Дом детства

Дом детства

Надя

Свет-тень-свет-тень… Будто маятник часов качался и гипнотизировал: через пространство и время я оказалась там, где счастлива. В полусне услышала голос папы. Не открывая глаз, я улыбнулась. Мне будто 9 лет, и мы с родителями летом едем к бабушке на каникулы.

– На-а-адя, – протяжно повторил папа.

Вернуться в эту реальность всё-таки пришлось. Рывком я вынырнула из грёз. За окном автомобиля стремительно оставались позади деревья.

– Передай бутерброды, пожалуйста. До заправки останавливаться не будем.

– Держите, – я сделала родителям по бутерброду с паштетом, провела пальцем по ножу, облизала. – М-м-м, – блаженно потянулась и повернулась к окну. Поля и берёзки постепенно сменялись скалистой местностью и соснами. Деревья приятно и оранжево розовели в лучах солнца. Орнамент из ровных стройных теней ковром ложился под колёса автомобиля. А мы всё летели и летели навстречу долгожданному городку на Онежском озере, туда, где родилась и выросла моя мама, куда школьницей я ездила каждое лето, где жила родня.

Удивительно, но дружила я здесь с четвероюродными сёстрами (если такие бывают). Хотя объяснялось это очень просто. Дедушка с женой и детьми переехал в городе, в котором уже поселились его двоюродные сёстры. Их дети для моей мамы стали троюродными. Дети их детей для меня – четвероюродными. Наши дети будут друг другу уже седьмой водой на киселе.

Помню день, когда я познакомилась с мамиными тётушками и дядюшками. С этой встречи в семейном альбоме остались фотографии. Разглядываешь их и удивляешься: настоящие старики и старушки.

Оценивающе посмотрела на родителей. Сейчас они практически такого же возраста, но на дедушку и бабушку не похожи. Интересно, они более моложавое поколение или дело в том, что у меня с ними разница в возрасте меньше?

Помню квартиру в четыре комнаты: гостиная, бабушкина и дедушкина спальни, бывшая детская. Запах герани и мокрой жирной земли. Такой аромат был даже у чайничка, из которого я их поливала. Удивительные игрушки моей мамы: деревянный кукольный рояль, клавиши которого издавали всамделишные звуки, куколку с нарядами из тысячи тряпочек (плод моей дизайнерской мысли), яркий пластмассовый конструктор из геометрических фигур…

Когда подросла, меня стали оставлять у бабушки на лето.

По утрам на балконе я собирала огурцы, ходила в библиотеку, помогала бабушке на огороде на самом берегу Онежского озера. У неё были только посадки, без дома. Но это полностью компенсировалось изобилием дач у всех родственников, которых мы с бабушкой часто навещали…

От воспоминаний меня отвлек спор родителей: какую кассету поставить в проигрыватель. Традиционно мы брали в дорогу несколько альбомов любимых исполнителей и слушали их по кругу.

– Включи «Марионеток». Давайте споём хором. Мы едем уже 6 часов. И это даже не половина пути. Хочу немного отвлечься.

– Михаил, – мама всегда называла папу полным именем, когда злилась. – Вот как раз тебе не стоит отвлекаться. Ты за рулём.

– Па-а-ап. Давай я тебя сменю, – я, как могла, старалась перевести разговор на другую тему.

– А что, давай! Не зря же на права сдавала!

– Ну, уж нет! – голос мамы повысился. – У неё опыта совсем нет. Куда ей ехать на трассе?

– А что, в городах, что ли, её за руль сажать? Мне бы самому в них не заблудиться. А тут едешь себе по прямой – красота… Хорошо, включай Боярского.

