше, да и уехать. Велика ли в том беда? Вот когда её Толика инфаркт сгубил, то была большая беда. Когда у Нади нашли рак и два года жизнь её уже взрослой дочери висела на волоске, то тоже была беда.

– Привыкла я, Тимох, привыкла... Моложе была бы так всяко легче было бы, ну да ладно, мы же с тобой справимся. Всё же не одной переезжать, как-то даже и на душе спокойнее вроде, – улыбнулась она и почесала коту за ухом.

Жизнь уходила и дом умирал. Он ещё скрипел привычно ступеньками, гремел сломанной створкой подъездного окна, но всё это уже не могло удержать в нём ускользающую жизнь. Дом засыпал тихо и неизбежно. Ещё немного и он заснёт окончательно. А баба Груня и кот Тимофей будут учиться жить в новой квартире, где не скрипят в подъезде бетонные ступеньки, где лифт за минуту поднимает с первого этажа до десятого, из окна видна школа, где учится один из внуков. А по весне дочь Марина приедет и привезёт букет сирени, поставит в вазу и скажет, что когда-то в их старом доме так же пахло сиренью. Потом они будут пить чай, смеяться над какими-то глупостями. Это всё обязательно будет, а сегодня пожилой женщине не спалось, она сидела, смотрела в окно, и рассказывала рыжему коту, когда-то подобранному в старом подъезде, десятки больших и маленьких историй из жизни своей семьи и старого дома, которые неразрывно были связаны друг с другом многие и многие годы.

Будем друзьями

Если уж задаваться вопросами, то максимально глобальными, такими, ответы на которые могут буквально перевернуть вселенную. Но когда тебе только-только минуло девять лет, твои вопросы вертятся вокруг куда более обыденных тем. Например: что скажет мама, когда узнает о двойке за контрольную?

Гриша весь вечер пытался вести себя как ни в чём не бывало. Играл, делал уроки, болтал с Тимуром по телефону, который обещал завтра сводить Гришу к себе домой и показать настоящего попугая, который умеет говорить и взаправду летает. У Гриши попугая не было. Вообще, он бы хотел щенка, толстенького и мохнатого, чтобы бегать с ним на улице, чтобы щенок встречал его, когда Гришка возвращается из школы. Но мама говорила, что Гришка ещё не дорос. А как не дорос, если в классе выше него был только Матвей? Хотя у Матвея щенка тоже не было. Наверное и он не дорос...

– Подойди-ка сюда, дрянь маленькая! – голос матери не обещал ничего хорошего. С куда большим удовольствием Гриша спрятался бы стол или в шкаф, но разве же от неё спрячешься?

Женщина влетела в комнату, куда больше похожая на обозлённую фурию чем сама на себя, и с размаха влепила ему звонкую пощечину, а потом ещё одну и ещё одну.

– Мама! – закричал мальчик и моментально получил пинок ногой по колену. Не удержавшись на ногах, Гриша пошатнулся и упал, больно приложившись головой об угол табуретки.

– Ещё раз ты вякнешь что-нибудь на уроке, ещё раз Мария Васильевна позвонит мне по поводу твоего скотского поведения, и я тебя лично пришибу! Ясно? Я не слышу ответа!

Глотая сопли и слёзы он закивал. С мамой проще было согласиться, чем пытаться что-то ей объяснить.

– Я не слышу чёткого и внятного ответа!

– П... Понял...

– Пшёл вон, мразь! – хлопнув дверью, женщина вылетела в другую комнату.

Если бы Гриша был волшебником, то, наверное, наколдовал бы себе большую и дружную семью. Чтобы бабушка с дедушкой приезжали не раз в год на два дня, а жили с ними, чтобы мама не ругалась, а папа всегда-всегда был трезвый. А ещё чтобы была маленькая сестрёнка. И собака, это был обязательный пункт в Гришкином личном понимании большой и дружной семьи. Но волшебником он не был.

Как ни странно, но маму Гришка любил, той странной детской любовью, которая даже смешиваясь с грязью, унижениями и затрещинами, всё равно умудряется сиять чистейшим бриллиантом. С папой было чуть-чуть сложнее.

В общем-то и папы у Гришки на самом-то деле не было. Был дядя Миша, которого требовалось звать папой. Но какой же он папа если всегда пьяный и всегда колотит маму? Гришка как мог пытался защищать её, она же женщина как же она без его защиты? Получалось конечно так себе, обычно прилетали в итоге самому же Гришке. Но зато в такие дни мама приходила к нему в комнату и говорила, что очень-очень любит его. А утром незаметно от дяди Миши совала ему в руку купюру, не слишком большую, но на пачку чипсов хватало.

Сегодня был прямо противоположный день. Гришка "накосячил", как любила говорить мама. Вообще-то это вышло не специально, просто задира Матвей стукнул ему по затылку прямо на уроке. А потом сунул за шиворот смятую бумажку. Вот этого уже мальчишка не стерпел, он развернулся и на весь класс сказал, что если Матвей его ещё раз тронет то получит в лоб. И что вы думаете? Мария Васильевна наказала Матвейку? Да ни разу! Это Гриша схлопотал замечание в дневник. И для полной картины она ещё и маме позвонила. Жалоба.

И это мама ещё не знала про двойку по русскому, вздохнул Гришка. За это, пожалуй, ему оторвут уши, как мама иногда обещала. Он на всякий случай потёр уши, проверяя на месте ли они.

– Иди уроки делать, дурень! – крикнула мама из другой комнаты.

Парнишка вытряхнул из рюкзака всё содержимое и начал искать нужный учебник. Как на зло тот никак не хотел находиться.

– Что ты там копаешься? Ещё хочешь получить?

Кажется, мама умерла смотреть через стены, иного объяснения тому как она умудрялась безошибочно угадывать когда он занимался делом, а когда "валял дурака", он не имел. Слёзы как-то сами собой потекли по щекам, если он сейчас не найдёт этот дурацкий учебник, то...

Дзыыыыынь

Звук звонка разнёсся по их квартирке. Единственный, кто это мог быть конечно же дядя Миша. А вот это было, пожалуй, даже хуже чем два по русишу. Он сам лично слышал, что мама звонила дяде Мише и ругалась, кричала, что они сегодня хотели пойти куда-то, что дядя Миша опять бухает со своими мужиками, и что она его ненавидит. А значит, что он придёт злой как чёрт.

В общем-то так и вышло. Полный и грузный мужчина с одутловато-красным лицом и маленькими злобными глазками ввалился в коридор. А ведь ещё лет десять назад он был молодым и амбициозным студентом, правда вылетевшим после четвёртого курса. И, между прочим, имел не плохой успех среди женской половины их курса, даже после отчисления. Да что уж говорить? У него даже жена была, не красавица, но ничего так, симпатичная. Вот только по характеру Соньке уступала даже бензопила. Собственно, потому и развелись, хотя сама Сонька говорила проще "задрал, алкоголик придурошный". Дочку, такую же розовощёкую как папка, бывшая жена тоже забрала с собой.

– Блядь, я что весь день должен тебя слушать? Сказал же один раз, что скоро приду! – рыкнул дядя Миша и сбросил тяжёлую зимнюю куртку на пол.

Верочка не осталась в долгу и резонно заметила, что скоро придти он обещал ещё три часа назад. А они, между прочим, собирались покупать обои на кухню так как этот грёбаный ремонт надо бы заканчивать. Ремонт на кухне и впрямь подзатянулся, за год этого действа им удалось покрасить потолок, поменять кафельную плитку и купить новую газовую плиту.

– Вот сейчас собирайся и пойдём в долбанный магазин! Прямо сейчас, блядь!

Дядя Миша нагнулся чтобы поднять куртку, но пошатнулся и ударился лбом в дверной косяк. Гришка тихонечко прыгнул и тут же был замечен.

– Таааак! – окончательно озверевший мужик снял с ноги тяжёлый ботинок и мгновенно запустил его в голову пасынка. Даже пьяным, он имел куда лучшую реакцию чем третьеклассник. Ботинок попал точнёхонько в лицо, по подбородку потекла кровь.

– Губу разбил... – как-то очень спокойно прокомментировала Вера.

– Меньше будет нарываться, – поучительно сказал мужик, и, наконец, поднял с пола куртку.

Воспитание детей по мнению Михаила было чем-то исключительно загадочным. Вроде как воспитывать их надо, иначе эти упырятя не то что стакана воды не подадут в старости, а и вовсе на шею сядут. Но вот как это делать одному Богу известно. Или Аллаху, или кто там ещё. В такие подробности он не вдавался. Когда ещё жил с Сонькой, то она заставляла ходить с дочкой Никой в парк, на праздники в детский сад, в магазин за шариками. Занятие глупое и бесполезное, но Ника вроде даже радовалась и он ходил. Когда же они с Соней развелись, то и таскаться по этим отстойным мероприятиям необходимость вроде как отпала. С кем Ника живёт, того и проблемы. Но Ника это Ника, во-первых, она вроде как своя, во-вторых, девчонка. А этот пацанёнок фиг знает от кого Веркой нагулянный, она на этот счёт не распространялась, а Мишка и не спрашивал.

– Так мы идём в магазин или нет?!

Вера отвернулась, и заходя в комнату ответила:

– Десять вечера, дебил. Магазин до девяти работал...

***

Губу было не очень-то и больно, скорее обидно получить в лицо ботинком. Но кровь всё же текла и текла. Можно было бы сбегать в ванную и взять салфетки, но есть опасность лишний раз попасть на глаза дяде Мише, а это было совсем уж не желательно.

Гриша посмотрел на кучу учебников на диване и вздохнул. Делать уроки и так-то не хотелось, а сейчас и подавно. Книжку что ли почитать? А маме скажет, что сделал. Так-то любителем книг он не был и как любой нормальный ребёнок предпочитал смотреть "Трансформеры" или "Черепашек-ниндзя". Но мама говорила, что от телевизора тупеют и заставляла читать. Ещё и бабушка как специально всегда привозила какую-нибудь книжку. Хотя последнюю, которую она привезла, Гриша даже прочитал, интересная. Про девочку Элли и её друзей. Летучие обезьяны, злые колдунью, это в любом случае было лучше того, что обычно ему предлагалось для чтения, типа той книжки, где мальчик красил забор и бесил свою тётю Полли.

Мама с дядей Мишей продолжили вяло переругиваться в зале, а значит с телевизором сегодня облом. Гриша взял с полки какую-то книгу и присмотрелся. Обложка такая ничего даже, чёрная, с тиснением в виде каких-то уродцев. У них таких книг вроде бы не было, наверное тётя Марина оставила, мамина закадычная подружка и большая любительница всего необычного.

Открыл одну страницу, вторую, там была прикольная такая картинка с монстром, которого Гриша тут же решил перерисовать. Будет потом в школе Матвейку пугать. Положил на стол книгу, взял в руку карандаш, взял листок, нанёс буквально самый первый штрих и... Противная капля крови из разбитой губы, капнула на страничку книги.

– Блин...

Если мама узнает, то ему капец, полный и бесповоротный. Кажется, уши ему точно оторвут... В голове мелькнула мыслишка, что сейчас даже оторванные пальцы пришивают, уши, наверное, тоже. Но лучше бы, чтобы мама не узнала. Гриша быстро-быстро принялся оттирать рукавом, от чего пятно только стало больше и из красного превратилось в коричневое.

– Блин-блинский! Только бы мама не узнала!!! – в панике прошептал шептал он.

– Ну, предположим, это самое простое. Это и есть твоя просьба?

Гриша замер и повернулся. Прямо за спиной стоял некто. Улыбался и... Помахивал хвостом.

– Ты кто? – упавшим голосом спросил мальчик.

Существо задумалось, отчего кончик его хвоста мелко-мелко затрясся, а на лбу образовалась глубокая вертикальная складка.

– У меня много имён, наверное даже слишком много.

Он был не очень высок, чуть пониже среднего мужчину, сухопарый, с крупными ладонями и тонкими длинными пальцами. Кожа была тёмной и почему-то с сероватым оттенком, уши крупные и какие-то слегка лопоухие. И главное он был лысым. Совершенно и однозначно лысым, буквально как колено.

– А откуда ты ... вы тут?

Гриша никак не мог взять в толк как вообще разговаривать с этим существом. И в общем-то не был уверен даже в том человек ли это. Хотя нет, человеком он быть не мог, и на это намекал хвост. Но кто тогда?

– Ты вызвал меня, маленький человек. Что в общем-то противоречит правилам. Согласно закону, принятому ещё в тысяча двести пятнадцатом году от рождества Христова, – нараспев сказал он, поглядывая на мальчика и пытаясь хоть как-то предугадать его реакцию.

Существо говорило о том, чего Гриша не понимал. Как он, Гришка Веригин, мог вызвать такое существо? Нет, определённо не мог. В этот момент в зале что-то грохнуло и раздался крик мамы. Существо мгновенно исчезло и спустя несколько мгновений вернулось обратно.

– Родители? – деловито спросил он, мотнув головой в сторону зала, где, кажется, в ход пошла ваза для цветов.

– Мама и дядя Миша, – обречённо сказал мальчик.

– Угу, понятно. Я не могу тебе подчиняться так как ты ещё ребёнок, но не значит, что не могу кое-что сделать. Подожди-ка немного.

С негромким хлопком существо исчезло. В этот же момент в комнату вошла мать, на скуле которой начинал наливаться синевой синяк, обещавший уже завтра превратиться в полновесный фингал.

– Ты сел за уроки? И почему тут так пахнет чем-то?

Мальчик кивнул, надеясь, что выглядит сейчас достаточно убедительно. К счастью он стоял около письменного стола на котором валялись тетради, ручка, карандаш с линейкой и учебник математики.

– Серой... Точно, тут пахнет серой. Уроки, не забывай, – поразила она пальцем и вышла, оставив парнишку одного. Впрочем, ненадолго. Только Гришка уселся за учебник, как за спиной опять что-то щёлкнуло и существо появилось опять.

– Решал кое-какие вопросики, – пояснило существо.

Это было куда понятнее. Гришка представил, что где-то, куда перемешалось существо, у него тоже есть учебник, и в нём задачи, которые надо решать.

– Домашнее задание? – уважительно спросил Гриша, прикинув, что ему самому никогда не удавалось так быстро расправиться с уроками.

– Что-то вроде того, – согласилось существо.

В это время дверь комнаты резко открылась, но теперь в дверях появился пьяный и злой мужчина. Он мутным взором осмотрел комнату, но, кажется, кроме Гришки никого не увидел.

– Так значит на уроках болтать вздумал? Да ты вообще страх потерял, щенок?

В этот момент существо подошло вплотную к мужчине, приподнялось и заглянуло прямо в глаза мужчине. Тот побледнел и молча отшатнулся. Потом громко сглотнул слюну. Гришка смотрел и категорически не понимал, что происходит. Дядя Миша смотрел на существо, но не видел его? Тогда что же его так напугало?

– Я больше так не буду, честно!

Обычно это не срабатывало, но как раз сегодня почему-то сработало. Дядя Миша кинул, кивнул головой и молча вышел из комнаты.

– Что это с ним? – тихо спросил Гришка у существа, когда пьяница вышел из комнаты.

– Ничего особенного, пошёл переосмысливать смысл жизни и свои моральные ценности.

– А... Понятно...

Конечно на самом деле ничего тут не было понятным. Но сказать ещё и об этом он почему-то стеснялся.

– Ты не можешь призвать меня и отдавать мне приказы. Я не могу требовать от тебя заключения договора. Но я могу быть хранителем. А это даёт мне ряд преимуществ, например я могу в любое время появляться среди людей, – он усмехнулся.

