Дневник Сильви

Глава I. Треснувшее стекло и первое время с тобой

Вступление

«Мой поток воспоминаний, мыслей и чувств — жалкое подобие литературы», — подумала Сильвия и потянулась к дневнику, чтобы закрыть его. Честно говоря, в последнее время ей очень хотелось создать что-то особенное, с головой окунуться в творчество и отбросить прочь поток негативных мыслей. Но, пытаясь писать лирическую прозу, Сильвия ощущала лишь неуклюжесть, сомнения и полное отсутствие опыта.

Сильвия Каменская выросла в многодетной семье и провела детство в маленьком городке Вальево. Её отец был из России. Знакомство с матерью произошло во время одной из его командировок в Америку. У семьи был свой частный дом с небольшим садом. Ещё на заре своего семейного пути родители Сильвии осознали глубочайший замысел о человеке — иными словами, пришли к вере. Мама, Эмилия, была человеком горячим, светлым и открытым. Отец увлекался философией, а дети ближе к подростковому возрасту увлеклись готикой и альтернативной музыкой.

Творчество занимало особое место в их семье. Родители ценили классику в музыке, литературе и кино, в доме постоянно звучала культурная лексика, фильмы выбирались не просто так, а содержательные, а за ужином велись разговоры о вечном. Частые гости, весёлые праздники, которые умела организовывать мама, подарки, вечерние посиделки, походы на природу и многое другое формировало в детях личное, светлое и глубокое отношение к жизни.

Сильвия была мягкой, но противоречивой натурой. Эта противоречивость проявлялась во всём. Осознала она это лишь ближе к двадцати годам. Вера в себя соседствовала с глубокими сомнениями; гордыня, как это часто бывает, дружила с неуверенностью и мнительностью. Современная психология назвала бы это нестабильной самооценкой. Сильвия обращалась к психологу лишь раз в жизни, и тот визит оказался неудачным. Боязнь, что все эти противоречия заведут сеанс в тупик, мешала ей обратиться повторно. Впоследствии ведение дневника стало для неё своеобразной терапией. Ей также нравилось состояние умиротворённости и душевного созерцания прекрасного. Вдохновлять её могли совершенно простые вещи: музыка, природа... Она не могла жить без ощущения внутренней и внешней свободы. Любое, даже малейшее, психологическое давление переживалось ею очень тяжело.

Все мы любим людей воздушных и лёгких по жизни, но можно ли назвать такой Сильвию? И да, и нет. В неблагоприятные периоды в её уме рисовались самые страшные и абсурдные сценарии того, что могло случиться с ней или её родными.

Итак, пару слов для знакомства с Сильвией пока достаточно. Пора читать сам дневник... Скажу ещё вот что: нашу героиню более всего мучали два вопроса: почему поиск себя пришёл к ней так поздно и откуда в ней так много противоречий. Может быть, и сам читатель домыслит, узнав в ней себя. Кто знает.

Глава I. Треснувшее стекло и первое время с тобой

Если стекло может треснуть на осколки под воздействием, например, температуры, то моя жизнь раскололась на разные реальности под воздействием множества факторов. Думаю, если бы у всего была лишь одна причина, нам всем жилось бы намного проще. Но жизнь либо усложняем мы сами, либо она усложняет нас. Я начала свой дневник с такой метафоры, потому что хочу вспомнить каждый из осколков, соотнести их и, может быть, найти взаимосвязь. Хотя искать во всём взаимосвязь вовсе не обязательно — ведь теперь это просто осколки, не несущие в себе никакого дурного умысла.

Это было прекрасное раннее утро в отеле Mama Shelter Belgrade, расположенном в исторической части города. Я посмотрела в окно и ощутила знакомый до слёз трепет, который тихо нашептывал: «Ты снова дома…». Город окутал лёгкий осенний туман, маленькие, едва заметные огоньки фонарей постепенно угасали в гуще каменных домов и церквей. Моё внимание привлёк голос Алекса:

— Как тебе спалось, кисонька? — спросил он по-детски ласково. Такой стиль общения почти сразу стал для меня родным.

— Нормально, — ответила я, но вспомнила, как тесно нам было спать на одной кровати, и улыбнулась.

