Дом

Глава 1

- Значит так, обход закончили. Экскурсии вести так же будешь. Только смотри, чтоб они тут руками поменьше размахивали, а то разобьют еще что-нибудь, отломают, а здесь все раритет. Сиди потом, докладные да разъяснительные пиши… - Алевтина Сергеевна, женщина слегка за молодость, сняла очки и потерла переносицу. Студенты истфака, коих государство присылало каждый год на летнюю практику, в этот раз совершенно не обнадеживали – одинокая, несуразная, серая мышка, забито озирающаяся на каждый экспонат, не вызывала и капли доверия. – Для удобства, возьми брошюрки, местные, как раз на выходных зазубришь, и в понедельник, к девяти, я тебя жду. Для общего развития можешь в Эрмитаж заглянуть, там для наших бесплатно.

- Спасибо большое, Алевтина Сергеевна. – Женечка, студентка второго курса, аккуратно протянула руки к слегка потрепанным разноцветным буклетикам, на разворотах которых виднелись интерьеры Юсуповского Дворца на Мойке.

- С общежитием разобралась? – Алевтина всунула бумажки в трясущиеся руки-спички и непроизвольно закатила глаза. И как только такое недоразумение в экскурсоводы попало?

- А? Д-да, спасибо большое…

- Ну вот и отлично. В понедельник увидимся. – конец фразы Алевтина бросила уже развернувшись на каблуках, противно скрипнув паркетом.

- Д-до свидания. – пробормотала Женечка и направилась в противоположную сторону, петлять по комнатам и галереям в сторону выхода.

Вечерний Ленинград завораживал девушку. Прибыв в северную столицу из небольшой деревушки под Якутском… Ну как под Якутском – около двух тысяч километров. Но в любом случае, ничего крупнее и ближе все равно не было… Женечка все никак не могла престать удивляться всему этому великолепию огней и витрин, аккуратности парков и скверов, помпезности дворцов, площадей и храмов, суетности людей. Вечный водоворот жизни, который, казалось, не замирал даже ночью.

Перейдя Грибоедовский канал, по Львиному мосту, Женечка вскоре наткнулась на хвост очереди к небольшому магазинчику.

- Простите, - девушка обратилась к полному мужчине в забавной шляпе, - Не знаете, что дают?

- А не все ли равно? – с ответом Женечка не нашлась и лишь слегка улыбнулась.

Оказалось, что давали гречку. Килограмм в одни руки. Отказываться от того, что выдавалось диабетикам, да по талонам, даже не смотря на то, что старая стипендия уже практически кончилась, а новая еще и не думала начинаться, было верхом глупости. Так что, скрепя сердце, Женечка решила устроить себе «царский» ужин и взяла сверху пару яиц, кисельный брикетик, да банку кильки в томате. Ну и булку, разумеется, куда же без нее.

То, что в городе, пережившем блокаду, к хлебу относятся по-особенному, девушка поняла сразу по приезде. И с тех самых пор лишь все больше убеждалась в правильности такого отношения. Ведь с хлебом, даже самое простое, пресное и пустое блюдо, получалось сытным и каким-то целым, что ли…

Тяжело вздохнув, и еще раз прикинув, от чего в ближайшую неделю придется отказаться, или у кого удастся занять несколько рублей, Женечка вытащила кошелек. В конце концов, не каждый день выходишь на первую работу в своей жизни!

- Здрасти, баб Нюр! – приветливо улыбнулась Женя угрюмой вахтерше на входе. Та пробурчала в ответ что-то нечленораздельное и продолжила тихонько перестукивать спицами.

Само общежитие было… Было. В целом, Женечке уже этого хватало за глаза. Привыкшая к жизни в сибирской глуши, где воду таскали из колодца, а дом отапливали дровами, газовая плита и умывальник на этаже, приводили девушку в восторг всякий раз, как она ими пользовалась. Но главным шиком, северной столицы, и общежития, безусловно, являлась личная комната, на одну, ничего для этого не сделавшую, Женечку!

Кровать, тумбочка, шкаф, стул, зеркало и даже окно! Разве можно мечтать о чем-то большем?