– Что такое "хранитель"? – деловито поинтересовался мальчик.

Существо стояло перед зеркалом, поправляя невесть откуда взявшийся пиджак и приглаживая странного вида щёткой волосы.

– Ой, у вас волосы, – удивлённо заметил Гриша.

Теперь оно и впрямь походило на невысокого и сухонького мужичка, который зачем-то вырядился в брючный костюм с пиджаком, а так-то привык ходить в спортивном костюме не первой свежести и кроссовках.

– Лысым как-то не комильфо. А хранитель это что-то вроде... друга. Да, пожалуй так.

Гришка громко хлопнул в ладоши, совершенно забыв о пьяном дяде Мише и даже о маме, которая и без того была в крайне скверном расположении духа. Однако, ни тот, ни другой, кажется, его и не слышали. По крайней мере никак не отреагировали.

– Другом! А как тебя звать-то?

Существо задумалось.

– Зови меня Леонидом. Был у меня один товарищ, тоже Леонидом звали, Первым. Давно конечно это было. Так вот, зови меня Леонидом.

***

– Михаил Викторович, что-то с вами сегодня прям не хорошо. Может вам к врачу сходить? – с долей абсолютно искреннего беспокойства спросила хозяйка магазина, где он работал продавцом стройматериалов.

Михаил Викторович и впрямь выглядел потерянным и совершенно нездоровым. Воспалённые от двухдневной бессонницы глаза, тёмные круги под ними, щетина, ещё не дотянувшая до бороды, но уже переросшая стадию "брутальной небритости". Да и сам он был неопрятен и прокурен до того, что навевало воспоминания о бессмертном творении отечественных табачных фабрик – папиросах "Прима". Кажется, что последним дни он только и делал, что курил.

– Нормально всё. Просто устал, – весьма не любезно огрызнулся мужчина.

Он не мог объяснить произошедшего, может быть он в тот день и впрямь излишне выпил, может зря мешал пиво и водку, может была не качественной закуска. Но в тот вечер он увидел ад. Как обычно пошёл в комнату пасынка, хотел преподнести порцию нравоучений, ну и может быть пару затрещин, но вдруг прямо перед собой увидел огромное выжженое поле. Поле, не имевшее ни краёв, ни границ. Он чувствовал запах серы, он ощущал кожей опаляющий зной, он знал, что это такое. А потом он услышал голоса. Вопли о помощи, которые если и будут услышаны, то только такими же несчастными. Ему понадобилось время, чтобы научиться видеть кричащих, они лежали ничком на земле, не способные шевелиться, и земля пожирала их, медленно, неизбежно, мучительно.

Михаил помотал головой, словно отгоняя видение. Он даже пытался сходить в церковь, поставить свечку. Не помогло. Может быть было нужно больше свечек? Или выпить святой воды? Он был готов даже искупаться в ней, только бы это помогло. Хотя... На счёт искупаться это было идеей.

***

Ещё бабушка говорила Мише, что в Крещение вся вода становится святой, она смывает все-все грехи и несёт здоровье. Нужно для этого самую малость: найти в себе силы и окунуться в прорубь. Гриша и мама стояли рядом с прорубью полностью одетые и не понимающие.

– Вода сегодня святая, все грехи смывает, – поучительно объяснял глупой женщине дядя Миша, нервно подпрыгивая то на одной ноге, то на другой.

– Простынешь же! – всхлипывала Верочка.

– Ууу, женщина! Как можно в святой воде простыть!?

Он ещё многое хотел сказать, но тут его окликнули дежурившие сотрудники МЧС, нацепили на пояс спасательный трос и попросили не задерживать остальных. Миша размашисто перекрестился и рухнул в прорубь, поднимая вокруг себя брызги. Ледяная вода мгновенно обожгла кожу хуже пламени, сердце заколотилось как бешеное, а в ушах словно что-то засвистело. Но если это поможет, а должно было помочь, то оно того стоило.

– Лёня, а оно вправду так, да? – тихонечко прошептал Гриша, обращаясь к невидимому спутнику.

В общем-то Лёня вполне мог быть и видимым, если хотел этого, но как он пояснил, сейчас лучше чтобы его никто не видел. А Гриша согласился, сложно объяснять маме почему с ними какой-то мужичек увязался, и откуда его знает Гриша.

– Не-а. Свет и тьма существуют рядом друг с другом, но только человек решает что впустить в душу. Никакая святая вода не истребит гниль в душе́, да и если бы всё было так просто то было бы достаточно дома в комфорте залезть в ванну, можно даже с пеной. Вода-то там тоже есть. И конкретно этому никакая прорубь не поможет пока он сам не решит исправится, а для этого надо понять где ошибка, – довольно равнодушно пояснило существо, в последнее время приноровившееся даже к мальчику приходить в облике Леонида.

Громко фыркая и смеясь, дядя Миша вышел из воды. Его трясло как зайца на морозе, но при этом сам он был абсолютно доволен собой. Надев скользкие тапочки, он прошел в крытую палатку где можно было вытереться полотенцем и переодеться. Чуть дальше в другой палатке за небольшую плату выдавали крепкий и сладкий чай, а за плату побольше можно было даже добавить туда ложечку алкогольного бальзама.

– Вам просто чай или с бальзамом? – деловито спросила женщина, разливавшая горячие напитки.

– С бальзамом конечно! – Весело ответил дядя Миша.

Верочка привычно сжалась, но всё же одёрнула его:

– Миша, тебе за руль садиться...

Его сердила эта женщина, иногда даже бесила, но с другой стороны он к ней привык, с ней было комфортно и удобно. Таких женщин не бросают, их ломают, подстраивая под себя, по крайней мере Миша был в этом убеждён.

– И что теперь, чай не пить что ли? – довольно грозно возразил он и тут же прикусил язык.

В палатке вдруг явственно запахло серой. А вместо стука собственной крови в ушах снова возник тот крик. Ад вовсе не собирался отпускать его. Кажется, прорубь и впрямь не помогла.

– Мне просто чай, а то и вправду за руль садиться, – уныло сказал он продавщице.

Итак, церковь не помогла, прорубь тоже. Был конечно ещё запасной вариант – простой и банальный: гвоздь, верёвка и мыло, но прибегать к нему как-то не хотелось. Почему-то Мише казалось, что это только приблизит его к аду. Оставалось...

– Знаешь, мне кажется к врачу надо.

На удивление дядя Миша говорил довольно спокойно, вся злость, начавшая было подниматься в нём, вдруг куда-то разом делась.

– К какому? – мама Гриши тоже заметила это и была немного удивлена.

– К психиатру.

***

Дядя Миша и вправду пошёл к врачу, сначала его пытались лечить просто таблетками, потом предложили полежать в стационаре. Странно, но он не отказался, даже приходившей к нему по субботам Верочке он говорил, что тут как-то спокойнее. Он много читал, много гулял, правда выходить за территорию больницы было запрещено, но ему и не хотелось. Наконец он нашёл место где голоса отпустили его.

Но это было далеко не единственное изменение в жизни мальчика. Второе напрямую касалось его матери.

– То что вы не можете контролировать свой гнев это ваши проблемы, а не ребёнка. Идите к врачу, пусть назначат лечение. Почему мальчишка-то страдать должен? – в очередной раз говорила Зинаида Петровна.

Эта женщина появилась в их жизни буквально сразу после того как дядя Миша уехал лечиться. Она была из отдела по делам несовершеннолетних и с её слов пришла по жалобе соседей. Хотя позже никто из соседей в том, что писал жалобу не сознавался. Над Верочкой нависла угроза и впрямь потерять сына.

– Я стараюсь, вот у Гриши спросите!

Мальчишка кивал головой, в общем-то это была правда, впервые в жизни она старалась. Сжимала до боль кулаки, но не била сына, а уходила в другую комнату, где потом долго сидела в одиночестве, пытаясь привести нервы в порядок.

– Вот и молодец, пытаешься это хорошо. А сходишь к врачу и будешь дважды молодец. Мы же помочь должны вам, а не семью рушить, вот и помогаем, подсказываем, – голосом школьного учителя на педсовете поясняла Зинаида Петровна.

Спорить с ней Верочка не решалась, она только обречённо кивала головой, соглашаясь с женщиной. Да, бывала не сдержана, да, бывала излишне строга, но ведь не потому что она, Верочка, плохая мать, а потому что жизнь у неё тяжёлая. Но она исправиться, она абсолютно точно исправиться.

Идти к врачу ей всё же пришлось, на этом настаивала Зинаида Петровна и не отстала, пока женщина не принесла ей заключение.

– Депрессия, – покачала головой та.

– Врач так говорит, – кивнула Верочка.

Не то, чтобы она была согласна, она вообще считала, что нет никаких депрессий, просто она устала, просто всё навалилось сразу. Но в последнее время у неё не было сил даже спорить, поэтому она согласилась с врачом, взяла рецепт на антидепрессанты и пошла в аптеку.

– Серьёзная штука. Ты главное таблетки пей и к врачу ходи регулярно, а то в психушку влетишь как твой благоверный.

– Он лечится, – промямлила Верочка.

В общем-то к тому времени он не только пролечился, но и успел выписаться. Правда к Верочке не вернулся, говорил, что пока не готов. Снял квартиру, ходил после работы в тренажерный зал, а по выходным в кино с дочерью Никой, с которой до того год как не виделся. В общем-то начал жить обычной жизнью, в которой места Верочке и Грише не находилось.

– Конечно лечится, а что ещё в психушке делают? Не на праздник же туда ездят. Только ты десять раз подумай, прежде чем потом опять с ним сходиться. Стоит ли оно того, – сердито ответила Зинаида Петровна.

Гришка в это время сидел в своей комнате и рисовал. Уроки были сделаны, стихотворение, за которую он вчера получил двойку, наконец выучено и завтра его можно будет рассказать, чтобы исправить оценку, у него в кой-то веки было свободное время, которое можно было потратить так как он сам хотел.

Леонид сидел на кровати, скрестив по турецки ноги, и листал какую-то книжку.

– А ещё я хочу собаку, – вдруг сказал Гриша.

– Зачем? Собака это не то, что можно выкинуть когда надоело. Да ещё и гулять там, лечить, учить. Как не крути, а сплошные проблемы, – пожал плечами Леонид.

– Демоны не дружат с собаками? – Гриша оторвался от рисунка и посмотрел на своего демонического приятеля. Вообще с природой существа он разобрался давно, для этого не требовалось ничего особенно сложного, просто внимательнее посмотреть ту книгу, которую и впрямь забыла у них мамина приятельница и за которой она потом пришла.

– Демонам плевать на собак, а вот бегать с ней гулять с утра пораньше за тебя я не буду.

– Я сам буду с ней гулять.

– Мать вряд ли будет в восторге от этой идеи, – возразил Леонид. И как ни прискорбно, но тут он был прав. Мама только-только начинала приходить в себя, к тому же через месяц они должны были переехать во Владивосток, где живут Гришины бабушка с дедушкой. А ехать туда с собакой будет очень и очень сложно.

– Ладно, собака наверное подождёт, – обречённо вздыхал парень.

***

– А здесь вы видите самую знаменитую картину Григория Веригина "Демон в цветах". По утверждению самого автора наши демоны заслуживают некоторого уважения, потому что помогают нам стать тем, кем мы являемся, – вещал гид, водя толпу от картины к картине.

Это была не первая выставка молодого и амбициозного художника, но, пожалуй, эта выставка была особенной, потому что в этот раз проходила не в столице нашей необъятной родины, а в любимом городе Владивостоке, который Григорий Веригин считал по настоящему "своим".

Он давно научился сам справляться с множеством проблем, у него были друзья, и так желаемая в детстве собака, крупная немецкая овчарка, серьёзная и суровая. Иногда Грише даже казалось, что это она завела себе хозяина, а не он её. Но до сих пор сердце сжималось когда он смотрел на свою же собственную картину.

Позировать в цветах да ещё и в своём истинном облике Леонид никак не хотел. Грише пришлось долго и упорно его уговаривать.

– Демон в цветах... Парень, ты спятил? Демон должен быть в скалах там, или ещё какие-нибудь, но не в цветах же!

– Демонов в скалах до меня уже рисовали, а вот в цветах нет, – возражал Гриша, устанавливая мольберт и проверяя заточку карандашей.

– Правильно! Потому что демон и цветы это две противоположности! Демон не может быть в цветах!

– Ну так демон и детям помогать не должен, так? Но ведь помог. В общем, возражения не принимаются! Садись вот сюда, я ради этого купил цветов на всю свою стипендию, а сейчас ты мне хочешь сказать, что зря?

Григорий улыбнулся своим воспоминаниям. Да уговорить Леонида позировать было не просто, но оно стоило того. Определённо стоило...

Дядя Миша исчез из их жизни так же как и появился. Говорят, что потом женился, Грише это не особо интересно было. Мама лечилась долго, то, что копится в душе годами, не исчезает за один день, но ей стало лучше. А Леонид в один прекрасный день ушёл, сказав, что теперь в его присутствии нет необходимости.

Свет и тьма, они существуют рядом друг с другом. Чем ярче свет, тем меньше тьма, чем больше тьмы, тем более тусклым кажется свет. Григорий никогда не спрашивал ни про ад, ни про рай, но для себя он решил так: нет ни ада, ни рая, человек сам создаёт их себе, и от человека зависит, что он создаст. Поэтому Григорий Веригин создал своего демона. Демона в цветах.

Однажды в городе

Больше всего в этой жизни Валентин страдал из-за своего собственного имени. Когда всех мальчишек в школе звали Максимами, Артёмами и на худой конец Ярославами, он был Валя, Валечка и Валюша. Чем руководствовалась мама когда выбирала ему имя он не имел ни малейшего понятия. И очень ждал когда ему исполниться восемнадцать лет, что в пойти и сменить имя. Восемнадцать исполнилось, но всё было как-то некогда. Потом исполнилось девятнадцать, он учился и ему было вот совсем не до того, чтобы бегать и менять документы. Потом двадцать... В общем к тридцати двум годам он привык и смирился. К тому же теперь его звали не Валечкой, а Валентином Викторовичем, солидно и официально.

Москву накрыла жара. Казалось бы чего ещё ожидать от лета? Лето должно быть солнечным и жарким. Это всё так, но в бочке мёда как водится имеется одна, малюсенькая, но до безобразия мерзкая ложка дёгтя. Москву. Накрыла. Жара. А это значит, что вместо земляники, купания в реке и деревенских закатов, у тебя раскалённый как сковородка асфальт, дома, которые нагреваются днём так, что даже ночью не сильно отличаются по температуре от котлов в аду, и смог, который над МКАДом в час-пик столь плотный, что напоминает туман. Жара в столь большом городе это не для слабых духом, ты должен быть стойкий, чтобы не сдохнуть, спускаясь в метро, упорный, чтобы утром доползти от дома до работы, а вечером от работы до дома, и морально устойчивый, чтобы спокойно переносить вид юных прелестниц, чья одежда в такую погоду становилась несколько фривольной. Впрочем, на что на что, а на моральную стойкость, Валентин, два года назад оформивший официальный развод, не жаловался. Три года счастливого брака обернулись ещё одним годом не счастливого брака, они ругались, разбегались, снова сходились, опять ругались, и, наконец, устав друг от друга окончательно, развелись. Заблочили друг друга в телефоне и соцсетях, поставив тем самым, этакую жирнючую точку в не простых взаимоотношениях. С тех пор моральный облик Валентина был так сказать на высоте, с женщинами он предпочитал не связываться, и от слова "свадьба" впадал в практически мистический ужас.