Алекса мне представила подруга, с которой мы раньше вместе учились в колледже. Все мы жили в разных городах. Прежде чем встретиться лично, мы общались почти месяц — по переписке и телефону. Вечерами вели долгие, порой серьёзные разговоры… Не заставили себя ждать и ласковые слова, и намёки на любовное признание. Страх перед тем, что отношения развиваются слишком быстро, был, но опыт прошлых отношений довёл меня до точки невозврата. Об этом — немного позже.

Алекс стал моим первым парнем после развода. Он был старше меня на четыре года, но выглядел гораздо моложе своих лет — и не только внешне. Временами поведение моего молодого человека заставляло усомниться в его возрасте. Его неназойливое дурачество и шутки покорили моё сердце, которое очень истосковалось по этому чувству.

На тот момент мне было двадцать шесть, но если в недавнем прошлом я ощущала себя на все тридцать пять, а то и сорок, то теперь ко мне вновь вернулась девушка лет восемнадцати. Вместе с ней постепенно возвращались пылкость, юмор и мечты…

Описывая на бумаге воспоминания этого утра, я не могу точно определить палитру чувств, что меня тогда переполняли. Однозначно было тепло. Я чувствовала, что нужна ему — и нужна сильно, по-настоящему. Но кое-что меня всё же тревожило.

— Тебя что-то беспокоит, Сильви?

— По мне так заметно?

— Немного. Ты не умеешь скрываться, уж прости… Ты прекрасна.

Я смутилась и стала подбирать слова. В этот миг он прильнул ко мне и страстно поцеловал — быстро, почти внезапно. А я всё ещё искала нужные фразы.

— Пойми меня правильно… Моё воспитание и вера не должны были позволить случиться этой ночи до свадьбы. Но это произошло, и меня это тревожит. Я как будто предала то, чему меня учили с детства.

— Но любовь сильнее и важнее всех установок и правил…

Я замолчала. Мы не стали продолжать эту тему. Наверное, к тому моменту уже накопилась усталость от прошлого, и мне наконец захотелось отпустить ситуацию — просто наслаждаться жизнью.

Мы снова улеглись на ту маленькую кровать, которая ещё вчера предназначена была мне. Плотная простыня, запах чужого шампуня и тепло его плеча — всё это слилось в странную немного шалую близость. Честно, я уже не помню, говорили ли мы тогда или просто молчали; остался только его взгляд — тёплый, удивлённо нежный — и фраза, застрявшая в груди: «Последний раз такое я чувствовал в 15 лет…».

Наша первая встреча состоялась на вокзале… Поскольку поезд Алекса задержали, я успела навестить родную сестру — она переехала в Белград, как только вышла замуж. Лиза старше меня на год и давно заменила мне лучшую подругу.

Теперь, глядя на нашего с Алексом сына, я понимаю: ему тоже нужен брат или сестра. Пусть тот, кто появится, станет ему близким не только по крови, но и по духу — как это было у меня с Лизой. Мы могли часами вспоминать детство и юность, смеяться, делиться новостями. За тёплым разговором, за поддержкой я была готова приезжать каждый месяц, но, увы, у всех уже давно своя жизнь.

Лиза уже знала, что я приеду, и ждала меня дома, в окружении моих трёх маленьких племянников — тех, кто ещё на грани детского сада и начальной школы. Я их обожаю: едва переступив порог, я оказалась объята их тёплыми ручками, и на мгновение весь мир сузился до этих ребячьих голосов и смятых объятий.

Мы говорили мельком, попили чай между делом, а потом вместе с Лизой привели меня в порядок перед свиданием. Я болтала, чуть захлёбываясь от волнения, выплёскивала последние новости и эмоции, которые не знали, куда деваться перед предстоящим днём.

В детстве нас часто путали, но сходство было обманчиво: и внешне, и по духу мы разные. Лиза — высокая, хрупкая, с тонкими запястьями, большими тёпло-карими глазами и пухлыми губами; в ней всегда была особая грация и уравновешенность. Она умела выстраивать непроницаемые границы, когда того требовала ситуация — и это качество мне в ней особо нравилось.