Мама довольно заулыбалась и нажала на play. Одна песня сменялась другой, и я не заметила, как сама начала мурлыкать под нос:

Всё пройдёт: и печаль, и радость. Всё пройдёт, так устроен свет. Всё пройдёт, только верить надо, Что любовь не проходит, нет…

Как же я любила этот город. С каждым годом он расцветал и застраивался: профилакторий, карильоны, ледовый дворец, фонтаны, потом ещё одни карильоны, церковь, летняя сцена, ресторан, молодёжный и торговый центры. Маленький, но красивый, и даже как-то по-европейски ухоженный. Приезжая в очередной раз, мы всегда гадали, чем он нас удивит. Даже ветхие дома и допотопные бараки стояли, принаряжённые кадками с цветами на балкончиках и снаружи окон. Когда проходил очередной дождь, город светился отажением солнца в лужах, заборы казались заново покрашенными.

Карельский край очаровывал меня своей древностью. Однажды мы с папой посетили с экскурсионной группой остров Кижи, затем, уже с мужем, я побывала на Валааме и в парке Рускеала. Деревянные дома без единого гвоздя, церкви и мраморный карьер слились в моей памяти в диковинное сочетание благоговения и восхищения. Закрываю глаза и вижу деревню Кондопога, а в ней деревянную Успенскую церковь прямо на берегу Онеги. 10 августа 2018 года она была полностью уничтожена пожаром. До сих пор жалею, что в то лето так и не доехали до нее, решили: «В другой раз». А через две недели по всем федеральным каналам в новостных программах показывали кадры с обгоревшим остовом. Но есть в этом крае места, которые мы посещаем ежегодно: например, водопад Кивач, где снимались сцены советского фильма «А зори здесь тихие…». Вода и грандиозные, испещренные бороздами скалы, вечные, как сам мир. В этом крае даже в воздухе витает атмосфера первобытности. Не случайно именно здесь были обнаружены одни из самых известных петроглифов страны. Однажды на полках бабушкиной домашней библиотеки я нашла повесть А.М.Линевского «Листы Каменной книги» и с первых страниц полюбила, как родную. До сих пор уверена, что эта история могла произойти только в карельском крае и больше нигде.

Бабушка тоже казалась древней, старше всех, кого я когда-либо знала. Слова у неё были мудрёные: «щи оногдашние» (старые), «тёбря/рёбся» (неряха). А когда она говорила, нижняя челюсть у неё нежно подёргивалась, как пружинка, на которую один раз нажали, и теперь она отскакивает обратно всё медленнее и медленнее, пока совсем не остановится. На голове бабушка носила парик. И это тоже отличало её от всех, кого я знала. По праздникам она надевала рыжий в мелкую кудряшку, а в обычные дни – немного линялый с волнистыми волосами. Раз в год относила их человеку загадочной профессии «постижёр». Ходила она, всегда немного сгорбившись, а на ногах, даже в самые жаркие летние дни, красовались пёстрые шерстяные носки. Казалось, что северный край за столько лет выдул из неё всё тепло, как бывает со старыми прохудившимися избами в морозную пору.

А вот в машине было жарко. Тело ныло, устав сидеть в одном положении. Я с жалостью поглядывала на папу, который сосредоточенно крутил руль и нажимал на педали. Ему было ещё тяжелее.

– Давайте на следующей заправке остановимся. Хоть ноги разомнём.

– Я тоже об этом думал. Бензин заканчивается.

– Да-да, заодно и перекусим, – поддержала нас мама.

А с бабушкой мы каждый день ходили в рыбный магазин или на рынок. Она всегда выбирала самую свежую. Обычно это были окуни, нарядные озерные рыбы. Их оранжевые плавники и хвосты похожи на яркие перья. В водоёме окуни юрко плавают, при виде поплавка поворачиваются к нему боком и внимательно разглядывают. В этот момент они точь-в-точь умные собаки, наклонившие головы при звуках знакомых слов. И даже не верится, что такие мудрецы могут попасться на удочку. Но это неизменно происходит даже у самых неопытных рыбаков. Так окуни оказываются на прилавке, и уже оттуда, заботливо завёрнутые в газету, ныряют в бабушкину авоську.