Разъездная работа это даже хорошо, не сидишь всё время в офисе, а картинка за окном меняется чаще чем музыка в автомобиле. Но только не тогда, когда на улице чудовищные плюс тридцать пять. Чудо инженерной мысли автомобиль, имеет одну нехорошую тенденцию – нагреваться. А точнее накаляться, превращаясь в подобие ещё одной казни египетской для тех, кто пережил десять классических библейских. Всё, что по неосмотрительности оставлялось на приборной панели, плавилось, теря, форму и свойства, сиденье подогревало попу так, что периодически у Валентина возникало ощущение, что в салоне автомобиля пахнет палёным. А безобидная подвеска-ароматизатор смердила как умерший три месяца назад и основательно подтухший пингвин. Конечно тухлого пингвина Валентину нюхать как-то не приходилось, но пах он предположительно так же. Поэтому подвеску пришлось выбросить. Кондиционер в автомобиле конечно был, но справиться с творящихся вокруг погодным безобразием не смог и бесславно сломался, оставив несчастного Валентина без последней надежды на выживание.

Он выехал из офиса ещё в десять утра, успел съездить в один из филиалов, настроить там парочку компьютеров, заехал по пути ещё в один филиал, где надо было забрать документы и отвезти их обратно в центральный офис. Вроде бы не самая сложная задача, если бы не час дня, адское пекло и подгоревшее седалище, при чём по банальнейшей причине, указанной выше. К часу дня Валентин ненавидел всё и вся. Хотелось пить, в туалет и хоть немного прохлады.

Заприметив небольшое кафе с довольно удобной стоянкой, на которой каким-то чудом ещё была пара свободных мест, Валентин припарковал свой автомобиль.

– Если тут будет ещё и свободный столик, то я сегодня счастливчик, – пробормотал он и вошёл в кафе с забавным названием "Шабаш".

К нему тут же подплыла женщина лет пятидесяти, полная и круглолицая, она имела столь царственный вид, что он сначала даже не нашёлся, что ей ответить.

– Вы заказывали столик? – она отвлеклась, рассматривая крупный перстень с янтарём на своей руке.

– Я... Нет... Вроде...

Дама вновь одарила его поистине царским взглядом.

– Вроде? Хм... У нас тут только по предварительной записи.

– Столики же вот есть. Я не долго, перекушу и поеду дальше.

В ответ он снова получил странный оценивающий взгляд.

– Это место только для своих так сказать.

Кажется со счастливчиком он сегодня поторопился. Звание "горячая городская шаурма" ему подошло бы куда больше чем "счастливчик". От мысли, что надо опять идти на улицу, его снова прогиб пот, который и без того катил градом. Однако, помощь пришла довольно неожиданно в лице высокой и симпатичной брюнетки.

– Аглая Марковна, да он сейчас расплавится и растечётся лужицей. Будем считать, что он наш.

Названная Аглаей Марковной тяжело вздохнула:

– Да я вижу, что не наш, ну да ладно. Но куда бы мне его деть?

Почему он "не наш" и кто конкретно относились к "нашим", Валентин не знал, но на всякий случай усиленно закивал головой. Попасть в гей-клуб ему уже точно не грозило судя по наличию здесь женщин, а остальное его не волновало. Впрочем, в такую жару он готов был заглянуть и в гей-клуб если только там работал кондиционер.

– Ко мне за столик сядет, – махнула рукой девушка.

Аглая Марковна согласно кивнула, видимо решив, что этот вариант вполне допустим.

– Идите, – махнула она рукой.

Валентин мысленно пожелал девушке блестящей карьеры, счастья в семейной жизни и чего там ещё обычно желают? Выползать в такую погоду на улицу совершенно не хотелось. А тут было так восхитительно прохладно, и так же восхитительно сумрачно, что глаза, уставшие от яркого солнца, буквально отдыхали.

– Спасибо, даже не знаю как вас благодарить! – совершенно искренне сказал Валентин, садясь на стул.

– Да не за что! Тут не часто бывают интересные мужчины. Кстати, меня Кариной зовут.

– Валентин, – в ответ представился он, пропустив мимо ушей про "интересного мужчину".

Сделав заказ, он снова взглянул на собеседницу. Её наверное нельзя было назвать утончённой красавицей, довольно волевой подбородок и резко очерченная челюсть придавали ей что-то мужское, но при этом всё вместе с высоким ростом, тёмными, волосами, стриженными под асимметричное каре, и резко очерченными губами, смотрелось гармонично и целостно. Она была из тех, кого зовут "яркими девушками", и кого в тайне опасаются.

– Часто вы в этих местах бываете, Валентин? – голос у Карины был мелодичный, но словно надтреснутый. Петь, пожалуй, таким не выйдет, а вот в разговоре он производил интересное впечатление.

– Не особо, случайно проезжал мимо...

Он не успел завершить мысль, как внимание его привлёк кот, прошедший мимо стола. Ошарашенно повернувшись, Валентин кота, однако, не обнаружил. Должно быть показалось. Перегревание на солнце до добра его явно не доведёт.

– Что-то случилось? – Карина нахмурилась.

В ответ он помотал головой, не объяснять же ей, что ему тут уже что попало мерещится.

– Нет, но, кажется, тепловой удар я сегодня схватил... Да у меня кондиционер в машине сломался, а открытые окна совершенно не спасают, – неожиданно пожаловался он.

– Понятно, за кондиционер не волнуйся – заработает, – усмехнулась Карина.

Время, отведённое на обед, прошло как-то незаметно. Карина оказалась умной и приятной собеседницей. Будь это лет шесть назад и он обязательно попросил бы её номер телефона. Лет шесть назад да... Кажется, как-то примерно так начинались их с Соней отношения, легко, непринуждённо, "не оставишь ли номер телефона", прогулки под луной. В общем стандартный такой набор, вспоминать как-то не хотелось. Валентин вздохнул, поблагодарил за то, что уступила место за столиком, попрощался и вышел.

Пекло моментально ударило по голове и он вновь покрылся испариной. Нет, жить в таких условиях это уже "выживать". Ещё и кондиционер не работает. Сев в машину, он вздохнул и завёл двигатель, машинально включил кондиционер. Внутри машины что-то чихнуло, потом зашипело и вдруг на него продуло прохладным воздухом. Кондиционер и вправду заработал.

– Надо же! – искренне удивился Валентин.

***

– Что, Кариночка, понравился тебе он?

Аглая Марковна подошла к столика за которым сидела молодая ведьма с кружкой чая.

– Нормальный, – уклончиво ответила Карина.

– Ты бы хоть судьбу его взглянула, мало ли какие там сюрпризы, – вздохнула женщина.

Карина рассмеялась:

– Да какие там сюрпризы? Неудачный брак, дурная привычка не смотреть под ноги, выскакивая из машины, которая уже довела его однажды до перелома лодыжки, работа сисадмином и однушка в Капотне. В будущем всё гораздо интереснее, судьбу свою встретит сегодня, точно говорю!

Аглая Марковна засмеялась, подправляя старомодную буклю на голове.

– Судьбу, говоришь? Главное, чтобы не проворонил он судьбу-то, а то ишь как побежал, даже номер телефона не спросил.

– Кому и когда это мешало?

***

Валентин и сам не знал зачем вернулся в это кафе. Ну ушёл бы и ушёл, с женщинами связываться себе дороже. И вообще...

– Простите, Карина, я тут подумал, может вас подвезти?

Он и сам толком не понял как подошёл к тому столику. Его собеседница всё ещё сидела там, вертя в руках чайную чашку и о чём-то разговаривая с Аглаей Марковной, той самой, что так неохотно пропустила его.

– Подвезти? Пожалуй, да, – улыбнулась Карина и подмигнула большому пушистому чёрному коту, сидевшему у самой стойки.

Рождественская история

Если Юля что-то и ненавидела, то это мороз. Не просто лёгкий зимний морозец, а такой, когда руки коченеют даже в самых толстых варежках, щеки нещадно дерёт, а пальцы ног отказываются шевелиться не смотря на двойные носки и тёплые зимние ботинки. Но как на зло сегодня был именно такой день.

– Какое лютое дерьмо, – весьма неопределённо сама себе пожаловалась Юля. Не то, чтобы она имела ввиду что-то конкретное, а этакое абстрактное "дерьмо", в равной мере применимое и к работе, на которой очередной аврал, и к погоде, которая в этом году словно взбесилась, и к автобусу, который пришлось ждать почти час.

– Согласен, – неожиданно ответил хриплый мужской голос.

Юля повернулась, желая лицезреть того, кто так бесцеремонно вмешался в её "мысли вслух". Стоявший рядом парень потирал озябшие руки и согласно кивал головой.

– Что? – не поняла Юля.

Парень снял тёплые кожаные перчатки с меховой подкладкой и подышал на красные от холода пальцы.

– Согласен, говорю, что всё вокруг дерьмо. Что-то настроение совсем не рождественское, хотя праздник буквально на носу.

– Хм... – ответила Юля, что звучало одновременно и как вопрос, и как подтверждение, и как раздумье над словами собеседника.

Лицо парня казалось подозрительно знакомым и Юля перебрала всех своих коллег, бывших сокурсников, и даже поднапряглась, вспоминая одноклассников. Но ни один из вариантов тут явно не подходил.

– Меня Вася зовут. Да, сам знаю, что звучит смешно, но это вроде как в честь дедушки назвали, – развёл он руками.

Имя тоже не давало никакой подсказки, вроде бы ни одного Василия в окружении никогда не было, но с другой стороны не Сигезмунд же, Васю могла и не запомнить.

– Мы с вами знакомы? – подозрительно поинтересовалась Юля.

– Ну можно и так сказать! В одном доме живём, только я в третьем подъезде.

И тут всё встало на свои места: действительно лицо-то было знакомо, а вот имени парня она и впрямь не знала. В этот момент автобус резко затормозил и Юля едва удержалась на ногах, вцепившись негнущимися от холода пальцами в поручни. Двери открылись и в салон подуло тем же самым уличным холодом.

– Слушай! У меня есть отличная идея: тут около остановки есть какая-то малюсенькая кафешка, давай зайдём? Кофе выпьем, согреется, а?

Не то, чтобы Юля планировала в ближайшее время такие расходы, но в целом чашка кофе не должна была разорить.

– А давай! – согласилась Юля.

***

Огромный и толстый кот Маркиз лежал на подоконнике и смотрел в окно. Даже сквозь оконные рамы оттуда в квартиру залетал холод и было предельно ясно, что делать там приличному коту абсолютно нечего.

– Юлька твоя идёт, – сказал кто-то.

Маркиз лениво прищурился, и впрямь во двор входила его хозяйка и с ней какой-то парень.

– Ну и что? – так же лениво спросил Маркиз у собеседника.

Сидевший рядом с ним был абсолютно не видим для людей, но кот это не человек, кошки способны видеть то, что скрыто от остальных. Например сейчас он видел седого и морщинистого старика с двумя белыми крыльями. Старик задумчиво почесал крыло.

– Что-то у них наклёвывается...

– Ну так сделай и посмотри, чтобы не вышло как в прошлый раз, – фыркнул кот и в подтверждение громко чихнул.

А в прошлый раз и впрямь плохо вышло. Ангелы они конечно ребята старательные, но и у них бывают выходные. И надо же было такому случиться, но именно в выходной Юлька встретила Максима. Итогом были море слёз, два года на антидепрессантах, нервный тик при любом упоминании имени Максим во всех его вариациях.

– Ну простите, у меня был законный отпуск. Ты знаешь как сложно ангелу дождаться отпуска? Я вот может быть до этого отдыхал в тысяча восемьсот двадцать пятом, как сейчас помню это было четырнадцатое декабря по старому стилю... Был у меня тогда один подопечный, Павел Иванович звали... Эх... В общем я потом долго в отпуск не ходил. У нас же как: только отлучился буквально на пару дней, а они уже чего-нибудь наворотили. И вроде пытаешься потом помочь, а вот не всегда выходит.

Старый ангел вздохнул и утёр скупую слезу рукой. Коту ли понять его? Кошки они конечно существа интересные, иной раз и поболтать о том о сём с ними можно, но в ангельских делах совершенно не понимающие.

– О, смотри-смотри! – шепнул кот, дёрнув усами. Ангел уставился в окно в тот самый момент когда его подопечная неловко подскользнулась и едва не шлёпнулась на лёд.

***

В кофейне было тепло и хорошо. Юля и Вася разговаривали ни о чём и обо всё сразу. Рассказывали друг другу анекдоты, перечисляли любимые фильмы и рецепты новогодних салатов. Это был тот странный вечер, когда тема разговора меняется самым радикальным образом буквально через каждые пять минут.

– Ой, ну пора идти. У меня Маркиз дома голодный. Ждёт уже наверное, – огорчённо сказала Юля, глядя на часы.

Вообще-то Маркиз был довольно упитанным котом и смерть от голода ему явно не грозила, но Юля всё равно искренне переживала за своего любимца и верного товарища, когда-то помогавшего ей выбраться из глубокой депрессии.

– Кот? Я тоже кошек люблю, у родителей два сфинкса живут, а я пока так и не решился себе завести.

– Проблем-то, приходи к нам, с Маркизом познакомлю, – улыбнулась Юля.

Выходя, они даже не подозревали, что кот Маркиз именно сейчас наблюдает за ними, щуря свои жёлто-зелёные глаза и прикидывая стоит ли этому парню доверять, или начать знакомство с классического кошачьего трюка "Ах это были ваши ботинки? Простите, а я думал, что это лоток. Как не ловко вышло!"

– Опс! – подскользнувшись, Юля неловко вскинула руку и тут же была поймана за другую.

Где-то облегчённо вздохнули огромный серый кот самого плебейского окраса "шпротно-серый", и старый ангел, повидавший за свою жизнь куда больше чем мог бы представить хоть один историк.

– Кот, ты в приметы веришь?

Маркиз ещё раз громко чихнул и нервно дёрнул хвостом.

– Вот и я не верю, но есть такая примета: в Рождество происходят только хорошие вещи. Кстати, с Рождеством тебя, кот!

А на улице Юля вдруг взглянула на окно своей квартиры и на мог ей показалось, что там что-то белое и большое. Впрочем, наверное, просто показалось.

– А знаешь, сегодня не такой уж плохой день, – задумчиво сказала Юля.

– Это точно! – согласился с ней парень.

А большой серый кот подходил к входной двери. Как настоящий кот он не забывал о том, что хозяева существа забывчивые и если им не напомнить, то сами они ни за что не вспомнят о том, как голодал без них котик. Но это уже была другая история и рассказывать её мы будем в другой раз.

Эффект феникса

1

По личному мнению Дарьи Прокопьевой мир был штукой довольно-таки отвратительной. Тут было много всяких пакостей, начиная от сводки дорожно-транспортных происшествий по утрам, заканчивая приступами мигрени, настигавшими её не особенно часто, но при этом бывшие до отвратительного мучительными. Пожалуй, единственным, что примиряет её с этим миром, был кофе. При чём как бы она не старалась, но дома того восхитительно-ароматного напитка, который она покупала в ближайшей к работе кофейне, у неё не получалось. Не помогали ни турка, ни кофемашина, ни подборка из десятка кофе разных сортов и видов обжарки. Вероятно всё же в той кофейне работали маги, ну или их кофемашина была круче. А может быть и то, и другое вместе.

Посмотрев на себя в зеркало, Даша вздохнула, оттуда на неё смотрела молодая женщина с ранней сединой в каштановых волосах и усыпанным веснушками лицом. Не бог весть что, но имеем, то, что имеем.