Я — ниже ростом, покрепче сложением; у меня тоже карие глаза, но посажены иначе, губы гораздо тоньше. Я больше рефлексирую и говорю гораздо больше, мне труднее сохранять ту степенность, что даётся Лизе естественно. Но у нас есть общее: носы с лёгкой горбинкой, схожее чувство юмора и вкус в одежде. Ещё сильнее — нас связывают те же воспоминания и один взгляд на жизнь, который важнее любых внешних различий.

Простившись с семьёй сестры, я отправилась на вокзал. Погода была восхитительна; шагая по старинным улочкам Белграда, я невольно погрузилась в воспоминания — в детстве мы часто приезжали сюда с родителями.

Дойдя до Сербской академии наук и искусств, во мне вдруг всплыл отрывок из «Преступления и наказания» Достоевского. Пришла мысль о том, насколько по-разному можно описать город тогда и теперь. В XIX веке в текстах мелькали порой откровенно неприглядные образы: «в какой‑то будке», «чёрные лестницы петербургских домов», «спиртуозный запах» подъездов, «который ест глаза». Как выразительно и в то же время пугающе.

А ведь Петербург и Белград можно сравнить: у них есть общее — мифическая, готическая атмосфера. С готикой в Белграде ситуация тонка и немного трагична: подлинной средневековой готики в самом городе почти не сохранилось, но в XIX–XX веках возникла мощная неоготика, создавшая тот самый готический образ, который нам знаком и так близок.

Ах, Белград, снова я с тобой — город контрастов и загадок. Какую тёплую свободу я ощутила вновь! Наконец-то на родной земле, вдали от прошлых потрясений, моя душа вздохнула с облегчением.

Более всего меня пленил твой архитектурный колорит. В тебе парадоксальным образом уживаются суровый бетон социализма, изящество европейского модерна и отголоски османского прошлого. Я замедлила шаг, чтобы насладиться атмосферой белградских улиц — вымощенными белым камнем дорожками и невысокими домами с их уютными балкончиками. Всё это привлекало мой взор, в отличие от местных жителей, которые куда-то торопились по своим делам…

Я поспешно села в автобус и доехала до железнодорожного вокзала, где меня уже ждал Алекс. Конечно, это было не первое моё свидание, но встреча с новым человеком по‑прежнему заставляет меня нервничать.

Он стоял у входа в зал для встречающих в смокинге и чёрных туфлях; только рюкзак выбивался из общего строгого образа. Его тёмные волосы были коротко и стильно подстрижены, а тонкие, аккуратные черты лица выдавали мягкий характер. Он среднего роста, спортивного телосложения. Я была одета попроще, но к своему классическому облику добавила готический штрих — кожаные обтягивающие штаны. Вообще я с детства люблю чёрный, но сегодня надела свободную голубую блузку, чтобы разбавить мрачную палитру.

Едва я подошла, как он меня узнал. Мы, не сговариваясь, потянулись друг к другу в дружеском объятии, а потом на моих губах вдруг ощутила быстрый поцелуй. «Кто‑то явно торопит события», — промелькнуло у меня в голове. Видимо, моё лёгкое удивление Алекс сразу заметил: покраснел и неловко попытался скрыть волнение. И от этого мне сразу стало и весело, и легко.

На сегодня мы запланировали посещение филармонии, прогулку на лодке и выставку кошек в новом районе города. Но для начала нужно было оставить вещи в отеле, немного прийти в себя и перекусить — так мы и сделали.

Этот день запомнился мне надолго. Мы гуляли пешком по городу, то болтая и обмениваясь короткими фразами, то молча, держась за руки. Нам и в разговоре, и в молчании было одинаково комфортно друг с другом.

Усевшись в кресло филармонии, мы предвкушали начало концерта. Как же я соскучилась по живой музыке в приятной компании! Это был симфонический оркестр: играли Гайдна, Моцарта и что-то из современной музыки…

— Ну, как тебе это мероприятие? — спросила я Алекса с улыбкой.

— Очень впечатлило, — ответил он. — Я тоже давно не был в филармонии. В своём городе раньше ходил часто.

— Да что ты! Это же хорошая традиция. Ты ходил один?

— В основном, да... иногда с родителями.

— Мм… Интересно. В моём детстве такую музыку ценили всегда, особенно папа… А потом музыкальная школа, колледж — и хорошая привычка слушать классику появилась сама собой.

— Но знаешь, я очень люблю музыку Таривердиева и Морриконе. Это шедевры! - заметил Алекс.

