Дневные Сумерки

Глава 1

В детстве мне часто снилось как я прыгаю из окна. Это было окно моей комнаты. Окно третьего этажа. Я стоял на подоконнике, смотрел вниз и испытывал страх, но знал, что должен прыгнуть. В этом была какая-то естественная необходимость. По-моему, от этого зависела моя жизнь.

Мне много чего снилось в детстве. Но этот сон повторялся часто. Через равные промежутки времени. Будто что-то значил.

Я до сих пор помню всё, словно это не было сном, а происходило в реальности. Этот сон я знаю наизусть.

Вот я стою на подоконнике, одетый в пижамные штаны и синюю футболку с персонажами американских мультфильмов: такие футболки пользовались успехом в начале двухтысячных годов. Синяя футболка. Она врезалась мне в память. Когда я вижу её на своих детских фотографиях, то сразу же вспоминаю тот сон. Будто всё это очень важно. Будто это что-то значит.

Мне кажется, стоило рассказать родителям об этом сне, но я боялся, что меня поругают или хуже того – будут смеяться. Что бы они сделали, в самом деле. Ничего. А я прыгал. Через равные промежутки я прыгал с третьего этажа, пока все спали. Вот умора.

Да, да. Всё так и было. Я стою на подоконнике в пижаме. На улице Дневные сумерки – такое состояние времени бывает только во снах. Когда особенно неважно день сейчас или вечер. В моих снах существовало три периода времени: утро, ночь и Дневные сумерки. Они прекрасны, Дневные сумерки. Звучит-то как! Прекрасно звучит! Дневные сумерки, чёрт их возьми. Они самобытны и бесплотны. Их нет, но они рядом, только руку протяни и дотронешься до лёгкого живого ветра, что дышит тебе в лицо ароматами уходящего лета и молоденькой осени. Ветер в дневных сумерках – житель гордый, наглый и очень живой, даже немного хитрый. Летает, где хочет и не поддаётся никакому здравому смыслу. Здравый смысл во снах не живёт – не его территория.

Ветер несётся от меня в небо. В волшебное небо, которое предпочло спектр красного цвета с небольшими отклонениями облаков: таких, знаете, плоских и вытянутых, и белых-белых, как шерсть бенгальского тигра. Даже тёмные полосы есть – куда без них. Небо в Дневных сумерках мертвее мёртвых – оно вообще никак не влияет на жизнь во сне. Висит себе и висит красивой фанерой, чтоб не пугаться космической бесконечности за ней. А толку от этого неба никакого.

Ветер колышет фанеру в красном спектре, а я не могу решиться на прыжок. У меня детские пухлые руки. Правильно, ведь я ребёнок. И как у всех детей у меня есть пальцы с неровно обстриженными ногтями. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в раму деревянного окна. От этого осыпается давешняя краска, бело-синяя, давно облупившаяся, а значит старая. А если старая, то она не любит, когда её трогают все подряд. Наверное, поэтому ей плохо от моих пухлых пальцев с неровно подстриженными ногтями, и она осыпается, прыгает раньше меня с третьего этажа вниз. На асфальт.

А я боялся прыгать с третьего этажа на асфальт. Я слыл не самым умным ребёнком, но даже во сне чётко понимал, что прыгать на асфальт с такой высоты опасно. Можно сломать ногу или руку. И запачкать синюю футболку с героями американских мультфильмов.

Иногда я осознавал, что нахожусь во сне и тогда прыгал быстро, почти без промедления. Прямо на асфальт, слегка заросший трёхдневной щетиной зелени. Но случались такие вспышки осознанного сна редко. И чаще всего я боялся.

Главное сделать это резко. Просто прыгнуть и приземлиться вниз. Страшнее всего первый раз, а потом привыкаешь. Во втором, третьем, четвёртом и последующих снах я знал, что уже прыгал раньше и всё закончилось хорошо. Я не помнил, когда и где я прыгал. Но знал: всё будет хорошо. А ещё я знал: у меня мало времени. Скоро что-то случится, и я обязательно должен прыгнуть вниз. Даже ветер уже устал от меня. Он залетал в комнату и толкал меня в спину. А я цеплялся за раму и смотрел вниз, где бегали Другие ребята.

