Доктор Корнивальд и летучая рыба

Глава 1

Доктор Людвиг Корнивальд в творческом кризисе.

Нельзя сказать, что он обычный критик, например, суровый литературный, модный арт- или дерзкий кинообозреватель. Доктор Корнивальд работает в Канцелярии Всего Сущего, каталогизирующей жизнь во всех её проявлениях — и пишет рецензии на живых существ, погодные явления, болезни, человеческие эмоции и чёрти что ещё.

На дворе двадцать первый век, но в Канцелярии время остановилось пару столетий назад. Организация была создана в 19 веке, на заре расцвета тайных обществ — и с тех пор строгие порядки не подвергались пересмотру. Именно поэтому в эпоху смарт кэжуала, электронных библиотек, гаджетов и «облаков», в ходу у её немногочисленных сотрудников и сегодня сюртуки, парики, перья и чернила, ну и обязательные красные сургучные печати для деловой корреспонденции и особо важных документов.

Смысл деятельности Канцелярии ведом лишь управляющей верхушке, а Людвиг, по сути, обычный менеджер низшего звена. Да, он знает что работает на тайное общество. Знает, что ему несколько сотен лет. Знает, что пишет рецензии на самые разные явления и предметы по запросу сверху — и ему за это хорошо платят. А больше ему знать не положено. В миру он — Доктор физических наук в известном австрийском институте, одном из лучших провинциальных. Но пару раз в неделю он приходит в малоприметный дом на Виртшафт-штрассе, показывает нетипичной для демократичной Австрии вооружённой охране пропуск, спускается на лифте в раздевалку, облачается в одежды 19го века — и входит в письменный зал Канцелярии Всего Сущего.

Письменный зал — основное рабочее пространство Канцелярии. Он напоминает лучшие венские библиотеки конца серебряного века — с высокими потолками, мраморными лестницами, украшенными богатыми коврами, и ярусами с бесконечными стеллажами с изобилием книг и документов, обрамлённых резными деревянными перилами. И всё это — в паре десятков метров под землёй. Людвиг нередко думал как тяжело это было построить в 19 веке — и пришёл к выводу что без вольных каменщиков тут не обошлось.

В зале царит тишина, нарушаемая лишь скрипом движений перьев по бумаге, да редким шёпотом коллег-критиков. Всего тут трудится порядка 30 человек, у каждого свой рабочий стол с зелёной лампадкой, на котором, к моменту прихода сотрудника уже лежит конверт с красной печатью. Внутри — приказ на написание очередной рецензии. На одну рецензию длиной до 700 слов даётся неделя (можно быстрее), не успел — ещё 2 дня, но со штрафом в зарплате, при втором срыве сроков увольняют. Платят тут очень хорошо и все держатся за места — за те пять лет, что Доктор Корнивальд работает в Канцелярии не было ни одного увольнения.

Да и у него всё было безоблачно — ненапряжная стабильная «подработка», более прибыльная, чем основная профессия. Люди с техническим складом ума редко умеют красиво складывать слова, но только не Людвиг. Благодаря матери-искусствоведу и отцу- журналисту, он рано научился писать, а уже в ранних классах школы поражал учителей своими рецензиями на германскую классику. Обладая высшими баллами по литературе, немецкому, математике и физике, он выбрал стезю точных наук. Но даже свои публикации в научных журналах он умудрялся завернуть в сложные литературные формы — так, что гипотезы и теории превращались в увлекательные рассказы, разгромные рецензии или любовные поэмы, чем приобрёл определенную славу «физика-литератора» в научных кругах. В общем, когда Канцелярия его нашла он даже не удивился и с лёгкостью согласился на чудаковатую, но простую и денежную работу.

Всё было безоблачно — до тех пор пока в очередном конверте на сложенном вдвое листе он не прочёл слова «летучая рыба». Теперь он пишет рецензию восьмой день, уже два раза отменил занятия в институте — и всё равно не может выдавить из себя ни слова.

Людвиг определённо в творческом кризисе.

Минимум одна рецензия в неделю, тридцать человек, 48 недель в год, почти 200 лет. За время существования Канцелярии написано никак не меньше трёхста тысяч рецензий. Его предшественники рецензировали кольца Юпитера, смерть, любовь, вулкан Эйяфьядлайёкудль, картины Гитлера, тигров, львов и медведей. За годы работы он и сам написал несколько сотен отзывов — от последнего альбома Боуи до шведского минимализма. Но такой дурацкий заказ пришёл впервые. Рыба и рыба, что с неё возьмёшь? Идиотская, бесполезная рыбина, которая вроде бы пытается стать птицей. Похабная шутка эволюции или пьяного Творца. И вот теперь эта рыба грозила ему увольнением, один дедлайн был уже просрочен, до второго, после которого его прибыльной подработке можно было бы сказать «пока», оставалось часов тридцать. У него по-прежнему написан лишь заголовок: «Зачем рыбе крылья?»

Работа из дома не возбраняется, но текст надо всё равно сдавать в Канцелярии, написанный пером и чернилами, на фирменной желтоватой бумаге. Вечером Людвиг сидит в гостиной своей просторной квартиры на Фише-штрассе, вокруг — творческий беспорядок. Он закрывает энциклопедии по подводному миру, что скупил в трёх соседних книжных, хлопает крышкой последней модели «макбука», с открытой Википедией, ютубом и зоологическим форумом, и пытается понять как отрецензировать летучую рыбу. Используя приём, к которому прибегал сотни раз занимаясь физикой, он пытается визуализировать изучаемое явление.