Да еще и здание с историей – до революции построили! А в годы войны, на этом самом месте, а возможно и в этой самой комнате, располагались не то казармы, не то госпиталь, а может быть и то и другое сразу. И от чувства некой причастности к великим защитникам и войнам прошлого, Женечку натуральным образом периодически потряхивало.

Отварив гречку с яйцами и залив все это сверху консервой, девушка уселась в своей комнате перед окошком, выходящим в колодец, и принялась с наслаждением уплетать свой праздничный ужин, прихлебывая воду в прикуску с киселем.

Единственное, что огорчало, так это то, что папа так и не дожил до того момента, когда Женечкой можно было бы по праву гордиться. А уж если она смогла позволить себе ТАКОЙ ужин, то гордиться здесь было чем.

Нет, где-то на краю сознания, конечно, маячила мысль, что ужин выглядит слишком буржуазно для молодой коммунистки, но Женечка всеми силами отгоняла эти мысли, прося прощения у фотографии Ленина на тумбочке.

Выходные пролетели незаметно. Зубрежка брошюр, репетиция перед зеркалом… В историю Женечка подалась с одной единственной целью – изучить историю партии и увековечить ее. Но было в описаниях гостиных, картин и украшений Дворца, что-то такое эфемерно привлекательное, завораживающее. Что заставляло девушку перечитывать страницу, за страницей, раз за разом, пока те не отпечатывались на подкорке.

- Евгения, ну где вас носит!? Открываемся через пятнадцать минут! – Алевтина Сергеевна грозно сверкнула очками и, не став выслушивать сбивчивые объяснения про будильник, потащила Женю в подсобку переодеваться. – До обеда, погуляешь здесь, посмотришь, как другие экскурсии проводят, за залами приглядишь, на вопросы поотвечаешь. Там обычно ничего интересного спросить не могут, только рты все открывают, на золото и шелка засматриваясь, ну а потом сама пару групп проведешь, и хватит с тебя на сегодня.

Сама Женечка тоже, с радостью бы, ходила с открытым ртом и засыпала всех глупыми вопросами, ибо представить, что в этом музее кто-то мог когда-то жить, сибирячка просто не могла.

Девушка старалась лишний раз не включать одиноко свисавшую с потолка лампочку в своей комнате, да с упоением осматривала стены, с облупившейся краской, ища забавные и замысловатее узоры перед сном. А здесь: паркет из мореного дуба, двери в позолоте, люстры на сотни ламп, потолочная лепнина и роспись, сплошь покрытые изразцами камины и мебель итальянских мастеров, на которую смотреть то было боязно, не то что сидеть или как-то пользовать.

На первое экскурсионное время желающих набралось чуть больше, чем ноль – пара школьников, которых, как поняла Женя, просвещаться историей своего города выпнули родители. Так что, девушка, прицепившись к экскурсионной группе, как банный лист, прослушала весь отведенный час, судорожно стараясь запомнить, как идти, где останавливаться и с какой интонацией декламировать о праздной жизни угнетателей и эксплуататоров.

Второй проход и вовсе остался без посетителей, так что Женечка лишь бесцельно шаталась по залам аккуратно разглядывая все через стекла и заградительные веревочки. Вышла было в прилежащий парк, да тут же поежилась от набежавшего ветра и поспешила скрыться во Дворце…

И вот, наконец, на последнюю до обеда экскурсию, которую Женечка добросовестно собиралась пройти со всеми, смог набраться народ: хихикающая стайка студенток швейного техникума, пришедших посмотреть на ткани, обивку и рисунки, пожилая пара, напоминающая девушке своих профессоров с кафедры, и два, одинаково неприметных с лица молодых человека, в неброских серых костюмчиках.

В последний момент, когда, группа уже практически стартовала, в фойе вплыла, а никаким другим словом описать всю ту плавность и грацию движений у Женечки не получалось, пожилая дама. Строгое, плотное белое платье в пол, жемчужные бусы, на тонкой длинной шее, плавно покачивающиеся в такт движениям, тонкая шелковая шаль, заколотая странной булавкой, седые волосы, стянутые в высокой пучок и глубокие серебристые глаза, цепко выхватывающие всех присутствующих.

Что именно с этой женщиной не так, Женечка сказать не могла, но отчетливо ощутила себя лишней и ненужной, за те секунды, что взгляд дамы задержался на ней.