Другие ребята звали меня, призывно махали руками, катались на трёхколёсных велосипедах и ели шоколадки. Батончики. Плитки. Пили из цветных бутылок и смеялись. Откуда они только брались, эти ребята? И кто они? Я не знал. Так их и звал: Другие ребята. Я боялся их, но они вроде как были моими друзьями и даже радовались встрече со мной. Я в этом сомневался. Но прыгать всё равно надо. Неизбежность данной мысли приятно щекотала нервы. Или не очень приятно – не помню.

Помню, сзади, из бесконечности комнаты ко мне что-то приближалось. Оно не являлось чудовищем или чем-то таким. Нет. Это был сам страх: чёрный, жгучий, холодный, прозрачный, явный, такой противоречивый страх. И я чувствовал, что он рядом. Если он приблизится ещё на пару метров, то я и он соприкоснёмся. Станем единым. Тогда я точно не прыгну и останусь в мокрых объятиях нелогичного страха навсегда. Я не хотел оказаться в его коконе. А футболка с героями американских мультфильмов уже дрожала, покрывалась инеем, а ноги в пижамных штанах дрожали ещё сильней. Приходилось крепче впиваться в оконную раму, чтобы удержать равновесие.

Пустота становилась ближе. Пожирала стены, мои игрушки из пластика. Я очень боялся за человека-паука у которого гнулись руки в локтях и ноги в коленях. Ведь это очень дорогая игрушка – мне подарили её на Новый Год. А ещё мне нравится с ней играть. Потому я боялся, что пустота не пожалеет человека-паука. Я надеялся, она оставит его в покое, ведь он такой здоровский. Ведь у него гнутся руки и ноги и даже кисти поворачиваются – такую игрушку нельзя поедать. Да и мама наругает.

Меня тянуло назад. Даже ветер, что дул в спину, не мог справиться с Пустотой, тянущей меня назад. Я хотел повернуться и посмотреть на неё, но боялся. Но хотел. Почему-то я знал: увижу её – останусь тут навсегда. Никто не поможет. Я потону в ней, свернусь клубком и буду сосать палец, как маленький, пока она, злая пустота, будет сматывать меня в кокон, как хищный паук свою добычу. Это страшно. И, по-моему, неправильно.

Другие ребята не знали, что за моей спиной, иначе не улыбались бы так. Они всё ещё ждут меня на своих красивых серебристых велосипедах, где у каждого на руле звоночек. Они стучат по звоночкам и звучит музыка. Как перелив колокольчиков. Красиво. Но фальшиво. Потому что позади то, что хочет заточить меня в кокон.

Дзззиньк-дзззинь-дзи-зиньк – играет снизу.

Шшшшша-шшшша-шшшш – доносится за спиной.

Спереди я уже покрылся потом, а сзади ледяной коркой.

Я и наяву попробовал прыгнуть с третьего этажа. Как во сне. Правда единожды. Потом было не до того. Или я испугался. Кто знает.

Не-во-сне всё иначе. Снизу нет асфальта, покрытого щетиной. Нет Других ребят. Я смотрел вниз и видел высокие деревья с острыми, как пики, верхушками. Верхушки-пики хотят дотянуться до неба и проткнуть его. Тогда весь воздух выйдет, и мы задохнёмся. Поэтому деревьям не дают расти так высоко. Надо охранять небо. Ведь в реальности его сделали не из фанеры: оно состоит из молока и озёрной воды – об этом я догадался сам, когда попробовал дождь. И облака здесь другие – не бенгальские тигры. Они объёмные, воздушные и там живут птицы, потому что облака – это дыхание ангелов.

А ещё внизу бетонная плита. Из неё торчат острые металлические прутья. Будет больно и неприятно упасть на них. Во сне всё иначе. Как жаль.

От бетонной плиты идёт узкая тропка, ведущая к другими домам, таким же. Все дома в округе серые и неприметные. Один наш дом жёлтого цвета. Жёлтый дом – папа смеялся, когда я так говорил. Жёлтый дом. Ха-ха. Не знаю, мне не смешно. Хорошо, что он жёлтый, а остальные серые. Но прыгать вниз даже из жёлтого дома страшно.