На кухне творится магия. Широко расставив локти, бабушка чистит рыбу, солит, обваливает в муке и жарит или готовит уху. Именно здесь я научилась есть рыбу и не давиться костями.

Один раз это всё-таки произошло. Было больно и тревожно. Перепробовав все народные способы, мы с родителями съездили в больницу, где врач мультяшно-огромными щипцами вытащил малюсенькую кость из моего горла. Представляю, как это смотрелось со стороны! С тех пор я ела рыбу очень внимательно, тщательно ощупывая языком каждый кусочек, пристально выискивая потенциальную опасность.

От мыслей о еде рот наполнился слюной.

– Мам, пап, давайте, как приедем, сразу купим рыбы. Хочу уху и жареных окушков…

– Да, – мечтательно протянул пап. – Я обеими руками за.

Он, лукаво улыбаясь, сделал вид, что отрывает руки от руля. Мама строго прокомментировала:

– Чем бы дитя ни тешилось,… лишь бы довезло нас до места.

Папа попытался выглядеть обиженным, но надолго его не хватило. Он уморительно сморщил нос и рассмеялся.

…

Прошло ещё несколько часов. Под нежный шёпот воспоминаний я задремала и проснулась от прикосновения маминой руки:

– Подъезжаем…

В великом волнении я жадно приникла к оконному стеклу, чуть ли не расплющила нос, совсем как в детстве. Дорога с трассы уходила вправо и резко вниз под гору. С этого места открывался чудесный вид на город: невысокие дома, деревянные бараки, миниатюрные избушки. Среди этого аутентичного мира как-то нелепо выделялся новострой – здание гостиницы с рестораном на верхнем этаже в виде маяка шапитошной формы и расцветки.

Не с первого раза, но мне всё-таки удалось повернуть ручку, открывающую окно. Я подставила лицо влажному озерному ветру и втянула ноздрями такой родной запах старинных улиц. Мир вокруг, от облаков в вышине и до самых глубоких подземных рек, был пропитан атмосферой бабушкиного дома.

Мы свернули на улицу, где она жила раньше. Вот окна квартиры, выходящие на три стороны света. Из них так удобно ей было наблюдать за моим дядей, когда, набрав полную сумку еды, он уходил на встречу со своими друзьями-алкоголиками. Я поморщилась от этих мыслей: ничто не должно нарушить волшебный флёр дорогого моему сердцу места.

Мы поехали дальше, и только сирень у подъезда, посаженная ещё дедушкой в тот год, когда дом был построен, приветливо мелькнула между зарослями, растущими вдоль дороги.

Автомобиль повернул ещё раз и затормозил у дома, в котором бабушка жила в последнее время. Я моментально выскочила из машины, начала приседать и наклоняться, разминая затёкшую спину.

– Господи, хорошо-то как!

Я огляделась, впитывая и запоминая навек любимые виды. Немного под гору, рядом с последним подъездом, находилось кафе с самыми вкусными десертами в мире.

– Мам, пап, я сбегаю за мороженым и обратно. Вам какое взять?

– Мне не надо, дочь, – неуверенно протянул папа и покосился на маму.

Она молча посмотрела на меня и принялась вытаскивать наши многочисленные пожитки. Завершив путешествие, они оба резко посерьёзнели. Ну и пусть! А я хочу мороженое. Вприпрыжку побежала вниз по улице, наслаждаясь каждым движением мышц. Перед кафе я резко остановилась и стала с жадностью впитывать в себя детали любимого места. Неизвестно, когда смогу оказаться здесь вновь. Хотелось запомнить его в мельчайших подробностях.