– Ещё один седой волос, – констатировала она.

– Так в чём проблема? Купи краску и покрась, – пожал плечами проходивший мимо муж.

Серьёзной проблемы он и впрямь не видел. В конце концов сам тоже весьма далёк от внешности молодого Алена Делона. Вообще, абсолютным плюсом Славы Прокопьева был его врождённый пофигизм. Это был человек, умеющий не обращать внимания на лишнее. Ему было без различно есть у Даши седые волосы или нет, идёт ли на улице дождь или светит солнце. Главное, чтобы дома была еда, на работе не задерживали зарплату и рыбалка с парнями раз в пару месяцев. В общем-то на этих нехитрых условиях его жизнь занимала максимально стабильную и комфортную нишу.

– Тебе надо ты и крась, – раздражённо ответила Даша.

Возражать супруг не стал, был бы смысл спорить. Он проверил документы, ключи, кошелёк, телефон, убедился что ничего не забыл, поцеловал жену в щеку и вышел на улицу. Он вообще был на редкость удобным и комфортным мужем, наверное тут Даше всё-таки повезло.

***

"Дашка-промокашка!" – кричал противный парнишка, по досадной случайности бывший её соседом по парте. Даша сердилась, сжимала руки в кулаки и бежала за ним, полная праведного гнева. Но Максимка был парнем столь же юрким, сколько и злым на слова, всякий раз он мастерски уворачивался и продолжал её дразнить. Даша бросала бесполезное занятие и шла домой. Всё равно ведь не поймает, а на уроках Максимка – любимец учителей, всегда всё знает и всегда поднимает руку. На уроках его только задень – тут же получишь замечание в дневник. Впрочем, ещё бы кому-то тот дневник был нужен.

Дашу воспитывали в основном бабушка с дедушкой. И не потому, что в её жизни была какая-то трагедия, а по причине куда более банальной: вечно занятые работой родители, виделись с ней разве что в воскресенье и то им было не особо до неё. Родившаяся на самом излёте времени советского союза, взрослеть Даше пришлось уже в девяностые. Её молодые и активные родители быстро приспособились к меняющемуся миру, но теперь на дочь времени у них практически не оставалось. Так что со всеми своими детскими бедами Даша шла к бабушке.

– А ты будь умнее и не обращай внимания, – убеждала её бабушка. А как не обращать если обидно? Он её то промокашкой зовёт, а то и вовсе какашкой. Вот как тут не обращать?

Хмурая Даша сообщала об этом бабушке, ковыряясь ложкой в тарелке со щами. Щи она не любила примерно так же как и шустрого Максимка, но и с ними ей приходилось смириться. В отличии от неё бабушка считала их своим коронным блюдом и умела варить даже в нескольких вариациях, включая самую ненавистную из щи с крапивой.

– Мальчишки, Даш, они такие, им бы только за косы драть да снежками кидаться. По другому-то показать свой интерес не умеют.

– Потому что дураки, подводила итог Даша.

За прошедшие годы ситуация успела не только поменяться, но и открыться с совершенно другой стороны. "Я же любил тебя" уверял Дашу Максим. Конечно они давно уже не были детьми, Даша была замужем и работала в больнице медсестрой, Максим успел даже развестись и платил алименты на маленькую дочь.

– Ты со своей любовь мне всё детство испортил.

– Дети жестоки, – пожимал плечами мужчина.

Дети жестоки... Какое прекрасное оправдание. У них в классе было тридцать два человека, из них четырнадцать мальчиков, но почему-то нервы ей сворачивал только он один.

– Нет, мой дорогой, не дети жестоки, это ты жесток, – качала головой Даша.

Спорить с ним она не собиралась, и доказывать ему что-то тем более. Он как был скверным мальчишкой, так и остался, разве что масштабы поменялись. А вот предубеждение к собственной внешности, посеянные некогда мальчиком Максимом, остались с ней на всю жизнь. Сама себя Даша считала на редкость неудачным экземпляром. Ну что это и впрямь такое? Нос длинный, глазки маленькие как у мышки, волосы не того благородного тёмно-рыжего с медным отливом цвета, которым восхищаются, а блеклые русо-рыжие, да ещё и веснушки.

Встречаться с Максом она не хотела и не собиралась, особенно сегодня, но настырный мужик продолжал упорно совать свой нос в её жизнь, регулярно появляясь в кафетерии при больнице, где Даша работала. Благо работал он совсем рядом и мог позволить себе отвлечься на обед. А вот она не могла, и те пятнадцать минут, что у неё были на обед, тратить на бессмысленные препирательства с бывшим одноклассником вовсе не собиралась.

– Даш, ты всё же подумай. Мы могли бы...

Девушка вздохнула:

– Всё, что мы бы могли, ты просрал ещё пятнадцать лет назад. Нам по тридцать лет, у меня есть муж, между прочим хороший человек, любимая работа и, что главное – я научилась любить себя. Себя, Макс, а не твою самодовольную рожу.

Мужчина встал из-за стола, поправил пиджак и посмотрел на часы.

– Слушай, мне пора на работу. Кстати, знаю одного парня, он отличный психиатр... Нет, ты сейчас неправильно меня поймёшь, я не говорю, что ты не здорова, только то, что тебе может быть надо поработать с некоторыми... Как бы это сказать? С некоторыми моментами из прошлого. Я тебе номер телефона оставлю, вдруг пригодиться. Скажешь, что ты от меня, – он лучезарно улыбнулся и вышел из кафетерия.

– Чтоб тебе пусто было, и чтоб тебя понос прошиб, дорогой мой Макс, – с чувством выругалась Даша, привычно сунула бумажку в карман, убрала посуду и пошла в отделение, капельницы сами себя не поставят.

***

Может быть не так уж многого она и добилась, не стала актрисой, не открыла лекарства от рака, не полетела к звёздам, но с другой стороны не всем же быть гениями? Кто-то же должен жить и обычной жизнью? Вот Даша и жила. Привычно заходила в магазин, привычно набирала продукты, привычно готовила ужин.

– О, как вкусно пахнет! – радостно возвестил Слава, едва войдя в коридор.

Наверное он тоже не был каким-то особым достижением в её жизни, но в целом вполне её устраивал. Они познакомились три года назад на парковке у магазина, где Даша нелепо рассыпала яблоки, уронив пакет, а Славик помог их собрать. Потом бегали на вечерние свидания, где Даша получала неизменный букет цветов. А потом как-то очень уж быстро начали жить вместе.

– Что у нас в меню? – потирая руки, спросил мужчина, заходя на кухню.

Даша пожала плечами:

– Курица, запечённая с овощами.

– Отлично! Будем ужинать?

Собственно, в этом был он весь, спокойствие и минимальный уровень комфорта и больше ему от этой жизни ничего не надо. Ужинали они молча, в последнее время Даша вообще была на удивление молчаливой. Может быть уставала на работе, а может что-то ещё. Слава не спрашивал, резонно полагая, что если надо будет то скажет сама.

Собрав посуду, девушка уже было собралась её помыть, как вдруг Слава остановил её.

– Я помою, а ты иди отдохни. Если честно то вид у тебя замученный.

В общем-то он был самым обычным мужем, из тех кто люто ненавидит всё, что связано с кухней, но вполне может и розетку починить, и полочку на стену повесить. Максимум его участия в решении бытовых вопросов обычно ограничивался тем, что после работы он звонил жене и спрашивал, что надо купить, если вдруг она по какой-то причине не ходила в магазин сама. И то, что он вдруг выразил желание самостоятельно помыть посуду, было чем-то из ряда вон выходящим. Видимо видок у неё и впрямь был так себе.

– Слушай, а может тебе того... К врачу сходить? – спросил Слава, помыв посуду и заходя в комнату.

Даша даже не поняла с ходу что он имел ввиду.

– Я не беременна, просто устала. Мы же с тобой обсуждали этот вопрос.

– Помню-помню, в ближайшие несколько лет о детях даже не заикаться, а дальше как пойдёт. Я не про это. Может тебе к психиатру сходить или там к неврологу какому-нибудь? Ну ты типа какая-то сама не своя в последнее время. А вдруг это что-то вроде депрессии?

С досады Даша едва не хлопнула его книгой по лбу. Да сговорились они что ли?! Ну устала, ну задолбали всё, можно подумать такого раньше не бывало.

– Ну вот схожу я к твоему врачу, и что?

– Вот и сходи для начала, – кивнул Славик и щёлкнул пультом от телевизора.

Может с ней и вправду что-то не так? Даша вздохнула, отбросила книгу в сторону и пошла в ванну. Сейчас ей срочно требовалась тёплая ванна и чтобы много-много пены. Иногда ей казалось, что мужчины приходят в её жизнь только лишь для того, чтобы создать там проблемы.

2

Сны не то, чтобы были проблемой, но всё же иногда тревожили Дашу. Там во сне было холодно и грязно, шёл дождь, и шла она – Даша, глядя на грязь под ногами, скользя и оступаясь на каждом шагу. Она шла, чтобы услышать звук выстрела и проснуться от своего же собственного крика. С точки зрения самой Даши это были всего лишь причуды подсознания, но муж уверял, что такие приступы, когда Даша своим компом будила его среди ночи, становились всё чаще и чаще. И Даша согласилась, что стоит сходить к врачу.

***

Шаги гулко отдавались эхом в пустых коридорах. Где-то краешком сознания Даша подумала, что давно не встречала в больницах такой пустоты, подумала и тут же забыла. В конце концов больницы создавались не для того, чтобы соответствовать нашим ожиданиям.

Нужный кабинет находился на втором этаже. На двери висела табличка "клинический психолог", почему-то повешенная чуть кривовато. Даша ехидно улыбнулась, подумав, что это лучший тест на перфекционизм. У стены на скамеечке сидела женщина.

– Вы за мной будет, – буднично объявила она.

Даша согласно кивнула и села рядом с ней. Заняться было абсолютно не чем, даже ни одного завалящего плаката типа "Пять признаков инсульта" или "Гепатит С: пути передачи и симптомы" не нашлось. От нечего делать девушка принялась рассматривать свою соседку: та была чуть старше самой Даши, и безобразно красива. Смуглая от природы кожа, от загара приобрела золотистый оттенок, тёмные короткие волосы лежали волнами в неком беспорядке, карие глаза и темные, чётко очерченные брови. Она словно являла собой противоположность светлокожей и с россыпью веснушек Даше.

– Я Ольга, – вдруг представилась женщина.

– Даша, очень приятно!

Это странно, но ей и впрямь было приятно от внимания этой женщины. Хотя в общем-то последнее, что входило в дашины интересы так это разговоры ни о чём в очереди к врачу.

– Давно ходите к Евгению Михайловичу? Я уже третий месяц.

– Впервые, – вздохнула Даша, а про себя подумала, что осталось только обсудить диагнозы и можно смело садиться на скамейку перед подъездом, выявлять наркоманов и проституток.

Женщина кивнула и замолчала. Неожиданно это выбило Дашу из колеи, то развитие событий, которое она успела себе нарисовать, почему-то оказалось неверным.

– У меня сны... Ну знаете, тревожные такие, когда просыпаешься и не понимаешь до конца проснулся или нет. Я вроде бы уже даже привыкла, но всё равно вот решила придти, – на одном дыхании выпалила Даша.

Она не любила говорить об этой части своей жизнь, мужу и то сказала не сразу. И не то чтобы считала эти сны чем-то постыдным, скорее чем-то очень личным. Вроде как да это проблема, но такая, про которую не стоит говорить. А тут вдруг решила выводить всё это на совершенно постороннюю женщину.

– Извините, я не должна была вам всё это говорить, – прошептала Даша, чувствуя себя конечной идиоткой.

Однако Ольга, кажется, даже не особо и удивилась. Она молча кивнула головой, а минуту спустя сказала:

– Знаете, а я тоже. В смысле, что пришла сюда тоже из-за снов. Хожу вот, лечусь. Не могу сказать, что мне прямо полегчало, но вроде бы сниться они мне стали реже.

***

Впервые к врачу Олю привели ещё маленькой девочкой, когда она изрядно напугала родителей, заявив им, что "её стреляли-стреляли и убили". Мама долго допытывались где Оля могла набраться таких слов, а та только пожимала плечами. "Это всё твои дурацкие фильмы!" – кричала мать. "А как по-твоему я должен расслабляться после работы?!" – не оставался в долгу отец. Слово за слово и скандал принял самые грандиозные масштабы, отец схватил пальто и ушёл из дома, бросив напоследок, что зря связался с истеричкой. А мать весь вечер прорыдала в подушку. Оленька не понимала, но почему-то чувствовала себя виноватой. А через неделю помирившиеся родители вместе вели дочь к врачу.

Психиатр Оле даже понравился, он был дядькой весёлым и много шутил. Показывал картинки, задавал разные смешные вопросы и даже просил для него рисовать. Оля старалась, время от времени оглядываясь на родителей, которые сидели с таким видом, словно палки проглотили.

– Хорошая девочка. Разве что излишне впечатлительная, – вынес тогда свой вердикт врач.

Олю оградили от любых потрясений, ей разрешалось смотреть мультфильмы, но запрещалось читать любую приключенческую литературу и фантастику. Теперь девочка проводила время, прогуливаясь в парке с родителями и на кружке рукоделия по пятницам.

– Мам, мы с девочками хотим сходить в кино, там будет "Гладиатор". Дай денег на билет, а? – просила Оля.

В душе она прекрасно знала, что никаких денег ей не дадут, и не важно, что кино-шедевр с Расселом Кроу в главной роли успел посмотреть уже весь мир. Лично для Оли он был под запретом.

Мама хмурилась и выдавала очередную отповедь на тему избытка насилия в современных фильмах.

– Вот раньше фильмы снимали... – начинала было мать.

– Да-да, знаю. То ли дело какие-нибудь "А зорь здесь тихие", вот там никакого насилия и никого не убили!

– Ты излишне драматизируешь, есть много прекрасных способов провести время. Разве обязательно бежать в кино и смотреть на эти мерзости?

– Это ты там лишне драматизируешь, – огрызалась Оля и запиралась в своей комнате.

В кино же она впервые пошла только в семнадцать лет, умышленно выбрав фильм о семейных дрязгах двух наёмных убийц. А пока двенадцатилетняя Оля нестерпимо завидовала подружкам и рассматривала афиши фильмов, на которые ей было нельзя.

Излишне впечатлительная девочка... Клеймо, сопровождавшее её с самого детства.

Может быть мама была в чём-то права, по крайней мере с возрастом и сама Ольга начала понимать, что странные сны не были чем-то нормальным. Они преследовали её, не особо меняясь. Сюжет из всегда был прост и трагичен: Ольга шла, глядя на грязь под ногами и кутаясь от дождя, шла и шла, потом ей приказывали остановиться, а потом гремел выстрел. Ольгу убивали.

***

За окном капал дождь, такой же нудный и мелкий как в её сне. Вот только вместо грязи под ногами был кафельный пол, а на столике перед ней стояла чашка с облепиховым чаем.

– Не могу пить кофе, после него ещё хуже сплю, – пояснила Ольга своей новой знакомой.

Неожиданно у них с Дашей оказалось больше общего чем просто одна и та же проблема, с которой они пришли к врачу. Обе любили прогулки в парке, светлое пиво с острыми копчёными колбасками и обе увлекались керамикой, что уже само по себе было не самым частым хобби.

– А я обожаю, если не выпью с утра чашечку кофе то до самого вечера я не человек, – улыбнулась в ответ Даша.