Я удивилась его музыкальному вкусу. Но, пожалуйста, не подумайте, что мы снобы. Нам нравится и рок, и поп, и альтернатива… От классики до рока — как говорится.

Я просто обожаю неоклассику, и Людовико Эйнауди — вне конкуренции. Когда звучит его музыка, я словно впадаю в транс: мысли и воображение улетают далеко за пределы реальности, сплетая венок из щемящей тоски и воспоминаний…

Мы завершили наше исследование города посещением выставки кошек. Я люблю этих животных с детства — в разные периоды жизни у меня было пять котов. На мой взгляд, кот — благородное существо, созданное для человека в поддержку и утешение. Они не требуют особого ухода, а взамен дарят уют, спокойствие и атмосферу в доме.

На выставке поражало разнообразие: длинношерстные и короткошерстные, коротколапые, шотландские вислоухие — и множество других. Мы с Алексом, перебирая породы, остановились на Хайленд-фолде — длинношерстной шотландской породе с яркой внешностью. Висячие ушки и густая пушистая шерсть делают её невероятно милой, а исключительное дружелюбие и любовь к детям — отличным качеством для компаньона.

Кстати, котят там продавали. Мы начали искать глазами клетки с хайленд‑фолдами и обнаружили, что большинство уже разобрали — остался только один. Наконец мы нашли нужную клетку. В ней сидел маленький, пушистый, как плюшевая игрушка, котёнок с висячими кисточковыми ушками. Может показаться смешным, но, глядя на него, я испытала что‑то словно судьбоносное. Я смотрела и чувствовала, что мы просто не можем уйти без него — котёнок должен был пойти с нами.

Возможно, вы улыбнётесь или сочтёте мои чувства наивными — я и сама это понимаю. Но с тех пор ни разу не пожалела о той покупке. Впервые кот стал для меня по‑настоящему близким, почти членом семьи. Таких по красоте, породе и характеру котов ещё поискать.

С детства я люблю кошек, и наш Фредди — настоящий подарок судьбы: он просто идеален. В нашей дальнейшей жизни он проявлял столько трогательных особенностей: по вечерам приходил к нам — ко мне и к Алексу— и поочерёдно ласкался то со мной, то с ним; обижался, если ему не уделяли внимания, но быстро отходил; в нём не было капризов, он был удивительно чутким и мягким. Его большие золотистые глаза, так часто встречающиеся у хайленд‑фолдов, выражали каждую эмоцию его кошачьего нрава.

На следующий день мне нужно было возвращаться в Москву. Мы договорились по возможности чаще устраивать свидания в этом городе. Попрощавшись на вокзале, разъехались по разным городам. А через пару месяцев поженились.

Я, наверное, уже несколько раз упоминала прошлое, и к нему ещё придётся вернуться — чтобы мозаика из осколков жизни была склеена.

Глава II. Жизнь подле тебя, родная...

Наша семья давным-давно обосновалась в Сербии; по отцовской же линии корни тянутся к Москве. Там, на старой, исторической окраине — на том самом месте, где некогда простирались загородные владения, — живёт моя бабушка, мать отца. Её дом стоит словно музейный экспонат, и носит в себе ту особую тяжесть времени, что и есть готический храм в миру бытовом: величественно заброшенный, выверен до мелочи и непроходимо одинок.

Фасад бабушкиного дома был украшен орнаментами в стиле готики — традицией, уходящей корнями в неоготику московской архитектуры XIX — начала XX века. Такая неоготика, пожалуй, является одним из моих любимых направлений в архитектуре. Это уникальное явление, в котором европейские средневековые формы переплелись с прагматизмом русского купечества.

Дом подлежал ремонту: камень и штукатурка, потускневшие от ветров и дождей, держали на себе печать столетий. Крыша, укрытая старой черепицей, скрипит, как судно, готовое отплыть в ночь; слуху слышен только скрежет железа и ровное дыхание ветра.

Высокие, с раздвоенными рамами окна смотрели на мир большими, внимательными глазами. Жалюзи и ставни, ссутулившись, будто ветхие книги на полке, шёпотом закрывают страницы прошлого.