Тем более не-во-сне меня не преследовала Пустота. Она не жрала мою комнату и смысла прыгать не было никакого. Но я всё равно взобрался на подоконник. Схватился за оконную раму и посмотрел вниз, на бетонную плиту с металлическими штырями и пики деревьев. Закружилась голова. Хм. Во сне такого не случалось. Меня мутило и шатало, потому я поспешил слезть. Когда слезал, задел гвоздь, торчащий из подоконника, и порвал джинсы. Ой. Надо было в пижамных штанах лезть и футболке, той самой. Я упал на кровать и отдышался. С воздухом из лёгкий выходил страх и головокружение. Странное состояние. Неправильное. Больше я из окна не прыгал.

Во сне же передо мной каждый раз стоял призрачный выбор. Прыгать или нет. А прыгать надо. До приближения Пустоты оставалось совсем немного. «Шшшшш-ша» - приближалась она.

Один раз я не успел.

Тогда Другие ребята не дождались и уехали. Их звоночки скорбно звякали вдали. Не так весело и задорно, а как прощальная кода. Смех Других ребят угасал и тонул в тумане, простирающемуся у соседнего дома, такого же серого, как и не-во-сне. Серый туман, серый дом, серый асфальт – слишком много серого для сна обычного ребёнка. У детей сны должны быть цветные, наполненные яркими слепящими цветами, как будто некий художник перемешал в палитре цвета, а потом крепко-накрепко прижал её к фантазии и та, в свою очередь, расплылась немыслимой радугой повсюду. Красиво. Неестественно красиво и ярко. Но мои сны, сны ребёнка не могли похвастаться этим. Во всяком случае не в те безумные ночи, когда я собирался прыгать с третьего этажа. И в особенности, когда Пустота заталкивала моё пухлое формирующееся тельце в свою бездонную пасть.

Так и было. Сначала лёгкая щекотка в затылке. Еле ощутимая. Словно кто-то взял травинку и щекочет тебя ей, а потом, когда ты оборачиваешься, смеётся и уверяет тебя, что это комар. Или муха. Или кузнечик. Позади меня точно не кузнечик и скорее всего не комар. Однако затылок щекотало. Щекотало так нудно, что хотелось почесаться, но тогда бы я точно сорвался вниз, а я не мог. Туман подползал под окно и манил в свои объятия. Он не наелся Другими ребятами, чьи велосипедные звоночки всё ещё звучали эхом. Дзззиньг-дзззззз-ингь… Умирающим эхом стучали колокольчики звоночков. Нехорошо стучали. А у меня уже не то, что щекотало в затылке – зудело и с каждым разом сильней и сильней.

Потом щекотка, которая не щекотка пробралась противным насекомым к макушке и пошевелила мне волосы на голове, будто с ними решил поиграть ветер. Но ветер улетел. Ветер повержен Пустотой, которая вором подбиралась из пустоты комнаты. Ветер улетел трясти фанерное небо. Он улетел делать то, что умел и мог. Он улетел делать то, что не страшно. Я остался один на один с прожорливым существом. Правда ещё было небо, предпочитавшее красный спектр, но оно никак не могло помочь мне. Печально.

Я стоял меж двух зол на узком деревянном подоконнике. Серый, как мышь, сон ребёнка оборачивался не тем и не туда.

Футболка с персонажами американских мультфильмов намокла. Пижамные штаны покрылись коркой льда. Пустота рядом. И я знал наверняка – она съела моего человека-паука, у которого гнулись руки и ноги, а теперь на очереди я.

Меня словно заставили повернуться и свалиться в чернеющую пасть. Бездонную. Бесконечную. Мне пришлось. Меня наказали за страх. За страх перед прыжком с третьего этажа. Я не сделал, что должно. А потому пустота съест меня.

Она была повсюду – ни конца ни края.

Она глотала меня, а я даже не кричал. Во сне, особенно страшном, если хочется покричать, то ты не можешь: открываешь рот, как рыба, а оттуда, изо рта твоего, ни звука. Я беззвучно звал на помощь, а Пустота лезла ко мне в рот. Пролезала, минуя зубы, жевала язык, что сморщился и засох. Пустота проникала в горло своим «чёрным ничего». Мне казалось, что в меня насильно влили кисель. Не люблю кисель. Терпеть не могу кисель. А пустота наверняка знала это, потому и выбрала такую форму. Чтобы мне опротивело. Я чувствовал холодную желейную массу, вяло стекающую по горлу в желудок. Меня тошнило, но я не мог вырвать – пустота забило весь мой рот. Она пыталась проникнуть и в ноздри, чтобы я не смог дышать, и тогда всё. Будет конец.