Впервые Даша видела перед собой человека, которому можно было рассказать о себе всё, не стесняясь и не боясь, что она посмеётся или не так поймёт. Оля понимала её буквально таки с полуслова или может быть даже с полувзгляда. Когда Даша вышла из кабинета врача, то Оля сидела в коридоре и ждала её.

– Ну как? – с совершенно серьёзным видом спросила она. Даша подала плечами и ответила:

– Нормально. Наверное...

– Пойдём, посидим где-нибудь, выпьем чай или что ты там обычно пьёшь. Расскажешь мне о... снах, – предложила Оля.

И вот они сидели в маленьком кафе друг напротив друга. С Ольгой оказалось до странного просто, с ней в равной степени было хорошо как смеяться, так и рассуждать о поэтах серебряного века. Ей было не стыдно рассказать о снах, о тревогах, а в ответ услышать, что всё будет хорошо. Такие простые и ничего не значащие слова, которые из уст Ольги звучали совершенно иначе. Когда это говорила она, то Даша верила, что и впрямь всё будет хорошо.

– Родители думали, что это из-за испуга. Вроде как я случайно увидела это в фильме, испугалась и запомнила. Представь, что до семнадцати лет мне запрещали ходить в кино. Вернее запрещали бы и дальше, но в семнадцать спрашивать разрешение я перестала, – печально улыбаясь рассказывала Ольга.

Даша слушала её, рассматривая красивую и статную женщину в полумраке кафе, и не знала, смеяться или посочувствовать.

– Мама была уверена, что если я буду чем-то занята, то сны перестанут меня тревожить. В общем два раза в неделю я ходила на плавание, один раз на дополнительные занятия по математике, ещё два раза в кружок по пошиву мягких игрушек, и в субботу всей семьёй или на велосипедах, или на лыжах. Как видишь, эта тактика тоже не сработала, – разводила руками Даша.

Женщины дружно рассмеялась, словно смех мог помочь хоть как-то решить их общую проблему.

– Психотерапия, впрочем, тоже не очень помогает... Ладно, хватит о грустном. А ты любишь лошадей? Поехали в субботу кататься верхом, раз уж более привычные велосипед и лыжи всё равно в пролёте!

Это было столь неожиданное предложение, что Даша даже не сразу нашла что ответить.

– Поехали... – не уверенно прошептала она.

3

– Сдалась тебе эта Ольга, – недоумевал Слава.

Он был совершенно не конфликтным, и в общем-то даже пофигистичным мужем из тех, кто придя домой и обнаружив в супружеской спальне постороннего мужика, вытряхнет того из кровати и пойдёт перестилать постельное бельё. Он никогда раньше и ни к кому не ревновал, но почему-то именно Ольга выводила его из себя одним своим существованием.

– Слава, в чём проблема? Я просто не понимаю, – Даша злилась, но всё равно пыталась "держать лицо".

В общем-то он и сам не знал. Эта Ольга появилась в их жизни внезапно, вроде бы не поменяв ничего, но он чувствовал: что-то на самом деле изменилось. Это нельзя было описать словами или показать, но это ощущалось буквально во всём: начиная с того, как Даша говорила о ней с каким-то восхищённым придыханием, заканчивая тем, что сейчас ни с того, ни с сего вдруг решила ехать с этой Ольгой на конную прогулку.

– Просто удивляюсь как быстро ты к ней привязалась, – процедил сквозь зубы Слава.

Молодая женщина буквально задохнулась от ярости, готовая взорваться в любую минуту:

– Привязалась? Это ты к ней привязался! Что плохого в том, чтобы съездить двум девочкам и покататься на лошадях? Слава, это Ольга это всего лишь Ольга. Она не любовник, не таинственный воздыхатель. Помнишь, ты сам говорил, что мне хоть иногда надо проводить время вне дома?

Это была правда, в какой-то момент он и впрямь сказал ей нечто подобное, подразумевая то, что ей нужны новые впечатления. Ну вот, новые впечатления пришли, но почему-то от этого стало только хуже.

– Признаю, что был не прав!

Они редко ругались, и ещё реже скандалили, кажется, последний раз подобное было почти год назад, когда надо было выбрать обои для кухни. После трёх вечеров, бесцельно проведённых в магазинах обоев, они разрушались в пух и прах. В итоге нашли компромисс и остановились на декоративной штукатурке. Сейчас же назревало нечто подобное, разве что искать компромисс в этот раз никто не собирался.

Даша сидела за столом на кухне сердитая и совершенно не готовая к разговору.

– Дуешься? – скорее констатировал, а не спросил у неё муж.

Она промолчала. На самом деле она вовсе не ожидала столь резкой его реакции на то, что она решила покататься на лошадях. Славка, никогда не интересовавшийся её подругами, вдруг потратил целый вечер, допытываясь кто эта Ольга такая, откуда она взялась и куда это вдруг они вместе собрались.

– Ты всё ещё хочешь поехать кататься на этих чёртовых лошадях? – ещё раз попытался призвать супругу к разуму мужчина.

Даша не стала отвечать, всё было решено и причин отменять поездку она совершенно не видела, искренне считая поведение мужа нелепой детской выходкой. Она встала, взяла верхнюю одежду, сумочку, документы и ключи, и вышла из квартиры, оставив мужа наедине с его мыслями.

***

За окном автомобиля мелькали поля, ещё недавно переливающиеся пшеничным золотом, а сейчас мрачновато-величественные в своей осенней пустоте.

– Настроение у тебя как-то не очень, да, Даша? – спросила Ольга, управляя автомобилем и время от времени посматривая на свою пассажирку.

Тяжело вздохнув, Даша пояснила:

– С мужем поругалась.

– Оу... – невнятно отреагировала Ольга. Мужа у неё не было и давать советы в плане семейной жизни она затруднялась. В общем-то логично полагая, что вмешиваться в семейные вопросы посторонним – только хуже сделать.

Портить настроение своей неожиданной ссорой с мужем, Даша не хотела и не собиралась. Она чуть натянуто улыбнулась и успокоила девушку:

– Ерунда на самом деле. Только настроение испортил на ровном месте. Не стоит на этом зацикливаться.

Она всегда любила лошадей. Даже просила маму записать её в секцию конного спорта, но подходящей в их районе не нашлось, а возить её за тридевять земель у родителей не было особой возможности. Да и излишне плотное расписание девочки не позволяло чисто физически втиснуть туда ещё и верховую езду. Лошади для неё навсегда остались мечтой. Наверное, с возрастом можно было бы и самой заняться той же верховой ездой, но вроде как уже не очень-то и хотелось, постоянно не было времени, да и инстинкт самосохранения вместе с чувством страха у взрослых развит куда лучше. Так Даша и похоронила свою детскую мечту. Но сейчас у неё вдруг появился ещё один шанс, пусть призрачный и не серьёзный, но всё же.

Оля припарковала автомобиль на стоянке и подождала когда её подруга выйдет.

– Хорошая погода, как раз для езды. Меня же тоже в своё время к лошадям привели вроде как в рамках психотерапии. Маме кто-то умный посоветовал, вроде как это должно было меня отвлечь.

А Даша восхищённо осматривала окрестности: на много километров вокруг расстилались поля, где-то за ними виднелись деревья, видимо там начинался лес. Пахло влажной землёй, прелыми листьями, немного навозом и почему-то яблоками.

– Пойдём, познакомлю тебя с местными красавицами, – Ольга положила руку ей на плечо.

Красавицы и впрямь оказались красавицами. Две лошадки одинаково каурой масти были не самыми сильными, но зато по уверениям Ольги обладали спокойным и доброжелательным нравом.

– Ну что ж! Даша, знакомься, это Волга. Волга, знакомься, это Даша! –

Ольга шутливо представила друг другу лошадь и будущую наездницу. Лошадь фыркнула и приблизила морду, словно пытаясь обнюхать. Даша поднапряглась, пытаясь вспомнить обладают ли лошади хорошим нюхом, но в памяти не мелькнуло ровно ничего. Для себя она решила, что, наверное, обладают, и отметила, что надо бы почитать на эту тему хотя бы интернет.

***

Конечно никто не собирался отпускать в свободные скачки наездницу, впервые сидевшую в седле. Тренер под уздцы вела лошадь, а Даша просто сидела, вцепившись в поводья, чтобы не упасть. Лошадь ступала медленно и величаво, время от времени дёргая ушами.

– Mon cher ami ! – окликнул её мужской голос. Резковатый и хриплый, словно простуженным, он был совершенно миролюбивым и... И таким родным.

Даша дёрнула головой, словно отгоняя наваждение. Это было бы похоже на воспоминание, если бы не одна досадная неприятность: ничего подобного в её жизни не было. Ни мужчины с хриплым голосом, ни игривого французского приветствия.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила Ольга, ехавшая на своей лошади рядом. В отличии от Даши она спокойно держалась в седле и никакой необходимости вести её лошадь не было.

В ответ девушка лишь отрицательно помотал головой. Решив, что это мимолётное видение и вправду не стоило внимания её подруги. Достаточно уже того, что она вывалила на неё раньше.

– Точно? У тебя не кружится голова? Ты не устала? – недоверчиво допытывались Ольга. Давно занимавшаяся верховой ездой, она точно знала, что допускать даже лёгкое недомогание когда ты на лошади нельзя не в коем случае. Одна ошибка может стоить здоровья и тебе, и животному.

– Точно, – улыбнулась Даша.

Да, эта прогулка отличалась от того, что представляла себе Даша. Никаких скачек, когда ветер треплет волосы, никаких прыжков через препятствия. Только лёгкая рысца и тренер, чётко контролировавший животное. Но это не делало прогулку менее волшебной, по крайней мере для Даши.

– Подожди, однажды ты сядешь в седло так, словно всю свою жизнь это делала. Тогда мы поскачем, свободные и стремительные. А пока просто наслаждайся ездой, – уверяла её Ольга. И, удивительно, но Даша верила ей.

Даже то, что Славы не было дома, когда Даша вернулась, сегодня не могло испортить ей настроения. А может быть именно это и не испортило. Он не вернулся и к вечеру, Даша позвонила сначала один раз, а потом второй, но оба звонка он сбросил. Продолжать названивать явно не имело никакого смысла, Слава закусил удила и намеревался "наказать" супругу. А вот супруга наказываться не хотела, решив, что с его стороны это просто ребячество какое-то.

Вечером позвонила Ольга и осторожно спросила, что там с мужем и не переросла ли ссора в грандиозный скандал. Даша заверила, что всё нормально, дома тихо, а супруг где-то отсутствует, видимо, решив, что игра в обиженного мальчика подходит даже тридцатишестилетнему. На этом Ольга успокоилась и стрясла с подруги обещание завтра обязательно ей позвонить.

Дурно начавшийся день, окончился довольно спокойно, Даша смотрела какой-то фантастический сериальчик, пила чай с лимоном и наслаждалась полным одиночеством. Может быть этот день стоил того уже только ради возможности хоть иногда побыть с самой собой.

4

Анна Михайловна была взрослой двадцатилетней женщиной. Дочь госслужащего, она была прекрасно воспитана в лучших традициях мелкого московского мещанства начала двадцатого века. Два языка, изящные искусства, география, история, математика, всё это она знала в той мере, в которой должна была знать. Маман и папа́ несомненно могли бы гордиться ей, но как всегда в бочке мёда была лодка дёгтя, и как уверял папа́: столкнувшись с ней, мгновенно забываешь о том, что в общем-то остальное и вправду мёд. Настроение и аппетит мгновенно отбивает даже малая капля горькой и чёрной субстанции.: кроме образования и довольно широкого кругозора, Анна имела довольно упрямый характер и своё собственное твёрдое мнение по любому поводу. И ладно бы просто имела, она его ещё и отстаивала.

Матушка обычно хваталась за голову и вопрошала за что же ей, благочестивой и добродетельной женщине досталось такое наказание. Папа́ же на мир смотрел чуть более прозаично и резонно отвечал:

– Так вы же, матушка, Наталья Павловна, чадо сие и породили.

Спорить с этим утверждением было одновременно глупо и бесполезно. Поэтому Наталья Павловна, и впрямь являвшаяся матерью Анны, обиженно возражала, что вот такое она не рожала, рождённый ею младеньчик был здоров, розовощёк и не отличался склонностью зубоскалить по любому поводу. А вот такой её милейшего младенчика сделал жестокий мир и отсутствие строгой отцовской руки.

– Мама́, ну кто вам сказал, что я зубоскалю? Это называется "иметь собственное мнение"! – возражала дочь. Впрочем, на расстроенную родительницу, это не производило ровно никакого впечатления.

– Вот как её замуж выдавать, а? Так и будет у вас на шеё сидеть, уважаемый Михаил Михайлович!

Резко развернувшись и прошуршав многочисленными юбками и подъюбниками, Наталья Павловна выходила вон из комнаты, не желая продолжать того спора. В общем-то сказать ей всё равно было нечего, а так хоть оскорблённый вид сделать можно было.

Михаил Михайлович же взгляды имел более либералистические и считал, что бить детей категорически нельзя. Даже если вам совсем не близка их собственная точка зрения. А ещё именно он знал маленькую, но такую важную тайну: у их драгоценной дочери был сердечный друг. Узнал об этом Михаил Михайлович совершенно случайно, как-то припозднившихся с работы и застав в переулке около дома романтическую сцену прощания Анны и неизвестного франтоватого молодого человека. Впрочем, на всякий случай подавать вид, что он их заметил, он не стал, решив, что в двадцать лет не так уж и стыдно дочери завести интрижку. Лишь бы в подоле не принесла, но вот это вряд ли, Анна была девушкой серьёзной, и иногда даже очень серьёзной.

Естественно, как ответственный родитель, личность воздыхателя своей единственной дочери Михаил Михайлович вычислил быстро. Парень оказался Рычковским Георгием, старшим из двух сыновей покойного ныне Анатолия Максимовича Рычковского. К своим двадцати семи годам Георгий Анатольевич успел сделать некоторую хоть и не самую блестящую военную карьеру и имел даже кое-какие медали.

Семья Рычковских происходила из мелких дворян и благодаря покойному Анатолию Максимовичу не имела практически ничего за душой. Любил покойничек при жизни азартные игры, даже жена и двое сыновей не поменяли его привычек, так и проигрался в пух и прах. А потом в лучших традициях высшего общества красиво ушёл из жизни, поиграв в русскую рулетку, и как свойственно неудачникам – проиграв. Сыновья же, воспитанные строгой и педантичной матерью, к азартным играм вроде как были абсолютно равнодушны.

В общем хоть парень и имел из отцовского наследства разве что фамилию, но на ногах стоял твёрдо и кое-какой заработок, но всё же имел. А главное, что импонировало Михаилу Михайловичу в потенциальном зяте – Георгий Рычковский всего в этой жизни добивался сам, не особо рассчитывая на помощь старшего поколения.

***

– Анна, свет мой! – жарко шептал Георгий, обнимая любимую.

Встречались они тайно и редко, всё же по долгу службы Георгий часто бывал в разъездах и тогда Анне оставалось только писать длинные и нежные письма, заверяя его в своей любви и преданности.

– Георгий Анатольевич, Вы надолго у нас в Петрограде? – Анна неловко прикусила губу, чувствуя как пунцовый румянец заливает лицо. Всё же культурной и воспитанной девушке следовало бы позволять мужчине чуть меньше вольностей, но как же кружилась голова, когда он был рядом, как хотелось дышать тем же воздухом, что и он.

Что он мог ответить? Рассказывать о том, как бы он хотел остаться здесь с ней подольше не имело смысла. Его ждала служба. Он и без того едва смог вырваться в Петроград на два дня, буквально выпросив у капитана короткий отпуск под предлогом того, что матушка не хорошо себя чувствовала и он как почтительный сын просто был обязан её навестить.