Душа этого дома хранила в себе сакральность. Длинный прохладный коридор, стены которого украшали старинные портреты, вёл к комнате бабушки, залитой светом. Кажется, каждый предмет в этом старинном доме хранил свою исповедь, и каждая трещина — свою молитву. Бабушка умела молиться, и, думаю, многое из хорошего в моей жизни произошло благодаря её молитве.

Вечер занимает дом постепенно, словно музыкант, настраивающий инструменты: сначала густеет полумрак в углах, потом отмирают последние лучи, и наконец остаётся только негромкий стук часов и шёпот полов. Именно в тот час дом раскрывает свою истинную натуру — не только прибежище памяти, но и храм забытых чувств.

После моего развода я стала жить с бабушкой. На тот момент она была уже очень старенькая и не вставала, и каждый день моя тётя приходила к ней, чтобы накормить, переодеть и поговорить. В некоторые дни все уходовые процедуры меня просили делать тоже. Тогда я впервые столкнулась вживую с трудностями старого человека.

Мне стыдно признаться, но порой находясь в своих мыслях и переживаниях внутренне я могла испытывать сильное негодование на всю сложившуюся ситуацию... А сейчас понимаю, что судьба представила мне шанс быть как можно ближе к родному человеку в последний год её жизни. Бабушка не смотря на свой возраст продолжала интересоваться моей личной жизнью, пыталась как-то повлиять словами…Практически всю жизнь бабушка проработала на начальствующей должности и имела боевой характер. У неё был живой интерес к жизни сколько я её помню. Ещё в начале своего профессионального пути она проработала учителем начальных классов, дети её обожали, как и мы потом, когда она вышла на пенсию. В ней могли сочетаться строгость, твёрдость и вместе с тем, мы всегда могли разговаривать с ней на равных, доверяя свои мысли и мечты.

Переезд прошёл легче, чем я ожидала: я была к нему морально готова. Оставалось лишь упаковать вещи, позвать машину и перевезти всё на другой конец города. Свободную комнату, которую мне дали родственники на время жизни у бабушки, я обустроила неплохо — и она словно повеселела после того, как в ней появились мои вещи. В комнате стоял вместительный шкаф, висело зеркало и стояла большая кровать. Помню тогда были смешанные чувства: чувство зыбкой ещё, но всё же ощутимой свободы от прежнего образа жизни, о нём позже, и вместе с тем, конечно же, страх неизвестности. Честно, я также боялась бабушкиной смерти…Но она настала уже после того, как я снова переехала, уже в другой город.

— Сильви! Сильви! — порой кричала бабуля.

— Да-да, бабушка, бегу…

— Подойди ко мне ещё раз, принеси, пожалуйста, чаю. Очень хочу пить.

— Конечно, бабушка.

Быстро заварив некрепкий чай и разбавив его прохладной водой — так мне когда-то показывала тётя, — я несла поднос в бабушкину комнату.

— Спасибо, родная… Ой, как хорошо, что я теперь не одна, что ты у меня совсем рядом. И поговорить можно, и попросить, что нужно… Слава Богу!

— Да… — с улыбкой отвечала я.

— Ты так хорошо выглядишь, такая красивая… умничка.

— Спасибо! Я стараюсь.

— Кушаешь хорошо? А то похудела…

— Да ничего, бабулечка, не переживай. Приготовить тебе ещё что-нибудь?

— Да что ты… У меня всё есть. Всё необходимое мне уже принесла Людочка.

Бабушка в последнее время заметно похудела. Сколько я её помню, она всегда была в меру упитанной, крепкой женщиной. А за последние три года как-то сильно истончилась…Стала есть меньше, перешла на сахарозаменители, чтобы держать уровень сахара в норме. Так ей было легче переживать этот непростой период в жизни.

В среднем возрасте ей поставили несколько диагнозов: сахарный диабет, болезни сердца и почек. Почти до восьмидесяти она ухитрялась держать огород, но с годами болезнь дала о себе знать: появилось заболевание ног, и она легла. Лежачий образ жизни длился почти три года — для такого активного человека это было тяжёлой переменой, особенно после того, как рядом не стало дедушки.

До последних дней у неё сохранялся ясный ум и редкий дар красноречия. Она умела рассказывать о прошлом так, что мы слушали её истории снова и снова с тем же интересом. Тогда я отчётливо осознала: умение красиво и по‑душе рассказать о себе меняет отношение окружающих и оставляет после человека живую память.