Из глаз текли слёзы. Страшно. Обидно. Больно. Тошнит. Где мой человек-паук? Колокольчики звоночков стихли окончательно. Фанерное небо дрожит. Серые цвета серого детского сна сдаются под чёрным и неодолимым натиском голодной пустоты. Меня уже не тошнит. Я теряю силы. Я… просыпаюсь. А потом целую неделю болею.

Больше я никогда не ждал, когда Пустота доберётся до меня во сне. Я прыгал раньше. Другие ребята никогда больше не исчезали, а серый цвет терпимо не угнетал.

Перед прыжком я прячу одело из страха и неуверенности в пододеяльник напускного спокойствия. Иногда уверенности. Иногда и вовсе не страшно, а когда не страшно, Пустота за спиной испытывает конфуз – некого пугать, и тогда слегка отступает и ищет пластмассовую фигурку человека-паука и делает так, что его руки не гнутся в локтях, а ноги в коленях. Мне становится обидно, но не страшно. Иногда даже игрушка не важна. Нет, вру, важна. Мне её подарили родители и она не может быть неважна. Мне приходится собирать волю по маленьким кусочкам пазла, чтобы не развернуться, не отобрать игрушку. Да, Пустота играет не по правилам. Она всеми силами хочет заманить меня, но я стойко не обращаю внимания. Я прыгаю. Ради этого мой сон и существует – прыжок, вот что важно. Не до и не после прыжка. Всё это лишь секундные заминки, глупые противоречия и необоснованные страхи, которые конечно обоснованы, но для прыжка не имеют никакого значения.

Лучшие прыжки случаются редко. Чаще всего я просто приземляюсь на асфальт, чувствую боль в ступнях от резкого и сильного падения. Я всегда идеально приземляюсь на ступни. Иначе и быть не может. Асфальт с щетиной встречает меня как старый друг, не даёт сломаться и покалечиться. Ступни, голые или в тапочках, иногда в ботинках, обжигает приятной болью. Лёгкой, как звонкий удар ладонью. Не страшно. Приятно потому, что ожёг этот оповещает: всё, конец. Я смог. Другие ребята радуются, кто-то даже аплодирует. Мне дают батончик и цветную бутылку. Или все молча разворачиваются и уезжают. Всегда по-разному. Как повезёт.

Бывает, после прыжка я куда-то бегу, с кем-то воюю, прыгаю по крышам.

По крышам прыгать здорово. На крыше я оказываюсь редко, когда асфальт-обманщик становится большим серым батутом. Я отскакиваю от большого серого батута, бывшего асфальтом, и меня подкидывает вверх. Когда как: то выше, то ниже. Когда совсем не везёт, я вновь попадаю на окно третьего этажа своего жёлтого дома и тогда всё заново. Если я попадал в этот мерзопакостный цикл, то с утра просыпался с температурой и долго болел. Цикл – ужасная и постоянная вещь, из которой не выбраться. Даже Пустота отступает перед ним – настолько он для неё хорош.

Но если мне везло и асфальт-батут подкидывал меня выше, я оказывался на крыше. На крыше своего жёлтого дома. Крыша не была жёлтой, как бы мне не хотелось. Она всегда плоская и серая, покрытая асфальтом. Все крыши во сне плоские и покрытые асфальтом, когда по ним надо прыгать. Если ты внизу, на земле, все крыши треугольные и деревянные. Странно. Это всего лишь сон, не надо удивляться. Надо прыгать по крышам.

Я разгоняюсь, отталкиваюсь и ловко прыгаю на соседнюю крышу. Ветер бьёт в лицо, я глотаю ветер. Глотаю горячий чистый ветер, пью его, наслаждаюсь. Небо-фанера высоко-высоко, и я не в силах дотянуться до его фанерного самолюбия, как не силюсь. Не могу и допрыгнуть – каждый прыжок уносит на новую крышу. Таков закон. Часами можно прыгать по крышам. Это здорово. Когда я прыгал по крышам, то представлял себя человеком-пауком. У меня точно также, как и у него руки сгибались в локтях, а ноги – в коленях и даже кисти рук можно повертеть.