Доктор Корнивальд представляет себе фантасмагоричную картину: в Канцелярии он поставил на летучую рыбу капкан и рассыпал розы в качестве приманки. Сам встал поодаль, облокотясь на многочисленные тома с работами его коллег-критиков, а перед собой заготовил чернила и бумагу, чтобы писать как только мысли придут в голову, как это делают писатели сразу после сна. Фантазия дорисовывает ему над головой нимб (он же страдает из-за чёртовой рыбы!). Людвиг долго ждёт, но рыбы нет. Возбуждённый мозг подрисовывает на плечи двух попугаев и критик понимает, что полёт фантазии стоит унять. Впрочем, возможно это плод его раздражения — ведь, в отличие от чёртовой рыбы, зачем попугаям крылья понятно каждому.

Время замедляется и еле ползёт пока наконец-то из под пола не всплывает огромная Parexocoetus brachypterus. Приближаясь к розам, она попадает хвостом в капкан и в немом крике, выпучив глаза и распахнув крылья, пытается покинуть ловушку. Несчастное создание мечется и рвётся из стороны в сторону, пока не застывает в беззвучной мольбе глядя на Доктора. Облокотившись на столетние тома, облачённый в сюртук и белую рубашку, уставший критик Корнивальд изучает соперницу, собравшуюся поломать ему карьеру. Тянутся минуты, часы, пока не звучит будильник на 8 утра. Людвиг моргает и отпускает рыбу на волю. Что писать идей так и нет.

В отчаянии он начинает судорожно набрасывать интересные факты о летучей рыбе, что узнал за последние дни, может из этого хоть что-то родится?

1. Летучие рыбы могут пролететь 50 метров на своих крыльях, но, используя потоки воздуха, способны растянуть полёт до 400 метров

2. Именно их икра, «тобико», используется в суши

3. Летают они хреново и врезаются в проходящие корабли

4. «Крылья» — на самом деле длинные брюшные или грудные плавники

5. …

6. …

7. …

8. Меня уволят из-за сраной рыбы. Подпись, сургучная красная печать, критик Канцелярии второго ранга Доктор физических наук Людвиг Корнивальд

Людвиг проводит остаток дня шляясь по улочкам любимого города. Снуют трамваи и велосипедисты, лёгкий ветер колышет многолетние вязы, щадящее солнце бежит по крышам особняков, переживших не один десяток войн. Проходят стайки студентов, от которых ощутимо пахнет травкой, усатые грузчики восседают с кружками пива в складской забегаловке со столами в бело-красную клетку, а из овощного здороваются редкие здесь мигранты, которые всегда опрятны и приветливы. Под вечер, проголодавшись, и так ничего и не придумав, он в расстройстве идёт в облюбованное местечко близ центрального парка. В биргартене херра Беккера как всегда многолюдно, шумно и накурено. Кивнув улыбчивой официантке-блондинке, Людвиг берёт 0,5 Эггера, венский шницель и немного шнапса. После третьей рюмки приходят воспоминания — его первые нелёгкие шаги в физике. Наука далась ему намного сложнее словесности, в первый год он нередко приносил домой тройки и двойки, а родители, ничего не понимавшие в точных науках, пытались отговорить сына от бесплодных усердий и предлагали заняться тем, к чему действительно есть предрасположенность.

Рюмка шнапса застывает на полпути ко рту. Озарение.

За полчаса до окончания рабочего дня Людвиг вбегает в зал Канцелярии, хватает перо, проливает полбанки чернил и размашисто пишет:

«Зачем рыбе крылья?

Странно признать, что летучая рыба вызвала во мне бурю эмоций. Прозвучит смешно, но в своих стремлениях Parexocoetus brachypterus походит на Homo Sapiens. Созданная чтобы просто существовать, быть частью пищевой цепи и размножаться, она, как человек, то и дело выходит из зоны комфорта, пытаясь сделать что-то для себя нехарактерное, вспарить к небесам, когда сама природа и сила гравитации тянет её к поверхности. Как братья Райт, стремившиеся к небу, как физики, бьющиеся над загадками вселенной, как писатели, испытывающие муки творчества, столкнувшись с задачей написать нехарактерный для себя текст, летучая рыба раз за разом прыгает из воды и бьёт о воздух плавниками, ведь она всё время хочет большего и летит за мечтой»…

*** Где-то на другом конце Земли, на островах Полинезии, полночь. Вирему и десятки других рыбаков идут к лодкам покачивающимся на воде, неся на плечах тяжёлые рыболовные сети. Он знает, что где-то севернее удильщики выходят в океан с утра, с первыми лучами солнца, но здесь у них уже сотни лет другие порядки. Несмотря на мощный прилив Вирему отводит лодку от берега метров на триста в полной темноте — он смог бы сделать это и с завязанными глазами. Вдали то и дело слышны всплески воды и едва различимые в шуме волн колебания воздуха. Он разворачивается к корме, поправляет сеть и включает направленный на воду фонарь. Рядом зажигаются другие огоньки и километры океана освещаются линиями покачивающихся всполохов. А вдалеке, обгоняя друг друга и то и дело выпрыгивая над водой, лодки начинают преследовать косяки летучих рыб.