- Гражданочка, – экскурсовод, слегка экстравагантная дама в цветастом платье, поняв, что все смотрят не на нее, и она уже не главный экспонат, недовольно дернула губой. – Вы на экскурсию? Мы никого ждать не будем.

- Excusez-moi une minute[1]. – слегка улыбнулась женщина и направилась к кассам.

Что именно сказала дама, Женечка, разумеется, не поняла. Вот только было в этой улыбке, что-то такое, грустно и тоскливое, от чего девушка непроизвольно вздрогнула.

- Понаберут тут всяких шпиёнов иностранных… - пробурчала экскурсовод. – Внимание! Проходим! Не стесняемся! Нас догонят, если захотят. И так, сейчас мы находимся в малой прихожей…

Дальше Женя слушала уже в пол уха. То и дело косясь на неспешно плывущую даму. Старухой или даже бабулей, назвать ее язык не поворачивался. Слишком прямая спина и шея. Слишком правильные черты лица. Слишком плавные движения. Слишком грустная улыбка, застывшая на губах и слишком отстранённо-блуждающий взгляд. Все в женщине было слишком, и при том, все в ней чувствовалось настолько естественным и правильным, что от этого становилось действительно страшно.

Нет, определённо, так себя вести и выглядеть добропорядочный гражданин не может! И чем дольше шла экскурсия, тем больше в этом уверялась Женечка.

Дама скользила за группой с приличным отставанием, совершенно не вслушиваясь в слова экскурсовода, замирала посреди залов и проходов, могла стоять с закрытыми глазами несколько минут, к чему-то прислушиваясь, преступала порожки и ступеньки, будто находилась у себя дома и прекрасно зная где и что находится!

- На портрете вы можете наблюдать последних владельцев Дворца, перед его национализацией – князь Феликс Юсупов, слева, и княжна императорской крови Ирина Александровна, справа соответственно. Сбежавшие от справедливого суда в девятнадцатом году, в числе других Романовых, находящихся в тот момент в Крыму…

Женечка внимательно смотрела на все так же грустно улыбающуюся женщину. Сам портрет и историю об опальных князьях она уже видела и слышала, как минимум два раза, да и в буклетике информации об этом было предостаточно. Сейчас женщина вглядывалась в лицо прилизанного князя, в излишне вычурном костюме и… Плакала?

Женя отчетливо углядела как несколько капель скатились по сухим, морщинистым щекам, перед тем как дама отвернулась и скользнула к дверному косяку детской, чтобы…

- Руками ничего не трогаем! – экскурсовод, резко прерываясь с рассказа, обожгла странную даму, взглядом. – Не у себя дома, гражданочка! Это все государственные экспонаты. Вы их попортите, а нам потом ответственность нести!

Предупредить Женечка не успела, и тонкие, длинные пальцы женщины, уже во всю скользившие по панели из светлого орешника, с едва заметными зазубринками, как будто отмечающими чей-то рост, дернулись и с явной неохотой, оторвались от стены.

- Hum… Excusez-moi, chère[2]. – горько усмехнулась дама.

Французский – наконец определила Женечка. Как-то раз, один из профессоров, зачитывал что-то на этом странном, картавом языке.

После, у странной и подозрительной дамы, было еще несколько поползновений, на музейные экспонаты, которые Женечка старалась незаметно одернуть, сердито шикая или фыркая и назидательно дергая подбородком. Пока, в одной из галерей, проходящих вдоль парка, эта самая дама просто не растворилась в воздухе.

А поскольку экскурсия вот-вот должна была закончится, Женечка решила, что оставлять непонятную даму внутри Дворца будет верхом глупости.

Аккуратно отстав, и пройдя несколько застеклённых арочных проемов, девушка нашла, что требовалось – небольшая, слегка приоткрытая дверка на террасу в сад.

Дама сидела на потертом плетёном стуле, задумчиво рассматривая парк и держа в руках сигарету на длинной палочке:

- Jecrois que je me suis fait attraper[3]? – наклонила голову женщина и внимательно посмотрела на Женечку.

- Н-не знаю, что Вы говорите, но у нас не курят! – перейдя на универсальный интернациональный язык – громко сказать, что нужно, на том языке, который знаешь – девушка серьезно и выжидающе посмотрела на даму.