Вижу и сейчас: я кричу от радости, а ветер веселится и кормит меня воздушной своей патокой. Вкусно. Я энергичен. Я счастлив. Я сыт и голова чистая словно прозрачная слеза первой утренней росы. Утром после прыжков по крышам я бодр и весел. Я не болею после прыжков по крышам. Я бегаю на перегонки с птицами. Они не бегают – они летят, а я бегу за ними, или впереди них, или наравне с ними. Они тоже не долетают до неба-фанеры.

А я иногда долетаю. Долетаю, когда асфальт, внезапно решивший, что он батут, подкидывает меня выше домов. Над крышами. Над птицами. Над всем живым. Тогда Другие ребята просто машут руками и в расстройстве уезжают на своих велосипедах и даже звоночками не стучат. Обижаются. Знают, что им как мне нельзя, потому и обижаются. Я их не виню. Но и стыда по отношению к ним не испытываю. Мне, в сущности, всё равно. Они другие для меня, и я не хочу играть с ними. Мне кажется они хотят меня обидеть, даже когда дают батончик и цветную бутылку. Я не доверяю им, а они обижаются, когда я лечу в небо. Они катаются на велосипедах, а я не умею. Зато я умею летать.

Я просто замечательно летаю!

Я не чувствую своего тела: его или нет, либо оно настолько невесомое, что даже не ощущается. Будто голый мозг и эмоции парят в небе-фанере. Нервы облизывает ветер, глаза цепляются за красный спектр неба, рук-ног нет – они не нужны, ведь я летаю. А тем, кто летает нужна душа. Большего ничего. Она ведёт, она даёт толчок, сливается с облаками, и несёт, несёт, несёт вдаль! О, это прекрасно. По истине прекрасно. Сверху мне видно, как внизу скучно и неинтересно. Дома становятся маленькими, и крыши у них маленькие и на крышах нет асфальта, но есть трубы, пускающие мыльные пузыри и облачка. Видны люди, которые спешат, но не успевают; есть собаки, что лают мне в дорогу; ленивые кошки лижут лапы на крышах, а потом спят. Небо-фанера преображается. Оно становится голубым, открытым, свободным, как и я. Я и есть небо. Я и есть облака. Я – часть той недвижимой силы, что зовётся небом. Настоящим небом. Где нет места фанерам и плоским бенгальским тиграм. Нет места фальши, показной наигранности. Ведь это мой сон. Если я прыгаю с третьего этажа, то мне всё равно, что за небо висит надо мной, но, когда я лечу небо должно быть небом. И каким! Самым лучшим небом!

Мне легко и спокойно. Мне подвластно всё. Но мне ничего не нужно. Главное, чувство полёта, ветра, дикого воздуха, что свирепствует на таких высотах, куда редкая птица боится залететь. Воздух белый, разреженный, самодовольный и очень одинокий. Я составляю ему компанию. А Дневные сумерки тем временем властвуют там, внизу. Им невдомёк, что далеко-далеко, за фанерным небом в красном спектре есть другое, Моё небо, где хорошо и всё по-настоящему. Дневные сумерки стараются пробить фанеру своими острыми деревьями, что выращивает в садах Сновидений, но всё зря. Только с чистой головой и добрым сердцем можно добраться до Неба, где душа главенствует над разумом, где добро – истина, возведённая в абсолют и нет места дурным поступкам. Моё личное Небо. Пустоте до него не добраться своими чёрными намерениями. Никогда.

Жаль, что чем старше я становился, тем реже мне снился полёт. В какой-то момент пришлось расстаться с Небом. Оставалось прыгать и прыгать с третьего этажа. Пока ноги не сотрутся и спина не будет ныть. Обидно и грустно, что, взрослея, мы перестаём по-настоящему летать.

Полёт, а скорей падение с третьего этажа жёлтого дома периодически становится пыткой.