Стеклянные окна в пол, как и всегда, были украшены изображениями стаканов с мороженым и коровами. Мелодично прозвенел колокольчик над дверью. Внутри прохлада. Благодать… Над прилавком висели карточки с названиями мороженого в наличии. Заказала самое вкусное на свете «чанки-манки», шоколадно-банановое. Поблагодарила кассира, колокольчик прозвенел вновь, будто прощаясь, – я оказалась снаружи. Медленно-медленно, растягивая удовольствие, я пошла к бабушкиному подъезду. У машины никого нет. Значит, они наверху. Взглянула на окна четвертого этажа: они закрыты, балкон пуст. На домофоне набрала «7».

– Кто?..

Сделала глубокий вдох:

– Это я, мам…

Люба

Я нажала кнопку домофона, впуская Надю, открыла дверь. Взгляд задержался на пятне на лестничной клетке, в голове был кавардак. Столько ещё дел предстоит, столько забот. Дай Бог сил со всем справиться…

Затем я развернулась и ушла в глубь квартиры. Лучше сосредоточусь на том, что нужно сделать именно сейчас: ужин и распаковка чемоданов. Мишка скоро вернётся с продуктами, что-то есть и в холодильнике. На первый вечер хватит.

– Ма-а-ам, ты где?

– На кухне. Пытаюсь сообразить что-нибудь нам на ужин. Поможешь?

– Ага, – протянула дочь совершенно без энтузиазма.

Я мельком взглянула на неё. Всю дорогу она удивляла меня своей излишней восторженностью и даже блаженностью. Так и есть! Эмоциональный подъем прошёл. Теперь она явно хандрит. Плечи опущены, движения машинальны. Глаза – два дула пистолета – смотрят на меня, будто держат под прицелом. Интересно, у меня такой же взгляд? Ну, нет! Нужно взять себя в руки!

– Помой овощи. С тебя салат.

– Да, да. Хорошо, – она явно приободрилась, получив чёткие указания.

И мы начали готовить ужин в полной тишине, лишь под конец, спохватившись, выкрутили громкость на старом советском радио. Сколько себя помню, мама всегда занималась на кухне под звуки какого-нибудь концерта или аудиоспектакля.

Миша вернулся с покупками.

– Кто заказывал жареных окушков? – он торжественно поднял пакет над головой. – Дайте мне пятнадцать минут, и я накормлю вас не хуже бабушки.

– Завтра с самого утра обзвоним родственников, заберём все необходимые документы и что там ещё полагается, – я рассуждала вслух.

– Ого, непривычно от тебя такое слышать. Обычно ты тянешь до последнего, чтобы встретиться с роднёй, – поддела меня Надя.

– Кхм… так тянуть-то сейчас нечего. Поскорее бы со всем справиться и обратно домой.

– Мы тебе завтра поможем, – примирительно поднял руки, будто сдаваясь, Мишка.

…

Ночью мне не спалось: я ворочалась, вздыхала, а потом ушла на балкон. Завернулась в мамин халат, который всегда становился моим, стоило нам приехать, села на табурет, разглядывая пегие облака в вышине. Лето. Белые ночи. Звёзд не видно и в помине, будто ранний вечер. Мне так не хватало этих белых ночей в средней полосе России. Я дома. Да… Хотя, если говорить по совести, мои детские воспоминания остались в другой квартире, той самой, с рыбками над телевизором. Из неё мать, старая, одинокая и замерзающая, переехала сюда, в распашную двушку. Здесь было теснее, но теплее. Хорошая квартира… но НЕ МОЙ ДОМ. Я закрыла глаза, вспоминая длинный коридор и как весело было скользить по гладкому полу в тапочках, как на лыжах. Заедешь в гостиную, а там – декор над квадратным телевизором в виде пластмассовых полупрозрачных рыбок. В воздухе они будто плавали в невидимом аквариуме. В углу гостиной всегда стоял проигрыватель для пластинок. У нас их было много со сказками и песнями. Осторожно достаёшь из упаковки, еле дыша, сдуваешь эфемерные пылинки, ставишь на центральную ось, опускаешь тонарм и вздрагиваешь от ожидаемого, но каждый раз внезапного шипения.