Месяц за месяцем текло моё время у бабушки. Мы привыкли друг к другу, и с каждым днём нам становилось всё легче вместе. Постепенно возвращалась радость, находилось время для хобби. Разговоры с родителями, встречи с родными и близкой подругой из Москвы наполняли жизнь смыслом — и я уверена: бабушке со мной тоже было светлее.

Я понимала: вечно жить с бабушкой не получится, поэтому в планах появилась покупка квартиры в Москве. В глубине души я всё ещё тосковала по родине, но здесь остались родные, подруга, налаженная работа. И моя практичная натура склонилась к решению остаться в России.

Но в один прекрасный майский день, пока я переписывалась с подругой Эммой, судьба свела меня с Алексом. И с той самой минуты — как вы, верно, догадываетесь — все прежние планы рухнули, не оставив и следа.

— Время прошло, Эмма. Что думаешь, может, мне зайти на сайт знакомств?.. Хотя знаешь, я не очень уверена… Но поболтать с кем-то просто ради интереса я не против. Я набирала это сообщение поспешно, в свой обеденный перерыв.

— А знаешь, Сильви, никуда регистрироваться не нужно! — ответила подруга. — Недавно я, как обычно, зашла на сайт по интересам. Ты же знаешь, у меня есть увлечение автопутешествиями… И вот — увидела одного интересного персонажа. Мы пообщались, я узнала о нём очень многое. Знаешь, я почти уверена: он тебе подойдёт! И ведь он сейчас тоже в поиске.

— Не знаю, Эмми… Хотя, почему бы и нет? Мы ведь просто пообщаемся. Дай ему мои контакты.

Глава III. Чужой город и вымученное знакомство

Я рассказываю свою историю в обратном порядке — от яркого к тёмному. Но в конце обязательно вернёмся к свету. Первый осколок жизни самый чувственный: встреча с Алексом, вторым мужем. После него — жизнь до: хрупкий период после развода, проведённый с бабушкой. И третий осколок. Он самый тяжёлый, самый длинный и самый нежеланный.

Этот осколок — тихий кризис: внутри что-то надломилось, как сухая ветка под снегом, и после этого отражение мира уже не стало прежним.

Надо начать с одной семьи. Аркадий и Агния Вебер — брат и сестра. Перфекционизм, педантичность, скрупулёзность— всё это было присуще этой семье. Семейные принципы и укоренённые жизненные установки были прочно вшиты в семейный код. Они имели очень авторитетное положение в светской и профессиональной среде, но вместе с тем всегда держались вместе, образуя тесный семейный клан, не подпуская к себе практически никого. Вместе с тем, их обособленность вызывала лично у меня большое сочувствие. В своё время, и наша семья имела обособленность своего рода: мы больше времени проводили только в своём кругу, темы для общения немного отличались от тех тем, которые обычно рождаются за обеденным столом. Но тем не менее мы довольно часто ждали гостей и рады были общению с ними.

Были они людьми состоятельными и, волею судьбы, имели давнее знакомство с моими родственниками по отцовской линии. Проживали в Москве. Моё незнание собственных мотивов и боязнь одиночества приблизили меня к ним. А случилось это так: ещё в двадцать лет, когда у меня не водилось ни одного подходящего жениха, вокруг меня то и дело звучали тихие подсказки — словно плела их сама семейная память: «Обрати внимание на одного доброго знакомца семьи — Аркадия». Эти намёки приходили волнами, аккуратно, почти по-родственному, и в них слышался не столько совет, сколько ожидание, будто мне предлагали примерить чужое платье.

В ту пору моё сердце было занято другим юношей; любовь к нему жила во мне так естественно, как дыхание. Когда мне показывали фотографию Аркадия, во мне волной поднимались протест и возмущение — не потому, что фото было плохим, а потому, что оно говорило о другом мире. Он был значительно старше меня, и вся моя внутренняя ткань — и разум, и чувства — шептали, что этот путь не мой: предлагали мне не сочетание, а замену, не союз, а уступку.