Становится пыткой падение с третьего этажа жёлтого дома в те разы, когда я не приземляюсь. Да, да. Часами я могу падать и не найти асфальта с щетиной, Других ребят, тропинок и тумана. Если опустить голову, то до них метра три, не больше. Может показаться, что я завис в воздухе и не шевелюсь. Но это не так. Я чувствую падение. Ветер-факир режет моё лицо резкими потоками-саблями. Моё маленькое детское тело вдавливает в атмосферу Дневных сумерек, будто я под огромным воздушным прессом. По всем мыслимым правилам я давно уже должен обжечь ноги и приземлиться. Но нет. Я падаю и падаю. Час, два, сутки… Время во сне играет по своим правилам и может мучить тебя сколько ему угодно. Когда всё плохо меня ждёт бесконечное падение. Оно словно в насмешку моим прекрасным полётам делает всё, чтобы я мучительно изнывал от голода и жажды, страдал и видел яркие, но ужасные картины.

В эти бесконечные часы я остаюсь наедине с самим собой и нет шанса сбежать, упасть, проснуться. Будто медленная и бесполезная пытка, которая не может убить. Не может и покалечить. Я не чувствую боли физической. Тут боль иного рода – душевного. Меня вешают на крюк из моих же страхов и переживаний и сгнившим букетом преподносят в виде подарка. Сомнительного и жестокого.

Другие ребята в такие моменты не видят меня. Они веселятся, звенят в звоночки и пьют из цветных бутылок. Меня для них не существуют. Я злюсь. Зачем они в моём сне? Что им нужно от меня? Они словно смеются надо мной, игнорируя мои страдания. Правда, через пару часов я забываю о них, или они уезжают. Что-то происходит и мне уже неважно на окружающее меня действо. И в ту секунду, когда апатия толстой тёткой садится на плечи, всё исчезает. Пустота (или нет) берёт власть в свои загребущие липкие руки, и всё испаряется и размывается дымкой. Меня окружают бесконечно несущиеся лучи. Тёмные: серые, чёрные, тёмно-синие, фиолетовые, грязновато-зелёные лучи. Как коридор, туннель, что создал сам Космос. Словно этот поток ударил прямо из космической черноты, пробил землю и несётся в своей бесконечности, подхватив меня. Он делает меня своим рабом. Мне просто не повезло оказаться в нём. Совпадение. А я ведь просто прыгал с третьего этажа, потому что так надо, а тут он. Космический туннель.

Меня кидает по его стенкам. С каждым новым ударом стенки покрывает рябь, как на экране неисправного телевизора. Рябь издаёт белый шум. Посылает образы войн, смертей, жестоких убийств, бедности, словно вобрал в себя все ужасы мира и взболтал их в чудовищном блендере. Как сумасшедший художник, белая рябь создаёт картину из компиляций безобразных образов смерти. Откуда всё это в голове ребёнка? Или может быть это приходило из вне? Слишком страшно и зрело для мозга девяти- десятилетнего ребёнка. Неужели сам Космос хотел, чтобы я это видел? Или это наказание? Но, за что?

Я пытался закрыть глаза, уши, стискивал зубы до треска, но всё равно видел и слышал, и даже чувствовал все образы. Иногда казалось, что я становился стариком в космическом туннеле. Моё тело будто дряхлело, а душа истончалась. Я обращался в страх и боль. Чудища тянули когтистые лапы из тёмных лучей. Я не видел их самих, но видел покрытые чешуёй лапы, похожие на птичьи. С острыми когтями. Когти – каменные, покрытые трещинами, выщербленные временем и сотнями добычами, что хотели жить и пытались вырваться из цепких лап. Когти драли футболку с персонажами американских мультфильмов. Драли пижамные штаны, царапали кожу, оставляя длинные и тонкие кровавые следы, похожие на дорожки смерти. Цель чудовищ – не убить, но запугать до смерти. Они играли со мной, как кот с загнанной добычей. Кровь не текла из моих ран, а запекалась багровой, как фанерное небо, коркой. Может и небо в моих снах совсем и не небо? Может, эта огромная запёкшаяся рана? И совсем не фанерная? Или, может быть я сам и есть то фанерное небо, с плоскими облаками, похожих на бенгальских тигров?

Откуда мне знать…

Образы сменялись когтями, когти сменялись душным безвременьем. Потом я просыпался в холодном поту и с температурой, которая пропадала к утру. Меня трясло, сердце дрожало часто-часто, словно крохотная барабанная мембрана. Мозг иссушивало, а мысли слипались.