Я не заметила, как задремала, и проснулась уже под утро от боли в спине. Попыталась встать, но лишь охнула и завалилась обратно на сиденье. Медленно-медленно я размяла спину и, скрючившись в три погибели, заковыляла в дом. Дочь спросонья зевнула:

– Ну, совсем как бабушка. Только парика не хватает.

А ведь точно. Она уже много лет ходила именно в такой позе. Горб – не горб, но дальше спина у неё не разгибалась. Сказывался многолетний труд на заводе, а затем в огороде и по хозяйству.

– Не ехидничай, лучше покажи мне свою зарядку для спины, эту «йогу».

Дочь с готовностью соскочила с кровати на ковер и прямо в пижаме начала демонстрировать упражнения.

– Может, тебе онлайн-консультации по йоге начать вести?

– Я ведь только любитель. Мне пока книжного клуба хватает, – Надя пожала плечами.

– У вас ведь сегодня очередная встреча?

– Да, но только вечером. Днём я готова вас во всём поддержать.

– Особая помощь не требуется. Можешь обзвонить родственников, пригласить всех? – притворно-небрежно поинтересовалась я, втайне боясь, что она откажется.

– Ты уверена, что они не будут ждать звонка именно от тебя?

– Тогда мне и за неделю не управиться, – я тихонько засмеялась. – Ничего, пообщаюсь со всеми при встрече.

Надя согласилась – ура!

…

Полдня мы бегали с Мишей по инстанциям: собирали документы, покупали продукты, бронировали зал в ресторане. А когда примчались домой на обед, оказалось, что Надя уже всех обзвонила. Ну что ж, все приготовления закончены.

– Давайте погуляем вместе по любимым местам, дойдем до книжного, – простодушно хитрила дочь. – Засиделась я сегодня дома.

– А давайте, – моментально ответила я и сама же удивилась сказанному. – Мы это заслужили.

Вышли на улицу, и за весь день я впервые осознала, насколько воздух в городе влажный и даже в центре пахнет озером. Подул лёгкий, но в то же время пронизывающий ветер. Я немного поёжилась и торопливо застегнула ветровку: оказывается, я совершенно отвыкла от климата севера. Поравнялись с кафе-мороженым, которое просило о ремонте. Поддались соблазну и купили каждому по рожку «чанки-манки» – это было вкусно до неприличия. Свернули на затенённую деревьями улочку. Эту узкую дорожку с момента основания города люди переходили вальяжно, совсем не торопясь при приближении немногочисленных автомобилей. Меня всегда умиляло, что перекрёстков со светофорами в целом городе было всего два. На центральной улице сразу направились в универмаг. Боже мой! Чуть ли не все отделы в нём были либо закрыты, либо отсутствовали. В тех немногих островках торговли, которые ещё старались держаться на плаву, жизнь теплилась еле-еле.

Бывший кинотеатр стал блошиным рынком, красноречиво являя миру свои заколоченные двери. В исторической части города старинные дома щербато улыбались выбитыми или кое-как заклеенными окнами. Краска на их стенах облупилась настолько, что был виден не один, а сразу несколько старых слоёв. Библиотека оказалась закрытой навсегда. Современная детская площадка, огромная, интересная и совершенно бесплатная, радовавшая своим видом ещё пару лет назад, была демонтирована до основания. Крайне редкие прохожие сплошь оказывались пенсионерами. Люди среднего возраста и молодёжь были кто на даче, а кто и в других городах. Градообразующий завод дышал на ладан: рабочие места сокращались, людей становилось меньше.

– Вон там должен быть мой любимый магазин, – Надя оптимистично указала на здание впереди и сразу ускорилась.

– О, «Мебель», – прочитал Миша и резко замолчал, будто ножом отрезал.

Мне было физически больно смотреть на Надю.

