Долгие ночи

Глава 1

Старик сидел у берега, опустив свои белые ноги в холодную по-осеннему воду. Закатанные штанины выглядели теперь куда лучше: не было видно оборванных краев. В руке старик покачивал растрепанную книгу: скорее всего, сборник стихов. Лица я не видел, но представлял: он смотрит на почти севшее солнце. Все смотрят на него. Сверху крикнула чайка. Я оглянулся — она летела вдоль берега с ещё несколькими поменьше, вероятно, детьми, и совершенно не интересовалась закатом — должно быть, вверху всё выглядит иначе.

Я смотрел на небо — непостоянное и неизменное. Когда-то мы гуляли в парке, и жёлтый воздушный шарик ускользнул вверх, стоило мне забыть о нём на минутку. Почему-то я не плакал, только смотрел на уменьшающуюся точку, пока она наконец не пропала. Отец говорил что-то очень смешное, и мама смеялась. Тогда небо было безоблачным и очень синим, и солнце светило ярко, окутывало нас жарой. За то, что я не плакал, мне купили мороженое.

Я вздохнул и обернулся: солнце почти исчезло и было вроде искры на волне. Лучи мчались от неба к воде и прыгали по волнам, словно плоские камешки. Однажды Слава показал мне, как надо их кидать, но у меня так ничего и не вышло. Всегда лучше смотреть.

Я встал и огляделся, отыскивая старика, но его нигде не было. За ту минуту он скрылся. Я прохаживался вдоль берега, и через некоторое время солнце совсем село, и дневные цвета высохли, будто бутоны в сухой каменной чаше. Кажется, хризантемы. Ветер колышет их, и они тихо шуршат. Почему я их вспоминаю? Видел такие где-то. Где?

***

Огонь спички, словно кошачий глаз, выглянул вдруг из-за дерева, осветив человека с сигаретой. Я шёл мимо и не разглядел лица и, вероятно, поэтому представлял в голове неувиденное. У того человека, несомненно, должен быть нос — крючковатый и тонкий, никаких усов или бороды и острые скулы. Ещё у него должны быть глаза, но их я представить не сумел, как ни старался. Они ускользали от меня точно мелкие рыбёшки из рук, и это одно я могу сказать: они были мелкие. Фонарь впереди задрожал. Я резко обернулся — человек стоял ко мне спиной и выпускал дым в окружающее молчание. Двигаясь дальше, я пнул камушек, и он, отскочив от поребрика, покатился к морю, но замер посреди дороги. Медленно подняв его, я отвёл руку и зашвырнул далеко от берега. Следа на воде не появилось.

Человек с сигаретой остался далеко позади, и дорога продолжала медленно поворачивать, повинуясь изгибу берега, точно провода ветру. Я помотал головой — снова всякая глупость лезет куда не следует — и резко свернул на тропинку, которая между деревьев вела к детской площадке, уже опустевшей. Только рядом на спортивных горках каталось на велосипедах несколько подростков, то и дело кричавших друг другу всякую несусветицу.

Я направился к качелям, но замедлил шаг — на одной из двух сидела фигура. Фигура была несомненно женская: длинные волосы, тёмное пальто, скрещённые ноги, опущенная голова. Не желая мешать, я не сел рядом, но устроился на скамейке, не теряя при этом женщину из виду. Тишина опустилась, и в ней я думал, думал о доме. Теперь такой далекий, его тепло, однако, отыскивалось везде, в том числе в записной книжке: я начал вести дневник. Не бог весть что, но приятно знать, что прошлое не заканчивается на позавчера и его можно листать, как опадающие кленовые листья, его можно потрогать, с ним можно говорить. Как всё пусто.

Вдруг я замер, словно олень, попавший в свет фонаря. Некоторое время пытался понять, что изменилось, но всё вокруг: подростки на велосипедах, беззвёздное небо и редкие крики чаек вдали — осталось неизменным, и тут я увидел: женщина смотрела на меня. Её лицо под фонарём светилось, точно найденная в ящике старая фотография, желтеющая из-за пыльного стекла. Я медленно встал и пошёл к женщине.

