Дни идиота

Глава 1

1. Туман

В день поминовения мёртвых небо уже с утра было затянуто тёмными тучами, но дождь всё не начинался. Люди шли на кладбище.

Густой туман, похожий на дым, клубился среди могил и деревьев, окутывая предметы в неосязаемый саван отчуждения. Оттуда, из тумана, доносились голоса. Он вдруг с усмешкой подумал:

«Вот место, где мертвецы встречаются с мёртвыми, и первые плачут, что вторые мертвы, а вторые жалеют первых, что те всё ещё живы. И ни те, ни другие не думают о том, что если смотреть на этот лес со стороны, то никого вовсе нет. А есть только заволоченные густой пеленой деревья, да голоса среди них, которые издалека больше похожи на скрип ветвей или крики птиц. Или просто — порыв ветра, которого уже тоже нет».

Потом он повернулся к могилам спиной. В воздухе стояла мокрая пыль, и, наверное, начинался дождь. Навстречу продолжали идти люди.

«Все дороги жизни приводят на кладбище», — снова подумал он.

2. Тишина

В этой пустыне он был один — настолько один, что даже тишина казалась тишиною лишь единственного человека.

И уже потом, когда, встав против звёзд и ветра, он тихо прошептал ночному небу «здравствуй...», в ответ, словно бы подтверждая эту тишину, мир пришёл к нему сам: ледяным, безмолвным, великим...

3. Пробуждение

Утром (каким же оно было светлым!) он проснулся с совершенно пустой головой. Вставать не хотелось, но встать было надо.

Это было первое утро, когда он всё понял: нет ничего вокруг, кроме собственного лица. И вещи, что назывались раньше «моя жизнь» — есть только мутные зеркала, которые никаких других отражений, кроме этого самого лица, не хранят — никаких.

Так сбылись те слова, что смутно тревожили его в последние дни: окончательное одиночество.

4. Дзэн

Он сидел совершенно голый на мокрых деревянных полатях в жарко натопленной бане, скованный горячим воздухом, и смотрел, как стекают по смуглым рукам и животу грязные, солёные капли пота. Он сидел неподвижно уже, быть может, четверть часа. Или, быть может, только пару минут.

«Нет, ни хрена я не понимаю в этом дзэне», — решил было он.

«Или всё-таки понимаю?»

5. Разговор

«Это после стольких-то лет? Да и стоило ли вообще теперь встречаться?».

— ...А тот дом, где гостям на ужин не предлагали пустые, дежурные разговоры? Тот дом, где на стенах вместо обоев висели тетрадные листы со стихами молодого поэта?

— Теперь этот дом пуст. Хотя стихи успели стать песнями.

— А молодой поэт?

— А что с ним будет? Стал стариком — вот и всё...

Тут он почувствовал что-то новое, какое-то доныне неведомое чувство — стало вдруг невыносимо жаль тех, прожитых давным-давно лет; прожитых настолько давно, что уже и не ясно — тобою ли они были прожиты?

6. Дорога

Это была та самая дорога, по которой в юности он так хотел уйти в вечное странствие. Жёлтая пыль лежала на лопухах и пахло полынью...

(Да, как и в тот день, по-прежнему пахло полынью...)

7. Смерть

Он думал о смерти; о смерти, похожей на белый туман, который он видел на кладбище в прошлом году.

Или, быть может, нет — он думал о смерти, как об огромном, ослепительно-ярком солнце, которое ждёт его однажды утром...

Хотя, кто его знает — может быть, он думал о смерти совсем по-другому?.. Да и о смерти ли?..

Да и он ли это был?

8. Безумие

В тот день, третьего мая, он записал в дневнике:

«Безумие нас привлекает. Ибо не много надо ума, чтобы корчить рожи сумасшедшим, когда они, стоя с другой стороны окна, сосредоточенно наблюдают, как медленно тонет в багровом закате большое, чёрное, страшное солнце...».

9. Красота

Тот сентябрь был на редкость прекрасен. Нет, не то чтобы в мире что-то изменилось; просто от окружающей красоты уже никуда невозможно было сбежать. Он работал тогда дворником, и когда по утрам мёл под железными воротами пыльный асфальт, большие, красивые деревья тихо стояли над ним, и их красивые, жёлтые листья, словно немые птицы, взлетали вдруг с тонких ветвей и, делая круг над осенними крышами, улетали прочь из любимого города.

А от его метлы под тополями клубилась жёлтая пыль. Но вскоре не было и её — жёлтую пыль уносил с собой ветер.

Сентябрьский, красивый тёплый ветер.

10. Друг

Он не стал зажигать света,когда вместе с незаметными вначале, но всё более густыми по мере уходящего времени, сумерками в комнату медленно и неслышно вошёл Полумрак, — как со старым, немногословным знакомым, с ним было легко и приятно молчать. Вдыхая дым папирос, Полумрак стоял у окна и ни к чему не обязывал.

Шёл дождь. Обычный,осенний дождь.

11. Шёпот

Ночью прилетали птицы, и от них пахло падалью. Ночью прилетали птицы, и они шептали ему о смерти...

12. Похороны

Белою пеленою стелилась по смёрзшейся земле мелкая, колючая позёмка, — по обочинам дорог, словно саваном, снегом укрывал ноябрь помёрзшие, оледенелые травы. Старый могильщик, ёжась от щекочущих нос снежинок, отдыхая, курил едкий домашний табак.