– Да как же! Да что же это? Столько лет. Стоял себе. Любимый магазин. Всегда найдёшь интересную книгу. Я, может быть, только к нему и ехала сюда, – отрывисто выдыхала она слова, а в глазах стояли слёзы.

Я понимала дочь, и потому не произнесла вслух, а проартикулировала одними губами:

– Город умирает…

«Умирает», – все чувства, мысли, страхи соединились в этом ёмком слове. Да, умирает, и ничего с этим не поделать, только и останется, что принять, переболеть и успокоиться.

Погружённая в свои мысли, я не замечала, что остальные тоже идут молча, каждый по-своему принимая новую реальность старого города. Оказалось, что мы свернули и скоро будем у дома моего детства. Там-то всё должно быть по-прежнему, просто обязано быть так, как и раньше. На первом этаже живёт бывшая жена моего брата Вера, к которой в юности я всегда забегала по выходным на чай и задушевные разговоры. Это было удобно и так по-семейному, ведь НАШ ДОМ располагался как раз над её квартирой. Через дорогу находился лицей, в котором учились мои племянники. Во дворе, прямо из подъезда, пройдёшь десять метров и окажешься в детском саду, который посещала уже я. Справа, как помню, милиция и баня. «Самый спокойный двор», – говорил отец и отпускал меня гулять без присмотра с соседской детворой. Да, так в каждом городе нашей страны в то время носились ватаги ребятишек, не имея альтернативы для игр и придумывая целые миры силой всемогущего воображения.

А в бане однажды произошёл забавный случай. Отключили горячую воду. И мы с Надей и Верой пошли туда. Дочке тогда лет шесть было. Выходим, а на улице град. Такой серьёзный, с перепелиное яйцо. Подождали. А он не думает прекращаться, ещё сильнее расходится. А дом вот, рукой подать. И припустили мы до самого подъезда на авось. Бежим, с Верой прикрываем головы руками. Надя же, ответственная за таз, недолго думая, нацепила его на голову и стала похожа на гриб на ножке. Бежим, хохочем. Я даже заулыбалась своим воспоминаниям. Хорошее время было. А вот и двор родной из-за деревьев показался. Вот он дом, стоит, никуда не делся. Я облегченно вздохнула.

– Зайдём к Вере на чай? – предложил муж.

– Тогда сначала в магазин за тортиком.

Наш путь пролегал мимо теперь уже полиции и бани. Что такое? Ни одной вывески, только алкомаркет на этом месте. Зашли в магазин. Пока мы с дочкой торт выбирали, не в меру общительный Миша разговорился с продавщицей.

– Зря он это. Ещё больше расстроимся, – буркнула дочь. И я с ней была согласна.

– Вы только послушайте, что я узнал! – воодушевлённый своей осведомлённостью, он придавливал нас фактами. – Отделение полиции и баня закрыты. Детский сад вообще разобран по кирпичику (мы этого из-за забора не увидели). А в лицее теперь библиотека, та самая, с центральной улицы.

Несколько мучительно долгих секунд мы с дочкой молчали. Затем Надя взорвалась потоком слов:

– Всё! Я умываю руки. Давайте покончим со всеми делами и уедем отсюда. Лучше помнить город таким, какой он был, чем видеть, каким он стал. Мы будто у постели умирающего, которого ничем не можем спасти.

Я промолчала, потому что это было тяжелее, чем я могла вынести.

У подъезда мы немного помялись, но всё-таки с опаской позвонили в квартиру Веры. Нам никто не ответил. Отчаянно расхохотавшись, Надя плюхнулась на скамейку, огляделась:

– Вот ведь нам не везёт… – и резко замолчала.

Мы с Мишей устроились рядом и тоже притихли. Через пару минут дочь осторожно поинтересовалась:

– Мам, это та самая сирень?

– А ведь точно, – подхватил муж. – А цветёт-то как? Красота!