- Простите старушке маленькую слабость, - улыбнулась дама. – И можете не кричать, я прекрасно понимаю русский. – говорила женщина с легким акцентом и еле заметной хрипотцой в голосе. – Я не задержусь здесь дольше, чем положено, не беспокойтесь.

- Но Вам вообще сюда нельзя, эта закрытая территория. Не для посетителей музея! – на пылкую тираду Женечки, «старушка» лишь усмехнулась и сделал глубокую затяжку.

- В прошлый раз, мы сидели здесь с бабушкой. Ира тогда только родилась, и она пришла нее взглянуть. – не обращая внимания на возмущенно открывшую рот Женечку, дама уперла невидящий взгляд куда-то в парк. – Мы с Фелей очень ждали ее. Notre bébé[4]. Такая маленькая, и… Хм… – вновь улыбнулась женщина. – Такая громкая.

- Не знаю Ваших бабушек, Ир и Фелей, - на последнем имени Женечка запнулась, не зная, что это вообще за зверь такой. – Но Вам точно нельзя здесь находится!

- Здесь – это где? – женщина очень внимательно посмотрела на Женечку, от чего у той по спине пробежали целые табуны мурашек. – Мне нельзя быть в доме, который у меня отняли? Или в стране, из которой меня выгнали? Да и бабушку Вы мою не можете не знать – Мария Федоровна Романова, урожденная Глюксбургская.

Очередное возмущение, которое Женечка подготовила, запнулось еще до того, как родиться. Если «Глюксбургская» - говорило не слишком много, то вот «Романова»… Моторчик в голове студентки вышел на предельные обороты: «мой дом», «страна из которой выгнали», бабушка императорской фамилии, чем могли похвастать далеко не все.

- П-простите, а Вас…?

- Ирина Александровна Романова, княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон. А Вы, милочка?

-Ж-ж-женя… - стушевалась Женечка. Все же, смотреть на портреты угнетателей и общаться с ними в живую… Ощущалось весьма по-разному. – Н-но как же это… Вы ведь того…?

- Эмигрировала. Да вот, на старости лет, захотелось взглянуть, как живет народ-победитель. И стоило ли оно всех тех потерь и боли, что принесли красные.

- Конечно стоило! Мы скинули ярмо рабов, вздохнули полной грудью и вот-вот построим коммунизм! – если сама княгиня вызывала у Женечки смешанные чувства, то вот ее намеки и уколы в сторону партии, девушка игнорировать никак не могла. – Мы забрали себе то, что было нашим по праву! Для вас рабочий – всего лишь инструмент! Для нас – он личность! Вы…

- Скажите, Женечка, Вы же не из Петрограда? – пламенная речь без броневичка на княгиню должного эффекта не возымела. – Урал? Дальше?

- Якутск! – даже с некоторой гордостью в голосе откликнулась Женя. – Великий город золото и алмаза добытчиков! Да наши шахтеры…

- Да, да, работают в три смены, во имя партии. Я слышала – красивая сказка. По просьбам трудящихся, так сказать. – княгиня сделал еще одну глубокую затяжку, добивая тонкую папироску. – Ну а в Якутск как попали?

- Это! Ну… - Женя шмыгнула носом. Тема попадания в Якутск была… Сложной. А тут, еще перед этой империалисткой, имперкой… Перед этой в общем вот, отчитываться нужно. Нет уж, дудки! Девушка вскинула голову и взглянула княгине прямо в глаза. – Отца сослали. По ошибке! Он инженером был. Но если бы, то письмо до товарища Сталина дошло…

- Pauvreenfant naïf[5]… - княгиня сокрушенно покачала головой. – Женечка, Вы никогда не задумывались, почему вокруг самого лучшего царя, всегда самые ужасные бояре?

- Вы что такое сказать пытаетесь!? Напраслину на партию наводите? Или может быть на самого товарища Сталина!? – в ужасе отшатнулась от княгини девушка.