Но, несмотря на всё, я радовался. Радовался, что проснулся, что не остался там, в круговерти страхов и душевных страданий. В те разы, когда такое происходило, мне хотелось вскочить и прибежать в комнату родителей, прижаться к ним и рассказать всё. Но я не мог встать. На меня накатывала изнуряющая усталость, как после длительной пробежки. Не в силах подняться, я лежал в мокрой кровати и тихо ревел в подушку, пока не забывался глубоким чёрным сном без сновидений.

Туннель время от времени ловил меня, но случалось это изредка.

Если бы это случалось чаще… Наверное, я бы умер. Слишком реальными казались фантазии и слишком ощутимой боль. В отличие от Неба и полётов, космический туннель приходил и в более взрослом возрасте. Он до сих пор показывает мне ужасы и царапает когтистыми лапами. После этих снов я чуть-чуть схожу с ума. Наверное, так надо.

После приземления, в самом обычно сне, где я просто прыгаю с третьего этажа и страхи не атакуют, я бегу к Другим ребятам. Или бегу от них. Иногда залазаю на недостроенное кирпичное здание, которое существует и в реальности. Первый этаж закрыт на замок и даже во сне его дверь не открыть: ведь всегда должна быть тайна, иначе уже неинтересно. Тайна развивает фантазию и необязательно пугает, чтобы Хичкок не говорил. Тайна делает из обычного человека мечтателя, хочет он того или нет.

Второй этаж разрушен и стал неким подобием крыши с неровными ступенчатыми краями стен. По этим ступеням очень просто забираться на второй этаж-крышу. Кирпич красный, неровный, мшистый и с него легко соскользнуть. В реальности я очень боялся туда лазить, но лазил, чтобы меня не обозвали трусом. Друзья прыгали зимой с этой крыши в снег. Кричали, гикали, смеялись и соревновались кто прыгнет дальше и глубже. Я же, когда смотрел вниз, испытывал головокружение и страх сломать ноги. Мне не хотелось играть на этой крыше, которая на самом деле не крыша, а второй этаж дома. Мне не нравился красный кирпич, похожий на ржавые коробки. Мне было противно даже дотрагиваться до кирпича. Но я должен – иначе буду трусом и со мной никто не захочет играть. Очень обидное ощущение: кому-то что-то доказывать. Тогда я ещё не знал, что это на всю жизнь.

Во сне я просто запрыгивал на эту крышу-второй этаж. Это же так просто – посильней отпрыгнуть и оказаться наверху. Я умею прыгать с третьего этажа – запрыгнуть на второй дело плёвое. Во сне крыша шире. Она почти бесконечна, как море. Хотя море и не бесконечно. Но тогда я об этом не знал и для меня оно было бесконечно.

Крыша многосоставная, многоярусная, с занимательной поверхностью: дерево переходит в бетон; бетон становится травой; трава покрывается водой и так далее. Очень занимательная поверхность. И всё это в Дневных сумерках моего сна.

По крыше бегают мои друзья. Они слушаются меня. Мне нравится, что они слушаются меня. Во сне я самый умный, потому что умею прыгать с третьего этажа и прыгать на второй.

Что-то всегда случается на крыше. Как правило похищают нашу подругу, и мы спасаем её от больших и злых дядей. Дяди толстые и некрасивые и от них пахнет спиртным. Они закованы в доспехи, а руки у них как два удава. На концах удавов ладони размером с шаровидную головку булавы и костяшки их очень крупные и похожи на толстые шипы. Но мы их не боимся. Мы все владеем китайскими боевыми искусствами и магией. Непонятно зачем дяди похищали нашу подругу. Скорей всего, такова их задача. Моя задача прыгать с третьего этажа. Их задача – похищать подругу. Задача фанерного неба быть фанерным небом, а задача ветра дуть в его фанеру. Задача Дневных сумерек быть для всего этого нексусом и следить, чтобы все выполняли возложенные на них обязательства. Наверное, так.