– Mon cher, я бы очень хотел...

Георгий неловко замолчал и сглотнул слюну, комом вставшую в горле.

– Завтра вечером мне уезжать... Но завтра Вы же придёте проводить меня, Анна?

Легко живётся тем, кто может не думать о завтрашнем дне. За чьей спиной родительское наследство, позволяющее жить так, как хотелось бы. Но Георгию в этом отношении крупно не повезло, отец не оставил им ничего кроме долгов. Ему самому пришлось стать во главе семьи в том возрасте, когда другие только-только выходят из под родительской опеки. Мать и младший брат надеялись на него, в общем-то больше надеяться им было абсолютно не на кого. И Георгий старался не подвести их, не обмануть их веры в него. А карьера военного казалась ему куда проще чем оказалось на самом деле.

Аня только всхлипнула. Иногда она гордилась им, но чаще ей было страшно за него. Если бы она могла хоть что-то для него сделать, хоть чем-то помочь...

– Я приду. Вы только не уезжайте не дождавшись меня, – довольно уверенно произнесла она.

Это была странная и парадоксальная любовь, начитавшись романтических и легкомысленных романов, Аня полагала, что любовь обязательно должна быть с самого первого взгляда. Такая, чтобы увидел и практически умер. Что-то вроде того, как это было у Ромео и Джульетты, или у других романтических героинь. Но почему-то всё вышло совсем не так.

С Георгием и его братом Анатолем Анна познакомилась на именинах подруги, куда братья были приглашены в качестве гостей. И нельзя сказать, чтобы хоть один из братьев произвёл на неё хоть какое-то впечатление. А потом они снова встретились у кого-то в гостях, и ещё раз. Анна и не заметила как оказалась очарована умным и обходительным Георгием. И чем больше она с ним общалась, тем больше понимала, что без этого человека жизнь её не будет ни полной, ни так и более счастливой.

– Если понадобиться, то я буду ждать вечность, – заверил её Рычковский.

Он долго и путано пытался объяснить про расположение их войсковой части, про ситуацию на линии фронта, не желая, чтобы между ними оставалась эта недосказанность. Но в общем-то Анне всё это не очень-то и было нужно, она верила ему безоговорочно и безо всяких объяснений.

– Не надо, Георг, я всё понимаю. Долг и честь офицера... – Анна прижала указательный палец к его губам и он тут же запечатлел на нём поцелуй.

Иногда Георгию казалось, что он самый счастливый человек, он нашёл свою единственную и она нашла его. Разве же это не счастье? А потом на него накатывала волна безысходности и разочарования: он был разве что чуть богаче церковной мыши, как и на что они будут жить? И более того: допустят ли родители его любимой этот брак? Да и хочет ли он такую жизнь для неё? Вопросов было много, так много, что временами у него разыгрывалась самая настоящая мигрень. А вот ответов он не находил как бы не искал.

– Скоро нас переведут поближе к Петрограду, мы сможем видеться чаще. Анна, ещё немного, дайте мне ещё немного времени. Я подкоплю денег и мы сможем пожениться, я обещаю! Нет, я торжественно клянусь!

Девушка печально улыбнулась:

– Смотрите, офицеры не бросают клятв на ветер!

Это была истинная правда, если что-то и ценилось выше жизни, то это честь и верность отчизне. Не даром в день, когда он и ещё несколько будущих офицеров приносили присягу, в числе принимавших её был сам император. Николай Александрович казался да и был поистине императорских кровей, это чувствовалось в его стати и его взгляде, а вот общаться он предпочитал чуть менее официозно. Он тогда сказал им: "Запомните этот день, и что бы не случилось, но клятву свою держите". Это правило Георгий относил ко всем своим немногочисленным клятвам, он помнил их и держал. И эту тоже намеревался сдержать.

Если бы Георгий только мог, то ни за что бы не отпускал Анну, так и держал бы её в своих объятьях, чувствуя как она дышит ему в шею, как бьётся и трепещет её сердце совсем близко к его собственному сердцу, но пока что она не была ему женой, а допустить, чтобы любимая женщина оказалась в роли любовницы, не мог уже он сам. Анне надо было возвращаться домой.

***

В доме Михаила Михайловича Абраменко царила атмосфера трагедии. Наталья Павловна уже третий день носила исключительно траурное платье и уверяла, что останется в нём до конца своих дней. Дочь Анна почти не выходила из комнаты и казалась подавленной и напуганной. А Михаил Михайлович не мог ни чем утешить женщин.

– Временное правительство, подумать только! Никогда на Руси не было никакого временного правительства! И как мог император отречься?! Как мог? – в сотый раз за последние дни вопрошала Наталья Павловна.

Михаил Михайлович тяжело вздыхал, откладывая в сторону газету, которую уже успел дважды перечитать от начала и до конца.

– Как мог... Если бы нас так прижали, то ещё неизвестно от чего бы мы отреклись, – сердито ответил он.

– А мы? А как же народ? – всхлипнула его супруга.

– А что народ? Сначала будут возмущаться, потом привыкнут, – философски ответил Михаил Михайлович.

В это время дверь хлопнула и в комнату вошла Аннушка, бледная, с горящими гневом глазами, и лихорадочным румянцем.

– Нет! Никогда офицеры не предадут свою отчизну! Никогда!

За окном над Невой сгущались тучи, обещавшие Петрограду дурную погоду. Тысяча девятьсот семнадцатый год тоже не обещал ничего хорошего Северной Пальмире, но людям свойственнен некоторый оптимизм и люди верили в то, что это страшное и нелепое недоразумение, и рано или поздно, но всё образуется.

5

Георгий сидел на голой земле. Наверное, надо было бы подстелить хотя бы шинель, всё равно беречь её уже нет смысла. Но почему-то он всё равно берёг.

Сейчас он со всей очевидностью понимал, что эту войну они проиграли уже давно, не месяц назад, когда оказались в окружении, и не два года назад, когда император Николай отрёкся от престола, передав бразды правления временному правительству. Нет, войну они проиграли ещё до её начала. Это был какой-то злой рок, преследовавший эту страну, но в самое неспокойное время, управлять ею досталось самому мягкому и либеральному из всех Романовых. Как говорится: не удержавшись в седле, на кру́пе уже не удержишься.

– Курить, Георгий Анатольевич? – хрипло откашлявшись, спросил сидевший рядом молоденький офицер.

Рачковский кивнул, пожалуй, что возможность купить, это единственное, что у них ещё осталось. Впрочем, скоро не будет и этого.

– Как думаете, Георгий Анатольевич, они и вправду нас убьют? – снова спросил он, неловко закутываясь в такую же как у самого Рачковского заляпаную и местами порванную шинель.

Почему-то он напоминал Рачковскому его собственного младшего брата, таким, каким он видел его год назад на похоронах матери. Анатоль был серьёзен, но не смотря на это выглядел таким напуганным и таким потерянным. Вот же несчастное поколение, не успевшие понять и принять монархизм, теперь они несли на своих плечах всю тяжесть революции. Но Анатоль хотя бы успел уехать из этой, разваливающейся на глазах страны. Вместе с родным дядей, старшим братом матери, Анатоль три месяца назад выехал во Францию. Конечно, наверное сложно начинать жизнь сначала в чужой стране, но хотя бы живой, а это уже дорогого стоит. Ему всего двадцать два, он молод и полон сил, и Георгий верил, что хотя бы брат, но сможет просто жить, не прячась в окопах, не замерзая под утро в ноябрьском лесу.

Двадцать два... Ровно столько же было и Анне... Его Анне...

О, как бы он хотел, чтобы Анна вняла голосу разума и тоже покинула эту страну. У неё здесь не осталось никого, Наталью Павловну убили ещё в восемнадцатом, как раз скоро годовщина будет. А Михаил Михайлович умер от сердечного приступа через день после похорон супруги. Он и раньше бывало жаловался на сердце, а тут и вовсе не выдержало, да и у кого бы выдержало?

– Убьют. Других же убили, с чего бы им нас жалеть? – довольно меланхолично ответил он парню.

Алексей приходился дальним родственникам самого Маркова Сергея Леонидовича по материнской линии. И надо сказать, был достойным своего именитого родственника. Правда судя по всему самому Алексею погибнуть предстояло чуть менее героически.

– А если мы сбежим? Мы сможем сбежать? – с какой-то иррациональной надеждой спросил Алексей.

– Куда? Вокруг на красные, для них мы хуже собак. Даже если вдруг у нас вырастут крылья, они всё равно подстрелят нас при первой же попытке взлететь. Они ненавидят нас, так-то, Алёшенька.

А что ещё он мог ему сказать? Алёшка давно не мальчик и вообще-то он офицер, хоть и помладше будет в звании. Он прекрасно знал, что любой день может стать последним в их жизни.

– Давайте курить...– обречённо ответил Алёшка Крайнов, двоюродный племянник генерал-лейтенанта Маркова.

***

Почему-то всё самое страшное запоминается лучше всего. Давно стёрлись из памяти Анны её тайные встречи с Георгием, то, как они гуляли вдоль Невы и Фонтанки, но она до конца помнила как его вели на расстрел. Она оставалась рядом с ним до последнего дня на правах то ли фронтовой жены, то ли сестры милосердия. Она была с ним, когда их окружили и взяли в плен, она была рядом, когда его расстреляли. Нет, конечно ей никто не разрешил встать рядом, её держали на расстоянии, достаточном, чтобы всё рассмотреть, но совсем не достаточном, чтобы успеть добежать. Это Анна помнила...

Она помнила об этом, когда шла продавать последние фарфоровые чашки из родительского дома, она помнила об этом, когда умирала в больнице от чахотки. В самой обычной больнице, в компании старушки-колхозницы, которая рассказывала про своих сыновей-красноармейцев. А Анна слушала и молчала. Ей было совершенно нечего на это ответить, красноармейцы убили её мать, довели до сердечного приступа её отца, расстреляли её любимого. Но что она могла сказать этой женщине да и разве её слова имели смысл?

– Вы обещали мне, что мы всегда будем вместе, но Вы так рано покинули меня, – шептала она, сплёвывая кровь в какую-то тряпку и бессмысленно глядя в стену.

Он не ответит сейчас, ни потом, он вообще больше никогда и никому не ответит. Ещё в двадцать пятом году, через шесть лет после расстрела Анна пыталась подобраться к тому месту, но не смогла найти его среди десятка практически одинаковых оврагов. В каком из них его прах? А сейчас уже и не важно, Анна умирала, подхватив чахотку ещё там, в девятнадцатом году, когда как верный пёс следовала за своим Георгием, не обращая внимание на отвратительную погоду и чудовищную еду, которую им приходилось есть. Она и так прожила слишком долго, ей уже тридцать пять, а он умер всего лишь в двадцать девять.

Анна тяжело вздохнула и закрыла глаза, может быть если сейчас немного поспать, то станет хоть чуть-чуть получше?

***

– Нюрочка, смотри-ка, девка-то кажется того, преставилась! Ох-охонюшки, грехи наши тяжкие, да и хоронить некому, одинокая баба была, – запречитала соседка по оплате, поняв, что Анна Михайловна умерла.

Нюрка была маленькой и юркой женщиной лет сорока, работавшая тут санитаркой. Деловито осмотрев женщина и убедившись, что соседка права, Нюрка шикнула:

– Ну померла и померла, чего голосить? Баба-то не простая была, а из этих... Из господских.

– Так всё равно же жалко, чай живой человек, – возразила пожилая соседка и размашисто перекрестила покойницу.

– Так жалко, оно конечно. Дохтур говорил, что чахотка все лёгкие ёйные сожрала. А без лёгких-то как жить? Вот и померла баба-то, – Нюра накрыла покойницу одеялом и пошла докладывать о неприятности её лечащему врачу. Здесь в больнице к смерти относились проще, прекрасно зная как хрупка и недолговечна эта жизнь.

***

Дарья проснулась среди ночи одна. Славка так и не вернулся, видимо решив, что эти отношения не стоят того, чтобы пытаться их реанимировать. Впрочем, куда больше Дашу сейчас волновало другое. Она подошла к окну и посмотрела на улицу, там за стеклом жил своей жизнью ночной город, весь в огнях, словно рождественская ёлка. Надо же как нелепо всё вышло. Взяв в руки телефон, Даша набрала номер Ольги.

– Оленька, прости, что так поздно. Можно я к тебе приеду? Да вот прямо сейчас. Хорошо, я на такси.

Задавать лишних вопросов Ольга не стала, только предостерегла от попыток добраться до неё посреди ночи общественным транспортом. Наспех собравшись, Даша вызвала такси. На самом деле она понятия не имела, что ей говорить, и как смотреть на Ольгу. Единственное, чего она хотела сейчас это срочно, вот прямо сейчас увидеть её.

Даша ни разу не была здесь, да и саму хозяйку квартиры знала совсем недавно, но ворвавшись однажды в её жизнь, Ольга и не думала покидать её. Так же как однажды уже было. Позвонив в домофон и дождавшись открытия двери, девушка вошла в подъезд, поднялась на лифте на нужный этаж. Ольга ждала её в подъезде в домашней пижаме и тапочках.

– Заходи и рассказывай, – скомандовал Ольга.

Даша вошла в квартиру и... И позорно разревелась. Все те высокопарные слова, которые она придумывала в такси, разом улетучились, остались только острый страх потерять её снова и счастье от осознания, что она здесь.

– Оля... Оля... Это же ты? Я не сразу вспомнила, понимаешь, я забыла твоё лицо... Оленька, мне так жаль, что я не смогла там помочь тебе и они убили тебя ...

Оля вздохнула:

– Но всё же ты вспомнила. Я тоже не сразу, просто там в больнице я поняла, что тебя нельзя просто так отпускать, а потом ко мне пришло понимание... Аня... Моя бедная Аня... Смешно, не так ли? Я вернулся, но если быть точнее то вернулась. Помнишь, я обещала... то есть обещал... тьфу, блин! В общем помнишь моё обещание, что мы поженимся? Так вот я его не выполнила тогда и не смогу выполнить сейчас.

А Даше вдруг стало так легко на душе. Она звонко рассмеялась и крепко-крепко обняла Ольгу:

– Это разве важное? Вот ты у меня теперь снова есть, и не во сне, а живая и тёплая. А остальное это ерунда и бытовуха.

Спустя неделю в квартире вдруг появился Славка, уставший и немного потерянный, он только спросил "это развод?", и, кажется, даже не удивился ответу.

Кто там?

– Прекрасная квартира! А какой вид! Вам обязательно понравится! – бывшая хозяйка вручила Кате связку ключей, стопку оплаченных коммунальных счетов и была такова. Она исчезла с такой скоростью, что в общем-то могла бы претендовать если не в олимпийскую сборную, то хотя бы в Олимпийский резерв по лёгкой атлетике.

Вообще это кроме как чудом назвать было нельзя. Квартирка хоть и двухкомнатная, но продавалась по цене однушки, при чём вместе с мебелировкой. Как пояснила хозяйка: ей срочно надо было ехать, а забрать с собой всё, нажитое непосильным трудом, она ну никак не успевала. И спустя три недели Катюша стояла на пороге собственной двушки в одном из спальных районов города.

Конечно тут были и свои минусы, например добираться до работы отсюда придётся больше часа, и до центра города тоже. Но зато тут был прекрасный сквер, где можно прогуливаться, любуясь по весне цветением яблонь, а по осень золотистым листопадом. Ну и ремонтик тут конечно давно не делали, впрочем, как раз в этом ничего криминального не было, вполне можно было потерпеть ещё года три-четыре и без него. Обои чистенькие, хоть уже и вышедшие из моды. Сантехнику бы хорошенько почистить, кое-где пожелтела, но это тоже не проблема.