Я с готовностью поддержала безопасную тему:

– И пахнет, словно в детстве. Помню, мама начнёт готовить: на кухне жар. Откроет окна, а там этот запах. Голову кружит. Никак я представить не могла, что её когда-то мой отец посадил. Его уже давно нет, а сирень вот, – я торжественно указала на кусты. – Хорошее время было, детство. Для меня город как будто раздвоился: один там, в прошлом (я его люблю и вспоминаю с трепетом), а другой – сейчас (и его хочется поскорее забыть).

Миша с Надей переглянулись. Она осторожно взяла меня за руку:

– Слушайте, мне в голову пришла гениальная идея! Давайте откопаем от этой сирени пару росточков и увезём с собой. Вы посадите их на даче. Получится, что частичка прошлого всегда будет с нами. Кусты зацветут, и мы вновь услышим этот запах и шум улиц любимого города.

Я ответила более резко, чем хотела:

– Ну нет! Мы не вандалы какие-нибудь, – глаза у дочки потускнели, а плечи опустились. – Правда, Надь, нам выпишут штраф за хулиганство.

– Кто? Кроме пенсионерок, тут больше никого и нет.

– Местные бабушки нас первыми и сдадут, – Миша был удручён, а потому и смех его немного фальшивил.

Вместо вандализма мы отправились домой готовиться к завтрашней встрече с роднёй. Поужинали. Надя провела встречу своего книжного клуба. Легли. Этой ночью я спала без сновидений и утром проснулась полная сил.

Миша с Надей уже были на ногах, а на кухне меня ждал завтрак – проявление их заботы. Я оценила.

…

Собрались и принарядились, сели в машину и поехали мимо знакомых улиц, затем выехали из города. Кажется. За дорогой я совсем не следила: выключилась из происходящего. Будто моргнула – и передо мной уже яма, а в руке – ком земли. Сжимаю его до побелевших костяшек, а ладонь раскрыть не могу. На дне ямы – ромбовидный ящик, в котором лежит моя МАМА. Уже было прощание? Почему я его пропустила? Или была там, но просто не помню?

Сзади меня мягко обняли за плечи. Я, не оборачиваясь, знала, что это Миша. Сбоку тихонько всхлипывала Надя, моя дочь. Я же теперь сирота. От этого было горько.

На поминках близкие и не очень родственники выражали соболезнования, говорили слова поддержки. Я их слушала, но не слышала. Миша с Надей понемногу втянулись в общий разговор, с интересом слушали рассказы о мамином прошлом. А я всё думала: в какие слова можно облечь всю сложность отношений мамы и дочки, все недопонимания и обиды, всю нежность и любовь… И не находила этих слов.

Лишний раз меня старались не трогать, и я была благодарна за эту тактичность.

Поминки подошли к концу. Очередные родственники в последний раз заверили нас в вечной дружбе. Постепенно все разошлись.

Наши вещи собраны. Следующим утром мы уедем домой… Поскорей бы.

…

Утро. В последний раз проверяем, всё ли взяли, садимся на дорожку, загружаемся в машину. Когда проезжаем мимо дома моего детства, я отворачиваюсь, а Надя хватает отца за плечо:

– Остановись, пап!

Вылетает из машины, будто от давления внутри салона, дико озирается, перебегая дорогу, и мчится прямиком туда, куда я так старалась не смотреть.

– Что она хочет сделать, ты не знаешь?

– Не-е-ет, Люб, – протягивает мой муж и добавляет. – Но догадываюсь.

Я же сижу в полном неведении и только растерянно моргаю. Что-то щиплет глаза.

Наконец она возвращается: вся сияет, а в руках у неё миниатюрный саженец – руки в земле, под ногтями грязь. Будто из самого прошлого, протягивает мне растение. Я заворожённо смотрю, трепетно, боясь повредить, принимаю бесценный дар. В машине пахнет землёй и сиренью. Я еду ДОМОЙ — и впервые за много лет дом едет вместе со мной.

Надя смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я улыбаюсь ей — так, как когда-то улыбалась мне мама.