На крыше недостроенного здания происходило столько событий и интриг, что её можно назвать отдельным миром. Другие ребята не могли попасть туда, но закидывали нас круглыми камнями. Мы отбивались от них и кидали в ответ снежки. Это не было весело. Так было нужно. Другие ребята катались на своих велосипедах вокруг здания, а их звоночки угрожающе дзинькали на нас. Мы не обращали на них внимания. Другие ребята злились. А нам всё равно.

Порой приходилось прыгать с второго этажа. Мы как бы прыгали с крыши, но одновременно и со второго этажа. Занимательно. Занимательно настолько, насколько может.

Причём все прыгали именно со второго этажа. Кроме меня. Я прыгал последним, потому что, как капитан должен уходить последним. И вот, когда наступала моя очередь, здание внезапно становилось выше. Оно незаметно и неизменно становилось пятиэтажным или выше. Не знаю. Не могу сказать точно. Как капитан я должен прыгать с пятого этажа или выше.

Смотреть вниз было не страшно. Страшно прыгать. Как всегда. В этот момент становилось очень жарко. От горячего асфальта шёл пар. Когда пар попадал в ноздри я чихал и все чихали, потому что чихал я, хоть им пар в ноздри не попадал. Им внизу не было жарко. У них всегда Дневные сумерки, а меня они предавали и посылали жар невидимого солнца. Его не существовало, этого солнца, как и жара, что оно давало. Просто так было нужно. Неизбежность, вселяющая глобальное ничего. Очень сложно и непонятно. Поэтому, я утешал себя одной единственно мыслью: «надо».

Я собирал всю волю в кулак. В маленький пухлый кулак не похожий на булаву. И руки мои не удавы, а дождевые червячки. И голова моя меленькая и щекастая. И сам я просто маленький ребёнок, ставший любимой игрушкой Дневных сумерек, которые раз за разом заставляли меня прыгать. Редко удавалась спастись от их игр в своём Небе. Но я любил Дневные сумерки, несмотря ни на что. Они закаляли мой характер. Воспитывали и растили. Они – личный учитель, созданный детской и не совсем здоровой фантазией. Дневные сумерки – отлично звучит! Хорошо-то как.

Прыжок проходил спокойно. Ноги, преломляясь, ударялись подошвами о землю. Ударная волна пробегала по телу горячим потоком и выходила из головы. Жар отступал. Прохладный воздух приятно холодил тело, обдувал лицо. Справился.

Внизу никого. Все ушли. Не дождались. Даже не видели, как я прыгнул. А я бегу. Бегу к горизонту Дневных сумерек. Футболка с персонажами американских мультфильмов реет синим флагом на мом теле. Ладони мои сжаты в кулак. В глазах отражается багровое небо из фанеры, а облака рычат точь-в-точь как бенгальские тигры. Мне спокойно. Мне хорошо. Я бегу, как не умею бежать в реальной жизни. Без остановки, самозабвенно, отчаянно бегу. Бегу от Пустоты, от прыжков с высоты, от Других ребят и от самого себя. От себя трусливого, напуганного, измождённого. Бегу к себе счастливому. Потому что счастье там, за горизонтом Дневных сумерек. Там нет места снам и сомнениям. Там есть реальная боль и реальные проблемы. Но там же и реальное счастье; светлое молочное небо, чистый воздух, напоённый безумием и жизнью; там любовь, дружба, верность, мечты, слёзы, сомнения, страхи, радость, горе, печаль, тоска, вдохновение, смех, улыбки… За горизонтом. Всё за горизонтом. До него долго бежать и не всегда мы успеваем. Но ведь стоит раз в жизни рискнуть и постараться преодолеть этот путь. Спрыгнуть с третьего этажа, приземлиться на асфальт с щетиной и бежать к цели не раздумывая. Космический туннель и Пустота не угонятся за тобой, если ты твёрдо скажет им Нет.

Дневные сумерки меркнут и истлевают в тот момент, когда ты находишь себя.

Дневным сумерками не нужны счастливые люди. Они их бояться. Им неуютно делить счастье. Они учат только несчастных, глупых и пугливых людей. Избавишься от страха – станешь умнее, а станешь умнее будешь и счастливее. Главное вовремя понять уроки, что даёт тебе жизнь.

Понять, что же хотят сказать Дневные сумерки.

А всё-таки чертовски красиво звучит: Дневные сумерки.

Прекрасно звучит…