Он, выбросив со дна ямы ещё пару лопат земли, спросил старика:

— Сколько копать-то?

— Дак, почитай, лопату да ещё пол — как обычно. — Из-за ветра, снега и табачного дыма, да ещё, пожалуй, от прожитых лет голос могильщика показался вдруг таким надёжным и спокойным, что окажись сейчас всё ложью и полным обмана, и в мире ни на что нельзя было бы положиться, он всё равно остался бы верен голосу этого старика — как единственному, что несло в своих словах хоть какой-то смысл.

— Ладноть, теперя дай и я покопаю, — старик бросил окурок и полез в яму. — Да... Вот и всё, что человечек нажил: закопай его в могилку — и память вон... Э-э, кажись, камень пошёл...

13. Счастье

Среди всех этих шипящих из полумрака, как из старого магнитофона, знакомых и незнакомых голосов, среди этих имён, которых он никогда не знал и не собирался помнить, среди незатейливых, незамысловатых сограждан, неизлечимо больных гепатитом В, СПИДом, СМИ, МММ и НЛО — среди них, завсегда знающих куда и зачем надо спешить — о, как приятно ему было знать, что в этом городе есть ещё и старый, проверенный дилер, всегда готовый одолжить тебе на пару-троечку дней немного крохотного, страшного, синтетического счастья. Тем и утешал он, что торговал придуманным миром на улицах мира, которого нет вообще.

14. Si

В нежное, ало-голубое море вечерней зари тихо и величественно уходило осенённое золотом солнце. Умолкал синий лес, цветы и камни склонялись ко сну, и на берегу, на белом, песчаном пляже, уже остывали следы босых ног. В эту минуту, в минуту, когда сплетались воедино и закат, и мираж, он, не желая разрушить хрупкого очарования сих недолгих мгновений, тому, кто был сейчас рядом с ним, едва слышно шепнул: «Друг, оставь мне покурить...». И друг, тот самый друг, с кем в прошлый февраль они пили по утрам чёрный, горячий чай, — чай, что был в ту зиму и чище, и дороже вина, — тот самый друг протянул ему струящую дым сигарету. Всё было просто. Всё было бесценно великим. И каждый закат вдохновлял...

И тогда друг сказал:

— Знаешь, а по-моему, — жизнь получилась.

— Si, — ответил он.

Si.

15. Дверь

— Не жалей, — говорил он ей утром, одеваясь и собираясь уходить, — жизнь это ведь только короткий, прямой коридор длиною в три электрические лампочки со светом в 75 ватт; и этого света не хватит, чтобы развеять твой страх. Помни, за дверью лишь мерцающий холод и пепел остывших вулканов. Прощай.

— Зачем ты мне лжёшь? — Только и спросила она, но он уже стоял у дверей...

16. Секс

В августе ночи особенно хороши. Сияние звёзд и стрёкот цикад; и под пологом из москитной сетки — два утомлённых любовью сердца, обнявшись, прижавшись друг к другу, вдыхают запах волос и, взволнованные близостью тел, тихо дышат, не вздрагивая от одиночества.

Но только не с ним. Ведь стоит ей, устав от любовной игры и ласки, замереть в его руках, стоит лишь сомкнуть глаза и отдаться первому сну, как вдруг чувство холода и пустоты будит её, и она видит, что кровать пуста. Она видит — он не смыкает глаз, он сидит на стуле: один, совсем один в темноте. «Что с тобой?!» — она чуть не плачет, и тот, кто ещё недавно был так нежен и ласков с ней, её любимый и единственный на этой земле человек, — он пугает её, он уже кто-то другой. «Что с тобой?!» — снова кричит она, и в глазах её светятся слёзы.

И тогда он говорит: «Танки. Катятся танки».

И когда он смеётся, она прячет лицо в подушку и хочет умереть.

17. Голос

В последнее время часто стало случатся, что он слабел умом. Но слабеть умом не значило глупеть или впадать в прострацию. Это происходило по-другому. Вот, например, вчера утром он сидел за столом, заканчивая завтрак, и дом был пуст. Мерно били время большие, старые, настенные часы: бим-бом... бим-бом... бим-бом... бим-бом... бим-бом... Чайная чашка заскользила вдруг по скатерти на край стола. Солонка, столовые приборы, голубой кофейник — стали стремительно удаляться, и тем временем росла и росла перед глазами крахмально-белая скатерть. И скоро уже всё вокруг было полно ею; и оказалось, что давным-давно он падает в эту белую, ситцевую глубину, но там на миллион километров нет дна. И в пустоте, где ни хрена нет, звучит один только голос.

Труба Габриэля.

18. Конец

Вот и всё, Время закончилось вничью. Он уже не удивлялся охватившей его любви и, отложив в сторону книгу, отныне был никем.

Волшебно и тихо сияла луна, и белые бабочки, едва касаясь застывшей в серебряном блеске листвы, неслышно летели к её манящему, жёлтому свету. Стояла тишина, во всём бесконечном мире стояла спокойная, нежная тишина. Такая, что невольно хотелось молчать, и в молчании одну за другой неспешно жечь сигареты.

И вот он сказал: «Прощай...». И лишь раз после этого эхо ещё вернуло издалека его знакомый до боли го- лос: Прощай!

И больше этой луны уже никто не знал.

2007 год