- Я ничего не говорю. Это Вы, милочка, уже сами додумываете. – отвела взгляд Юсупова. – Моя теща… Mon Dieu, ça a l'air horrible[6]… Зинаида Николаевна, ежегодно тратила на благотворительность и содержание приютов, едва ли меньше, чем ваш союз тратит на оборонку. А это единственное, на что он тратит деньги. – усмехнулась княгиня. – А во время русско-японской войны, все наши усадьбы и имения превратились в госпитали и реабилитационные центры, для простых солдат и офицеров, которых доставляли, содержали и выхаживали, совершенно бесплатно. Так что вот она – я – кровожадная угнетательница. Ска́жите, чем я перед Вами провинилась?

- А как же казнь Декабристов, Народовольцев? Давка на Ходынке? Кровавое воскресенье!? – вот так вот взять, и сразу обвинить старушку с не сходящей грустной улыбкой, у Женечки почему-то не выходило, но и не обвинить княгиню было невможно. Она ж – княгиня!

- Давайте вернемся к Декабристам, когда Вы прочтете их… Конституции. – последнее слово Юсупова выделили особенно. – О убийцах и террористах я и вовсе говорить не хочу. Подорвать царя освободителя… Столь альтернативно одаренных нужно еще поискать. – княгиня покрутила рукой в воздухе. – Ходынка и воскресенье… Это, безусловно, трагедии, которых, порой, невозможно избежать. Точно так же, как и ваша Новочеркасская. Но лично я, никого не давила и не стреляла.

Женя совершенно не поняла, про какую такую Новочеркасскую трагедию рассказывает княгиня, да и в целом ответ вышел каким-то куцым. Значит, оставалось только додавить!

- Вот видите! Вы даже не понимаете, почему кровавого тирана необходимо было отстранить…

- Отстранить! Incroyablement[7]... – княгиня вспыхнула, но тут же потухла и как-то осунулась. – Скажите, мне, Женечка, у Вас есть брат или сестра?

В очередной раз вопрос княгини сбил Женю с толка и верной партии мысли:

- Да, есть, Коля и Катя, - теперь уже пришел черед Жени улыбаться. – Младшенькие.

- А теперь представьте, что их всех ставят к стенке: братьев, сестер, мать, отца, дядю и тетю, всех – и расстреливают на твоих глазах… - княгиня говорила очень тихо, не меняя выражения лица, и лишь слезы в уголках глаз, выдавали настоящие эмоции женщины. – Убивают просто так, без суда и следствия, за компанию, для профилактики, за грехи одного человека. Убивают, а после заставляют преклоняться перед убийцей. – глаза полные боли, отчаяния и непонимания уперлись в Женю. – Дворцы, усадьбы, замки – пыль, не стоящая ничего. Что вам сделали Ольга с Татьяной? Маша? Настя? – Юсупова отвернулась, не удержав слезы и бесстрастность голоса. – За каждого из тех, кого расстреляли красные, я бы не задумываясь отдала все свои земли, титулы и деньги. Лишь бы они были живы… - последние слова княгиня буквально прошептала, после чего закрыла лицо руками и несколько раз вздрогнула.

Женечка же буквально не понимала, что происходит. Ощущения были как когда-то после падения с дерева, головой вниз – полная прострация и совершенное не понимание того, что делать и куда бежать.

Революция и победа над белой заразой казалась такой светлой и правильной. Закономерный конец всякого кровавого тирана, с «сопутствующими» потерями, но Катя, Коля… Лица самых родных и любимых существ на Земле встали перед глазами Женечки, и в глубине души что-то дрогнуло. Женя поняла, что плачет. Это было странно, но… Правильно?

Понять свои чувства и отношение к этим чувствам, Женечка толком не успела. Живот, кормленный последний раз вчера вечером, заурчал, оповещая хозяйку о наступившем времени обеда.

Неожиданно, что-то легкое и невесомое, укрыло плечи девушки, а длинные и слегка влажные от слез пальцы, застегнули брошь на груди.

- Тогда тоже было прохладно. И бабушка зацепила этой брошкой пеленки Иришки, чтобы не замерзла. – княгиня, аккуратно расправила шелк на плечах девушки, отстранилась и перекрестила. После чего хмыкнула и развернулась.

- П-постойте, - торопливо дернулась Женя. – Я не могу это взять, лучше вон этой Иришке Вашей передайте.

- Она умерла, - не оборачиваясь ответила княгиня. – И Феликс умер. Никого больше не осталось. Вы победили, поздравляю…

- Н-но… - Женя правда не понимала, что ей со всем этим делать.