– Новая хозяйка что ли?

Катя обернулась, мимо неё по лестнице спускалась крупная и дорожная старуха.

– Да, вот заезжаю сегодня. Меня Катя зовут, приятно познакомиться, – максимально учтиво представилась девушка.

Старуха поджала губы:

– Да вас разве же всех упомнишь? Церковь у нас на соседней улице. Если квартирку освещать то это туда. К батюшке подойдёшь, скажешь, что от Палны, он скидочку сделает. Всё равно вы у него постоянные клиенты. А если там что-то из чёрной магии, вуду-муду, я в них не больно-то разбираюсь, так то через квартал у нас ведьма Агриппина имеется. Ну в миру она Людка, Людмила Григорьевна, но не любит она когда её так зовут. Скидок не делает, но если что, то номерок подскажу. Ну бывай, Катюх.

Странная старушка махнула рукой и пошла спускаться к выходу из подъезда. Катя, решив не обращать внимание на подобные недоразумения, пошла в квартиру и закрыла за собой дверь.

В общем-то квартирка была чистенькой, и местами даже уютной. Если конечно снять весь иконостас, размещенный на стенах, шкафу, журнальном столике и вообще где только можно. Ну и убрать церковные свечки, натыканые столь обильно, словно ими тут сорили. Диванчик в зале не новый, но вполне ещё годный, подставка под телевизор морально устарела, но пока пусть тоже стоит. Журнальный столик и два кресла. В общем зал представлял из себя типичное детище постсоветского представления об уюте. Разве что салфетки на журнальном столике не хватало, такой, похожей на распластавшегося по столу осминога. Ровно такой же, как была когда-то у её бабушки.

Что-то звякнуло, не то чтобы громко, но довольно заметно, Катя пошла в кухню, откуда раздался звук. Чашка, стоявшая на столе, видимо оставленная второпях бывшими хозяевами, почему-то раскололась надвое. Катя достала из сумки пакет, в котором буквально на днях тащила продукты из супермаркета, убрала в него черепки и поставила под раковину, отметив, что надо бы купить корзину для мусора, а пока и так сойдёт.

Подошла к окну и умиротворённо улыбнулась, вид и впрямь радовал глаз. Дом, построенный ещё при Никите Сергеиче, стоял у самой кромки парка и прямо под окном раскинулась тенистая аллея, вдоль которой стояли ветвистые сосны.

– Будет время, надо хоть сходить, прогуляться, – вслух сказала сама себе Катя. Словно вответ в комнате вдруг что-то шлёпнулось. Девушка прошла туда и всплеснула руками:

– Ну кто же так делает! Разве же на такой гвоздик часы вешают?

Помянула по матери безрукого инвалида, который умудрился повесить часы на стену так, что сейчас они хлопнулись на пол вместе с миниатюрным гвоздиком, на котором и висели. Однако, квартирка требовала явно кое-какой модификации.

***

Квартира это конечно хорошо, но ипотека... Катюша возвращалась домой в одиннадцатом часу ночи, падала практически замертво и спала до самого утра, чтобы утром снова пойти на работу. Её уже не особо интересовал парк под окном, мало волновала посуда, которая раскалывалась ни с того, ни с сего, и даже вещи, имевшие обыкновение меняться местами, не впечатляли.

– Эй, кто тут? Я пришла домой! – оповестила Катя, скидывая обувь с ног и вешая пальто на крючке, который тут же выпал из стены.

– В выходной куплю новый и прибью, не мог в пятницу сломать, а? – с укоризной сказала Катя. В глубине квартиры что-то заворочалось и обиженно ухнуло.

Что с квартирой что-то не так она поняла почти сразу. Ну примерно на седьмой расколовшейся без предупреждения кружке. Сначала она судорожно вспоминала адрес ведьмы Агриппины-Людки, но так и не вспомнила. Решила было сходить к словоохотливый старушке, но отложила поход до зарплаты, всё равно сейчас нет денег на оплату черно-магических ритуалов. Вместо этого пошла и купила набор пластиковых кружек и тарелок. Раскалываться они перестали.

А ещё в этой квартире постоянно пропадали вещи. Стоило положить ключи на полочку перед зеркалом, как на следующее утро они находились в холодильнике. Или в шкафу, на полке с книгами, тоже любезно оставленными бывшей хозяйкой. Или почему-то в ванной, в шкафчике где стоит зубная щётка и лежит зубная паста. По началу Катя ругалась, вставала на час раньше, чтобы успеть собрать все вещи и выйти на работу вовремя. А потом Катя вспомнила про церковь. Там даже скидочку обещали.

К религии Катя относилась довольно пессимистически, как её с детства учила бабушка-комсомолка, мол опиум для народа и вообще. Но тут ситуация была несколько своеобразной, Катя понадеялась встретить кого-нибудь вроде киношного Джона Константина, который разом и красиво так изгонит всю нечисть. В общем, с горем-пополам наскребла полторы тысячи, вряд ли в церкви попросят больше, и пошла. Церковь и впрямь имелась, маленькая такая, и тоже давно требующая ремонта.

– Вам кого? – хмуро спросила на входе бабка в чёрном платочке.

Катя прикинула, как звать местного служителя веры она не знала.

– Мне к главному...

– Умрёшь, как раз к нему и попадёшь, жизнерадостно пообещала старуха.

– Мне бы при жизни... Кто тут у вас священник-то?

Бабка трижды перекрестилась, что-то прошептала, потом ответила:

– Отец Игнатий, сиди тут, сейчас позову, – и мышкой шмыгнула куда-то.

Вышеуказанный отец Игнатий как услышал о какой квартире идёт речь, сразу заломил цену в семя тысяч и ещё пятьсот рублей на свечки.

– Дело у вас там серьёзное, свечей надо будет много, – со знанием дела пояснил он, бабка стояла рядом и кивала как китайский болванчик на каждое его слово.

– Отец Игнатий уже раз пять ходил, он знает что говорит, – заверила она.

Катя мысленно прикинула: во-первых, лишних семи тысяч с половиной у неё никак не вытанцовывалось, во-вторых, если отец Игнатий за пять раз не смог помочь, то может надо бы сменить тактику? В общем от услуги сомнительного качества и ещё более сомнительной эффективности она отказалась. А вечером, придя домой, громко заявила, что если ещё раз какая-то зараза возьмёт её вещи то она выставит эту квартиру нет не на продажу, а в аренду толпе строителей из бывших союзных республик. Кто-то под диваном недовольно фыркнул.

– Ты мне ещё пофыркай тут! – Катя пригрозила кулаком в сторону дивана.

Или существо, обитающее в квартире, испытывало личную неприязнь к строителям, или это просто совпало, но с тех пор ключи и другие вещи находились ровно в тех местах, где и были оставлены. Однако, у Кати начались проблемы со сном. То есть засыпала она прекрасно, и спала бы себе до самого звонка будильника, но примерно в полночь её будило ощущение нехватки воздуха. Словно на грудь ей сел толстожопенький ротвейлер, ну или нечто примерно таких же габаритов. И Катя пошла к врачу.

В поликлинике было многолюдно и шумно. Когда ей наконец удалось пробиться в кабинет к терапевту, то там обнаружилась зомби женского пола.

– Здравствуйте, – поздоровались Катюша.

– На что жалуетесь? – печально спросило зомби.

Катя посмотрела и поняла, что мешки под глазами у зомби куда больше, и оба глаза дёргаются, а у Кати всего только левый.

– Вы когда в отпуске были? – уверенно спросила Катя.

Кажется местный поликлинический подвид зомби к такому интересу в свой адрес не привык. Оно изумлённо поморгало, потом подумало:

– Полтора года назад.

– Вам надо в отпуск, – тоном, не терпящим возражения сказала Катя.

– Работы много, – всё же попыталось возразить зомби, – Ковид опят же, диспансеризация...

– Хуяция, сейчас трудовые рекорды ставите, а потом инфаркт в сорок лет? В общем, срочно пишите заявление на отпуск.

– Эм... Надо подумать... А вы на что жалуетесь-то? – существо наконец вспомнило, о том, что врач тут оно.

– Да в общем-то уже и не жалуюсь, – пожала плечами Катя и вышла из кабинета.

Половина дня у неё была свободна, с работы она успела отпроситься, потому что намеревалась провести это время в поликлинике, а идти домой вроде и не хотелось. Вместо этого Катя купила мороженое, какую-то книжку и пошла в сквер, тот самый, на который открывался вид из её окон. Тут и впрямь было хорошо, тихо, птички поют. Катя и не заметила как солнце стремительно стало опускаться к зениту, а небо стало розовато-лиловым.

Дверь в квартиру Катя открыла так, что в подъезде звякнули окна.

– Итак, падла поддиванная, будешь мешать спать, и я приглашу сюда пожить нашего участкового терапевта Тамару Ильиничну. Узнаешь тогда где раки зимуют! Сожрёт за первую же попытку помешать спать, и тебя, и всю твою родню до седьмого колена!

Под диваном что-то нервно зашебуршало.

– Злыыыыдняяя, – ответило из под дивана.

– От злыдни и слышу! – парировала Катя.

Проблема с падающими со стены часами была решена проще: наученная горьким опытом Катя просто пошла в местную лавочку "1000 ненужных мелочей", купила одеколон "Шипр" и от всей души побрызгала под диван. Оттуда мгновенно раздался кашель и чихание.

– А у меня ещё "Русский лес" есть и "Тройной" – для самых несговорчивых, – злорадно сообщила девушка.

Теперь в квартире стало тихо, разве что иногда существо под диваном грустно напевало "Напилася я пьяно", и тяжело вздыхало.

– Ну иди, погуляй, только в десять что бы дома было! – говорила Катя и открывала дверь в подъезд.

После нескольких таких прогулок, местный алкоголик и дебошир дядя Вася, а в быту Василий Иваныч, сантехник из местной управляющей компании, вдруг резко завязал пить. А ещё через пару месяцев вдруг по собственному желанию отремонтировал во дворе столик и скамейки и организовал по пятницам турнир двора по домино, а в воскресеньям по преферансу, правда ставки допускались не больше пятидесяти рублей и максимум трижды за день. Двоечник Никитка с пятого этажа начал лучше учиться и бросил курить, а нахальный мопс Матвей со второго этажа перестал кидаться на прохожих и, говорят, даже отучился грызть обувь.

***

Катюша сидела на диване и смотрела какой-то детективчик, когда вдруг зазвонил сотовый телефон.

– Алло, Екатерина Михайловна. Кто со мной говорит?

В трубке кто-то нервно закашлял.

– Здравствуйте, Екатерина Михайловна. Вас уже вылечили? – спросил смутно знакомый женский голос.

– Спасибо, но я и не болела, – Катерина закинула в рот парочку воздушных зёрнышек поп-корна и ещё пригоршню насыпала на блюдце, стоявшее на полу у её ног. Блюдце тут же исчезло под диваном и что-то там благодарно хрюкнуло.

– Это вас беспокоит бывшая хозяйка квартиры номер семнадцать, той, что вы покупали год назад. Вы знаете, мы так торопились... В общем там в книжном шкафу парочка фотоальбомчиков забыли кажется.

– Ага, – подтвердила Катя, – Не волнуйтесь, я их отложила. Можете приехать и забрать. Только я дома поздно бываю, вы уж в воскресенье приезжайте и заранее предупредите.

Женщина явно обрадовалась:

– А куда приезжать-то? Вы сейчас где живёте?

– Там и живу.

– Хм... Прямо там? Вот просто берёте там и живёте? – кажется, это известие весьма удивило женщину.

– Ну да, там и живу, – подтвердила Катя.

– Хм... Ладно. А вы мне вынести их на улицу сможете? Ну чтобы в квартиру не заходить?

Просьба немного удивила конечно, но Катя постаралась сохранять максимально нейтральный тон.

– Могу даже почтой отправить если хотите.

Собеседница явно обрадовалась и враз повеселевшим голосом продолжила:

– Ой, милочка, была бы премного благодарна. Ты уж отправь, солнышко, я тебе адресок в СМС скину. Напишешь потом сколько с меня за пересылку я тебе и переведу!

Когда разговор закончился, Катя пошла на кухню и поставила чайник.

– Эй, чай будешь?

Под диваном что-то громыхнуло, потом прокашлялось.

– Ааааагааааа, с саааахаааром.

Катя кивнула и пошла доставать чашки, те самые из пластика. Её сосед по квартире был не особо вредным, но, кажется, с хрупкой посудой у него не ладилось. Ну что ж, у каждого свои недостатки, например этажом ниже жила интеллигентная и культурная бабулечка с явной тугоухостью, поэтому по воскресеньям весь подъезд слушал очередную серию "Великолепного века" вместе с Марией Кирилловной. Так что Катя уже даже не ругалась, а сразу разливала чай по двум пластиковым чашкам, добавляла по две ложечки сахара. Одну чашку брала себе, а вторую ставила под диван. Оттуда сразу раздавалось громкое "сюююп" и благодарный вздох.

– Странная она какая-то... И как ты с ней жил?

– Страааннааая... – подтвердило существо из под дивана. Помолчало и добавило: – Нееееервнааааая.

– Ладно, хочешь, купим завтра тортик?

– И лиииимоооончииик, – радостно завыло из под дивана.

– И лимончик, – кивнула Катя и уселась обратно на диван, досматривать фильм, просмотр которого так бесцеремонно прервал телефонный звонок.

Замри на миг и оглянись

Солнце безжалостно светило в глаза, рассыпаясь бликами в весенних лужах. Таня нервно вздохнула и пошарилась в сумочке, где-то там абсолютно точно должны были быть тёмные очки, но как нарочно они не находились. Зато на самом дне нашлась связка ключей на потемневшие от времени кольце. Та самая...

Уже полгода как бабушки не стало, а Таня только сейчас решилась зайти в квартиру. Её бы давно уже выставить на продажу, но каждый раз ей что-то мешало, и не то чтобы её что-то пугало, просто было тяжело, словно кусок сердца вырвали и оставили где-то там. А ведь когда-то маленькая Таня обожала проводить тут время. Бабушка жарила для неё оладьи и варила тягучий кисель с запахом малины. Повертев ключи на пальце, Таня сунула их в карман, чтобы потом не стоять перед подъездом и не искать их в недрах сумки, где, возможно, находиться вход в другое измерение или что-то подобное. По крайней мере иного объяснения тому, что в маленькой сумочке периодически терялись довольно крупные вещи у неё не было.

Двор был одновременно тем самым, из её детских воспоминаний, и совсем другим. Новая детская площадка, радовавшая глаз яркими красками, а Таня помнила другую. Прямо посреди двора стояла старая покосившаяся качель, она отчаянно скрипела, но зато на ней можно было качаться. А рядом была железная горка, краска на ней облупилась, обнажая нижние слои и от этого издалека горка походила на леопарда: на красной краске проступали совершенно синие пятна нижнего и более старого слоя краски. Ещё была ракета, сваренная из металлических труб. На ракету она проходила не больше чем черепаха на тираннозавра, но в целом должна была изображать именно её. А в самом углу стояла стойка для ковров. Почему-то Тане не помнилось чтобы хоть кто-то тут хлопал ковры, но по вечерам внизу на горизонтальных перекладинах сидели старушки, одна из них всегда выходила с маленькой и толстой как тумбочка беленькой собачкой неизвестной породы. И цвели одуванчики... Это сейчас на детских площадках специальные покрытия чтобы дети не повредили ладошки или коленки если вдруг упадут, а тогда если ты упал, то виноват был только ты сам, что не заметил в зарослях золотистых одуванчиков кирпича и запнулся. Да, времена менялись и детские площадки вместе с ними.