— Вы не против? — спросил я, чтобы как-то заговорить, и присел на качели.

Она улыбнулась и отвела волосы с той стороны, где я сел.

— Конечно, сидите сколько хотите, — она слегка качнулась и улыбнулась, как улыбается всякий, кто придумал шутку без намерения её рассказать. На спортплощадке кто-то рухнул с велосипеда и громко завопил, что сразу подхватили остальные. Всё ещё за спиной.

— Тогда, действительно, посижу, — я слегка покосился назад, но, поняв, что ничего серьёзного не произошло, взглянул, наконец, в глаза незнакомки.

Чем ниже спускаешься под воду, тем сильнее она давит на тебя — это знает каждый. Нырнёшь слишком глубоко — пропадёшь. Но, оказавшись вдруг на дне реки, я не почувствовал ничего, вернее, почувствовал лёгкость, которой не знал раньше. Я видел. Её глаза, в чём-то очень примечательные, не были отличны от прочих размером, цветом или расстоянием между ними. Скорее, они заворажили тем, что смогли отразить ночь: тёмную только от отсутствия солнца, а в самом деле светлую — надо только вглядеться.

— Знаете, сегодня день смерти Шопена, кажется, 170 лет, — услышал я и вынырнул в осенний воздух.

— И если вслушаетесь, то можно услышать… — женщина замерла с поднятой рукой.

— Вальс, ноктюрн? — спросил я и умолк: женщина сложила пальцы, будто стараясь поймать ночного мотылька.

— Нет, — продолжила она чуть позже. — Можно услышать… — она закрыла глаза и промолчала. — Как касаются клавиш его пальцы. Женщина замолчала. Я сидел рядом и смотрел в её закрытые глаза. Сзади раздавались крики и смех, фонарь изредка подрагивал. Чайки улетели — давно.

Глава 2

Глава 2

За спиной звякнули стаканы, значит, она сама их нашла. В гостиной было не очень темно: светил фонарь, и я отодвинул цветок, чтобы приоткрыть окно, но только обхватил ручку, опёрся на неё. Холодная, как и пол. Внизу двумя рядами стояли машины и недавно посаженные деревья, кажется, осины. Может, берёзы? Маленькие, они такие похожие. Хотя, может, стоит чаще на них смотреть?

Я зашёл на кухню. Женщина возилась с чайником, тёрла его. Два стакана стояли рядом на пустом столе, как пингвины в Антарктиде. Я сел, потирая плечи, отодвинул один от другого и обхватил его, будто в него уже налили кипяток.

— Подождите чуть-чуть, сейчас быстро вскипит, — женщина отбросила назад волосы и продемонстрировала оттёртый от налёта чайник. Я кивнул.

— Всё равно не мой, какая разница, — вздохнув, я поднялся за пакетиками.

— Это ничего, зато красивым стал, — женщина погладила чайник и, наполнив его водой, поставила на плиту.

Опустив пакетики в стаканы, я присел напротив уже сидящей незнакомки. Будучи здесь впервые, она, казалось, чувствует себя как дома, я — нет. Чайник мерно гудел сбоку, и в кухне стоял холод: отопления ещё не было. Только на скатерти резвились кролики на лугу.

— Хочешь, свечку зажжём? Есть большая, — я взглянул на женщину.

Она улыбнулась.

— Давайте, тогда и согреемся.

Она проследила, наклонив голову, как я сходил к шкафу и достал свечу в форме старинной чашки на высоких тонких ножках. Свеча долго стояла без дела, по крайней мере, при мне: прежние жильцы забыли её, или, может, она была здесь и раньше?

— Вот, зажги, пожалуйста, а то я всё время ломаю кучу.