- Носи, выкинь, продай – хоть поешь нормально – теперь это твое. – княгиня бросила последний взгляд на девушку, и скрылась внутри Дворца.

Когда Женя вышла из ступора и заскочила в тепло, галерея была совершенно пуста.

***

- КГБ, капитан Молодецкий, - неприметный с лица мужчина в простом сером костюме, звучно хлопнул удостоверением перед носом Женечки. Поймав последнюю в весьма пикантной ситуации – чистки зубов перед сном. – Евгения Стрелецкая сорок шестого года рождения?

- Д-да… - побледневшая Женечка выронила щетку и рук.

- Ваша безделушка? – капитан вытащил из-за пазухи увесистую брошь, усыпанную бриллиантами и горным хрусталем.

- Н-нет? – прошептала девушка.

- Ну как нет? – натурально удивился Молодецкий. – Третьего дня, некто, назвавшийся Евгенией Стрелецкой, обратился к товарищу Фридману, с целью сбыта драгоценностей, предположительно некогда принадлежащих императорской семье, а ныне государству, то есть нам. – осклабился капитан. – Собирайтесь гражданочка. Поедем оформляться.

- Н-но…

- Без, но. – для пущей надёжности, капитан отщелкнул крышку кобуры.

***

- Ну десять лет, это ты конечно сильно. – Семенов, покосился на своего безликого коллегу.

- Да там реальные императорские драгоценности. И план закрыли. Да и Стрелецкая эта… Отец то у нее из таких же ссыльных – враг народа, во!

- Так оправдали вроде ж, нет?

- Сегодня оправдали, завтра разоправдают. Ты же прекрасно знаешь, как у нас тут все делается. – Молодецкий похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

- На вот, французские. – Семенов протянул пачку. – Пока эту «княжну» смотрел в ФРГ урвал.

- И что, она прям реально, из этих, - Молодецкий ткнул пальцем вверх, попутно пытаясь раскурить буржуйские папиросы.

- Да фиг ее поймет. В паспорте вроде как Юсупова, но вон у нас в третьем Меньшиков сидит. – оба хмыкнули.

- А чего ее брать не стал?

- Смысл? Француженка – все равно бы высылать пришлось. А так и мороки меньше и бумаг.

- Мда уж… Устроили понимаешь «оттепель» - лезет всякая шушера.

- И не говори…

***

- Лицом к стене, руки за спиной, так чтоб я видел! – конвоир, позвякивая ключами шел от камеры к камере, открывая небольшие купе вагона-обезьянника. – Выходим, по одной. Конечная! Обратный лет так через цать подойдет. – ухмыльнулся двухметровый детина.

Женечка аккуратно спрыгнула на платформу, прямо в руки двум молодцам с автоматами на перевес.

- Ну здравствуй, Якутск. Вот я и дома…

***

Императрица Мария Федоровна с дочерью Ксенией Александровной, внучкой Ириной Александровной и новорожденной правнучкой Ириной Феликсовной. Предположительно Юсуповский Дворец на Мойке. Лето 1915.

В 1919 году Ирина, в числе других Романовых, находившихся в то время в Крыму, была вывезена в Великобританию на специально посланном для этой цели британском линкоре «Мальборо». Впоследствии переехала во Францию. Ирина и Феликс обосновались и до конца жизни жили в Париже.

Умерла через 3 года после смерти мужа, 26 февраля 1970 года в возрасте 74 лет. Её похоронили в могиле матери Феликса — Зинаиды Юсуповой на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, так как денег ещё на одно место на кладбище не нашлось.

Ирина Феликсовна Скончалась 30 августа 1983 года в возрасте 68 лет, в городе Кормей-ан-Паризи (Франция). Похоронена в Париже на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в одной могиле с родителями и мужем.

У Ирины Феликсовны, есть дочь и внуки.

Советскую Россию княжеский род ни разу не посещал.

***

[1] Прошу прощения, одну минуту.

[2] Хм… Прошу прощения, уважаемая.

[3] Кажется, я попалась?

[4]Наша крошка.

[5]Бедное, наивное дитя…

[6]Боже, как же это ужасно звучит.

[7]Немыслимо…