А вот дом был всё тем же, обычная старая хрущевка из серого кирпича, сейчас она казалась такой нелепой и смешной, а тогда... Квартира в центре города, это звучало, и не важно, что комнатки узкие, а на кухню с трудом помещались двое, зато своя, отдельная. Таня вздохнула и подошла к подъезду. Прижала магнитный ключ к домофону, дождалась щелчка и вошла.

Раз, два, три... Вот здесь между ступеньками была дыра, а маленькая Таня всё время боялась что из неё выскочит мышка. Но мышка никогда не выскакивал и в этом было даже что-то обидное: может быть мышка специально не хочет показываться Тане? А сейчас дыры нет, её давно заделали. И почему-то стало даже грустно: ни мышки, ни дыры. А между первым и вторым этажами почтовые ящики в два ряда, тёмно-серые, с круглыми дырочками внизу дверцы. Заглянув в них можно было посмотреть не пришли ли газеты. Ящики-то конечно были, но вот совсем не те, их видимо тоже поменяли. Да, всё в этом мире имеет обыкновение стареть.

Поднявшись на второй этаж, девушка повернула ключ в замке и открыла дверь.

– Здравствуй, бабушка...

Жаль, что никто не ответит.

Квартира встретила тишиной и запахом пыли и запустения. Таня сняла ботинки и поставила их на полочку для обуви. Прошла по линолеуму, стёртому до того, что уже и рисунок был не различим. Села на старый диван и закрыла глаза.

***

Шкаф с книгами был старый, растрескавшийся и слегка покосившийся. Девочка сидела на полу перед ним и перебирала корешки книг, старые, в потрёпанных обложках. А у кого были новые? У родителей денег не было не только на книги, но иной раз и на продукты, все одевались на рынке, на картоночке, продуваемой всеми ветрами. Все питались макаронами и жареной картошкой. Книги не относились к числу вещей первой необходимости, и даже второй.

– Что ты там ищешь, Тань?

Девочка отвлекается, поворачивается к бабушке:

– Я книжки посмотрю?

Бабушка не против, чего-чего, а книг у неё хватает. А кому их читать? Пусть девчонка развлекается.

***

Девочка давно уже не Таня, а Татьяна Васильевна. У неё подростает своя дочка, а на обед не жареная картошка, а жульен, греческий салат и чашка капучино. Она встаёт с дивана и выходит на балкон, достаёт сигарету и закуривает. Во дворе под окном притормаживает такси, из него выпархивает молоденькая, вряд ли старше двадцати лет, девочка: каблучки, сумочка на тонком ремешке, короткая курточка. Нет, вернуться назад, туда, где было так легко, где по воскресеньям можно было смотреть "Чип и Дейл", а на Новый год полагался кулёк конфет, она не сможет. И сейчас, глядя на эту молоденькую девочку, так категорически не вписывающуюся в её детские воспоминания, Татьяна в очередной раз поняла, что пытается поймать за хвост свою собственную память.

В кармане зазвонил телефон, женщина достала и посмотрела на дисплей.

– Здравствуй, мам, я тут в бабушкиной квартире... Да, решила вот посмотреть.

Ещё полчаса назад Татьяне казалось, что она никогда и ни за что не сможет продать эту квартиру, ведь тут всё помнит её бабушку и маленькую девочку Таню, но сейчас...

– Да, надо будет забрать кое-какие вещи. Книги я заберу, да все. И книжный шкаф... Ну да, старый, а с чего бы ему быть новым? Его можно отреставрировать. Фотографии, посуду, потом переберём, посмотрим.

Она отключила телефон и снова убрала его в карман. Нет, это не квартира хранит память, квартира здесь вообще не при чём. Это сама Таня хранит память и никуда эта память не денется даже если она продаст эту квартиру.

Женщина вышла, закрыла дверь на ключ и бросила его обратно в сумочку. До остановки троллейбуса отсюда пять минут пешком, но идти туда совсем не хотелось, можно прогуляться по району, дойти до другой остановки, это конечно дольше, но ведь она же никуда не торопиться?

Странно было наблюдать как изменился старый, с детства знакомый район. Вместо маленьких магазинчиков, где надо было стоять в очереди за сметаной и хлебом, сейчас виднелись вывески привычных глазу "Пятёрочек" и "Магнитов". Вместо газетного ларька продавали вейпы, а вместо любимой всей мужской части населения района "Рюмочной" вдруг обнаружилась аптека. Её район, вдруг оказался совсем незнакомым и чужим.

Наверное это было правильно, вот мимо прошли две девочки-школьницы, рюкзаки за плечами, в руках телефоны. Девочки что-то обсуждали, смеялись, показывая что-то друг другу. Теперь это их район и их детство, и Таня тут давно уже лишняя, она как-то и сама не заметила как выросла из этого места как ребёнок вырастает из старого платья. И не было никакого смысла пытаться натянуть его на себя новую.

Ей и впрямь стало легче, она вернулась сюда, чтобы увидеть как тут всё изменилось, чтобы понять и принять то, что она и сама давно уже не та.

– Спасибо, бабуль, – она улыбнулась, посмотрев в небо.

Сейчас она поедет домой, может быть заедет по пути в маленькую кофейню, где подают лучший кофе в этом городе, потом зайдёт в магазин и купит мороженое, дочь его любит. Потом, когда дочь вернётся из школы, они будут есть мороженое, смотреть какой-нибудь фильм, болтать обо всём на свете. Это жизнь и даже если кто-то уходит, то он остаётся в памяти тех, кто жив. А вещи... А вещи есть вещи, они лишь напоминают нам о былом.

А солнце медленно опускалось к горизонту, от чего тени становились длиннее, а воздух прохладнее. Ещё немного и город накроет мягким сумраком весеннего вечера, загорятся многочисленные огни, расцвечивая городские улицы. Таня любила этот город, любила его и тем, какой он был, и тем, какой он стал. И может быть город хоть чуточку любил её, как когда-то любил её бабушку, а ещё раньше кого-то ещё.

Татьяна Васильевна запахнула плащ и пошла в сторону троллейбусной остановки.

Трамвай

Миллион возможностей, миллион вариантов. Она могла встретить любовь всей своей жизни, родить троих детей и быть абсолютно счастливой женщиной. Она могла построить головокружительную карьеру, открыть новый астероид и назвать его в честь любимого актера Киану Ривза. Она могла... Она очень много чего могла, но вместо этого сидела на скамейке как нахохлившийся воробышек и мрачно взирала на окружающих.

Ей нравился не плейбой и филантроп, а вполне себе обычный парень. Звали обычного парня Серёга, он любил философски рассуждать, прогулки под луной и тёмное пиво. С ним было вроде бы и не плохо, спокойно, временами он умел её рассмешить, иногда приносил её любимые конфеты и три стандартных розочки. Обычные отношения, обычная пара, каких сотни тысяч. Но было в этих отношение кое-что неприятное: почему-то Аня постоянно чувствовала себя обязанной ему. Вроде как безродная дворняжка, которую приласкал исключительно из сочувствия и человеколюбия. Не самое приятное ощущение.

– Ты собираешься что-то делать со своей фигурой или как? – словно бы невзначай спросил Серёга. И ладно бы Аня и впрямь имела какие-то серьёзные проблемы, а тут она прямо опешила.

– Серёжа, ты сейчас пошутил?

Однако, кажется, шутить он и не думал.

– У тебя короткие ноги. Нет это конечно не проблема, но тебе не пятнадцать же лет, могла бы давно уже подумать о том, что каблуки визуально удлиняют ноги. Ты же женщина, неужели надо объяснять такие вещи?

Девушка осмотрела свои ноги, ничем выдающимся они не отличались. Самые обычные. Ей в общем-то даже нравились.

– Я не хочу носить обувь на каблуках.

Парень пожал плечами, мол сама решай, моё дело предложить.

– Как хочешь. Но твой стиль одежды оставляет желать лучшего.

Больше к этому разговору они не возвращались. Но маленького и противного червячка где-то глубоко в душе он поселил. Аня смотрела на своего парня и каждый раз вспоминала, что у неё короткие ноги и ей бы носить обувь на каблуках. А потом червячок стал расти. Однажды Серёга как бы невзначай упомянул, что дело женщины подчиняться, в другой раз сказал, что если вдруг Аня забеременеет то это её проблемы. И в один прекрасный день Аня со всей очевидностью поняла, что эти отношения стали напоминать тот самый чемодан без ручки, тащить который неудобно и бессмысленно, а выбросить вроде даже жалко.

А потом она совершенно случайно увидела то, чего видеть не должна была, да, наверное, и не хотела: её милый мальчик Серёга, её философствующий бродяга, как иногда он сам себя называл, самозабвенно целовался на остановке с какой-то девицей. Кстати, девица была на каблуках, хотя ноги у неё и без того были куда длиннее Аниных. Она даже не стала ничего выяснять и выслушивать какие-то объяснения, она подошла, подёргала его за рукав пальто, отвлекая от поцелуя с девицей. Сначала он отмахнулся как от назойливой мухи, мол не видите разве что я занят, а потом, вдруг поняв, что перед ним Аня, как-то смешно и нелепо залепетал:

– Ты сейчас совсем не поняла...

Аня вздохнула и угрюмо сказала:

– Может быть, но знаешь, я не хочу даже пытаться понять.

Она просто переросла эти отношения, как ребёнок перерастает одежду. Ей уже давно было в них слишком тесно, но насколько именно ей тесно, она поняла только сейчас. Но всё равно это было больно.

Аня сидела на скамейке и смотрела буквально в никуда. Серёга позвонил ей только один раз, чтобы сказать, что она дура и истеричка, и спросить когда она заберёт свои вещи. Ей почему-то казалось, что разрыв отношений это долгие разговоры, когда люди обсуждают, проговаривают свои обиды, прежде чем принять решение расстаться, а оказалось, что иногда и разговоров-то никаких нет. Просто потому что сказать друг другу особо-то и нечего. Идти домой, в родительскую квартиру, куда она вернулась после разрыва с Серёгой, как-то не хотелось. Нет, родители были целиком и полностью на её стороне, логично рассудив, что дочь у них вообще-то одна, а Серёга сегодня, вполне может поменяться на Василия Петровича завтра, но стены её родной и любимой комнаты неприятно давили, а десятки каких-то мелочей напоминали о том, что ещё недавно она вроде как состояла в отношениях. И как ей лично казалось – в серьёзных отношениях.

– Иногда, когда кажется, что вот это уже точно конец, на самом деле это только лишь начало.

Аня с удивлением повернулась и обнаружила сидевшую рядом с ней старушку. Надо же, а она ведь и не заметила когда та успела сесть на скамейку.

– Вы это о чём? – с подозрением спросила Аня.

– О тебе. Сидишь с таким видом, с каким на поминки не каждый придёт. Думаешь, что случилось что-то страшное?

Вдруг тяжело вздохнув, Аня сказала:

– С парнем рассталась.

Старушка призадумалась. Потом уточнила:

– Ты его обидела?

– Скорее уж он меня.

– Тогда в чём беда? Ну можно сделать вид, что простила, прожить с ним всю жизнь, и всю жизнь лелеять эту обиду. И на что тогда ты бы потратила эту жизнь? Нет, жизнь она одна, и прожить её с тем, кто делает тебе больно, это как-то не правильно.

– Наверное...

В общем-то Аня и сама всегда так думала. Но думать это одно, а столкнуться это совсем-совсем другое.

– Зря я расклеилась... Это всё погода, дождь, слякоть.

На погоду она тоже портала совершенно зря, для начала осени та была вполне даже ничего. Разве что солнце скрылось в облаках и не собиралось показываться.

– Погода это не беда. Ты, главное, трамвая дождись, – подстегнула ей старушка.

– Какого трамвая? – опешила девушка.

– Какого-какого? Осеннего, – сердито махнула рукой та и ушла, не оглядываясь и не объясняя.

Говорят, что осенью у психов обострение начинается вспомнила Аня. Она в этом не особо разбиралась, но сейчас склонна была верить. Решив, что ждать чего-то дальше не имеет смысла, она запахнула плащ, встала и пошла. Сунула руку в карман, убедилась, что мелких монеток вполне хватает на проезд в трамвае... Странно, но домой ей предстояло ехать как раз таки на трамвае, правда не на каком-то там осеннем, а на самом обычном, двенадцатого маршрута.

Ждать пришлось недолго, глухо звякнув, трамвай выехал из-за поворота и медленно поехал к остановке. Ане на минутку показалось, что он просто очень и очень устал, вот сейчас отвезёт всех пассажиров и поедет отдыхать куда-нибудь в трамвайный дом отдыха. Ерунда конечно, Аня помотала головой и запрыгнула в открывающуюся дверь.

– Вот держится, – торопливо протянула кондуктору монетки на ладошке. Та только покачала головой.

– Едь так, он не обидится.

Немного не понимая, Аня уточнила:

– Прямо вот так? Не оплатив?

– Угу, слышишь как урчит? Ты ему нравишься.

Внутри трамвая что-то и впрямь урчало и клокотало. Аня села на свободное сиденье у окна и почему-то погладила стекло рукой. Оно было тёплое. Наверное нагрелось оттого, что в салоне трамвая тепло, подумала Аня. За окном проплывали улицы, опять начал моросить дождь, а тут было тепло и уютно, девушка даже кажется задремала. В реальность её вернул сиплый голос кондуктора:

– Кто до остановки "Сентябрь", вам сейчас выходить!

Седой мужчина в старенькой курточке и с букетом мелкий белых хризантем, подскочил с сиденья, словно боялся опоздать.

– Не торопись так, успеешь, – подбодрила его кондуктор.

– Я уже чуть не опоздал, надо было ещё тридцать лет назад мне к ней с букетом... Рассказать, объяснить, а я... А я задержался, – виновато объяснил он.

Аня оторопело посмотрела на него, потом на кондуктора, потом снова на него. И осторожно спросила:

– А потом какая остановка?

Все немногочисленные пассажиры разом обернулись, уставившись на неё.

– Потом остановка "Октябрь". Булочки с корицей, какао, прогулки в парке под зонтом, – пояснила кондуктор. Все остальные дружно заливали головами, словно это было что-то само собой разумеющееся.

– А "Ноябрь"? Там что?

Кондуктор подала плечами:

– Там первые заморозки, покрытые инеем сухие палки чертополоха на пустыре, дожди и снег. Какао уже не помогает и люди хватаются за кофе с коньяком, а кто и за глинтвейн. И много-много тумана. Ноябрь мало кто любит, все в октябре в основном выходят.

Аня призадумалась. А зачем ей, собственно, ноябрь? Хотя если подумать...

– Я до "Ноября"! – вдруг радостно объявила она. Окружающие её пассажиры удивлённо, но понимающе закивали.

Аня отвернулась к окну и вдруг увидела как большое и абсолютно жёлтый кленовый лист приклеился к стеклу. Трамвай дёрнулся, сбрасывая его, и поехал дальше.

– Так вот ты какой "осенний трамвай", – тихонько прошептала Аня и снова погладила ладонью стекло. В глубине трамвая что-то фыркнуло.

– Вот я же говорю, что она ему сразу понравилась! – радостно объявила кондуктор и все с ней тут же согласились.

Аня смотрела в окно и думала о том, что дальше всё будет хорошо. А если что, то можно выпить чашечку кофе с коньяком.