— Минутку, — женщина взяла у меня спички, аккуратно достала одну, зажала коробок и чиркнула: появился свет. Поднеся огонь к свече, она подождала, пока та загорится, и ловко затушила спичку, дым змейкой поплыл вверх.

— Ловко, — я тут же протянул руки над огнём.

— Пожалуйста, — женщина чуть отодвинулась, явно не торопясь занять моё место, — только не обожгитесь.

— А вы?

— Не стоит, мне и так тепло, и чайник почти вскипел.

Действительно, раздался свист, и женщина подхватила тряпкой чайник, разлила кипяток по стаканам столько, сколько нужно.

— Холодная вода у вас есть?

— Так из-под крана же, — удивился я.

— Ах, точно, — женщина, уже поставив чайник обратно, прихлопнула себя по лбу, — здесь же можно, всё никак не привыкну.

Она хотела взять стаканы, но передумала и налила холодной воды в другой, аккуратно вытащила пакетики, подлила доверху.

— Недавно из Питера? — поинтересовался я.

— Ага, две недели, прилетела, да, видать, не вся, — женщина вздохнула, снова садясь напротив, и обхватила стакан.

Я последовал её примеру, передвинув свечу в центр. Огонь слегка качнулся и снова устремился вверх.

— Я тоже оттуда, но дольше: полгода, — сказал я медленно.

Женщина кивнула.

— А вас как?..

— Алина. Алина Павловна Тищенко.

— Хорошее имя и отчество: у меня учительница была тоже Павловна, только Елена.

— А меня мама Елена, — женщина смотрела в окно, но как будто не в моё, а в то, что осталось дома.

Мы пили чай молча. Я достал какое-то печенье, но Алина отказалась, и коробка стояла в углу. Огонь чуть подрагивал. По кролику полз одинокий муравей. Я смотрел на него долго, потом, когда он добрался до уха, резко передавил ногтем пополам. Посмотрел на Алину: она смотрела вниз, на тело муравья.

— Грустно, — сказала она тихо.

— Жалко? — спросил я.

— Нет, — она подумала. — Жалеют себя. Жалеют… отражение или фотографию, — со вздохом, — в конце концов.

— То есть жалеют людей?

— Нет, животных тоже жалко.

— Но и муравей — животное, и человек тоже, если на то пошло, — я снова смотрел Алине в глаза, они были совсем другие — отражали другое.

Она упёрлась локтем в стол, поддерживая лоб кулаком. Потом выпрямилась.

— Нет, тут другое… Жалеют тех… Жалко тех, кого можно сравнить с собой: жалко птичку, кормящую детей без продыху, или голубя, отморозившего лапку, или котёнка. Себя жалко, а с муравьём вот как-то не получается…

Я долго смотрел на Алину. Пока мы сидели на площадке, и потом бесцельно бродили, разглядывали тёмные деревья, в темноте напоминающие чудовищ, пока шли сюда и болтали — оказалось, чуть ли не соседи, — здесь она была живой, весёлой, тёплой; словно молоко. Молоко с мёдом, которое приносит отец в детстве и, если ты болеешь, добавляет масла.

Сейчас Алина странным образом охладела, выпив едва ли не кипяток. Может, просто расслабилась и стала такой, как есть? Или одно состояние — это неотъемлемая часть другого, как с монетой: орёл и решка? Как понять?

— …Поэтому муравей, — тут она запнулась и чуть усмехнулась, — знаешь, пока я говорила, мне вдруг действительно стало его жалко. Получается…

— Мы ценим то, что знаем, в особенности лишившись его, — закончил я. — Да, пожалуй, это так. Кстати, всё-таки перешла на «ты».

Алина наконец-то снова улыбнулась и, придвинув свой стакан к моему, слегка по нему стукнула. Я что-то добавил, и оба уже рассмеялись, потом долили из чайника, взяли печенье, говорили.

Тело муравья лежало между стаканов, точно могила ребёнка между памятниками взрослых. Сухие хризантемы на могиле. Были ли они?