Шло время, и часть нашей семьи — те, кто ещё не обзавёлся собственной семьёй, — решили переехать в Санкт-Петербург, попробовать там пожить. Я и сама жаждала перемен: засидевшись в маленьком городке, уже не чувствовала свободы, мне не хватало воздуха. Тогда переезд в мегаполис казался естественным и почти непременным молодым порывом; правда, я ещё не знала, насколько сильно потом буду скучать по родине. И с наступлением моего двадцати двухлетия настал тот самый первый и кардинальный переезд в другой город. Я думаю, что его вполне оправданно будет сравнить с маленьким пожаром или даже смертью моего прежнего уютного, тепличного образа жизни. До сих пор помню, как мы шли на автобус, а позади грустно провожал нас наш домик, в который я уже не зайду… В этом доме было столько всего: посиделки, праздники, ссоры, примирения, обновления, вдохновения… И тогда, и сейчас, спустя семь лет, я чувствую, что в тот момент осколок моей прежней жизни откололся и остался в памяти сердца, вечно хранится там с любовью…

Северная столица встретила нас серым небом и плотной, унылой хмарью. Я действительно хотела переехать, но ещё до отъезда меня преследовало дурное предчувствие — будто я заранее знала: этот город не станет моим домом. Чем дольше мы оставались в Петербурге, тем яснее я ощущала, что мои опасения сбываются. Огромный масштаб города давил на меня; я чувствовала себя чужой, инопланетянкой среди привычных улиц и фасадов.

Рядом были родители и братья — их присутствие согревало и поддерживало. Мы гуляли по красивым местам, ходили в музеи, любовались архитектурой и с удивлением впитывали таинственную, почти мифическую атмосферу города. Но с течением времени Петербург всё же дал понять одно: моё будущее — не здесь.

Впервые в жизни целых два года прошли в постоянных переменах, и это создавало постоянный фон стресса. Менялись работы и съёмные квартиры. Я по несколько месяцев работала на одной подработке, затем снова искала другую — увы, ни возможностей, ни перспектив устроиться по профессии не было. Ощущение неприкаянности сжимало меня всё сильнее; порой мне приходилось бороться с бессонницей и приступами паники.

Несмотря на природную замкнутость, мне хотелось новых знакомых. На одном из сайтов я встретила молодого человека — наши отношения вспыхнули быстро: он был тороплив и пылок, и это сначала казалось волнующе. Через две недели выяснилось, что с его психикой не всё в порядке: шаг за шагом он перешёл от настойчивости к запугиванию. Мне повезло — я успела оборвать это общение, прежде чем оно принесло ещё больше вреда.

Этот эпизод оставил после себя не столько злость, сколько усталую апатию и сомнения в себе. Вера в то, что где-то есть кто-то, кто подойдёт мне и не причинит боли, потихоньку угасала. Я долгое время перебирала в голове мысли о семье и пустоте, которая мешала мне жить полноценно: ощущение бессилия смешивалось с упрямой искоркой надежды.

Жизнь в этом городе, который отдалял меня от привычной реальности, только усиливала отчуждение — здесь всё казалось зыбким и ненадёжным, порою вовсе невыполнимым. Я чувствовала себя чужой и в людских улицах, и в собственных ожиданиях.

Со временем внутри меня зрело другое чувство: понять и принять, что так дальше продолжаться не должно. Больше жить в полусне, в страхе и сомнениях — нельзя. Нужно что-то менять. Я уже была готова уехать из города в более тихое место — возможно на родину или к сестре в Белград. Только не оставаться здесь. Переезжать одной мне ещё не приходилось, и я сомневалась.

В один из будних дней мне вдруг напомнили, что существует тот самый друг дальних родственников. Он по‑прежнему одинок, добр, особенно чувствителен и порядочен. После всего, что произошло за два года, я стала смотреть на Аркадия иначе. Не будучи уверенной в том, чего хочу, и не в силах побороть страх переезда в место, которое мне по‑настоящему подошло бы, моё хитрое сознание придумало другой выход.

Увидев фотографию Аркадия ещё раз на одной из социальных сетей, я убедила себя: почему бы и нет? Я почти ничего не знала о нём, но стоило попытаться — пообщаться, познакомиться. Кто знает — была ли это роковая ошибка или просто нить судьбы, благодаря которой всё сложилось именно так.

Впервые за всю свою жизнь я сама проявила инициативу в знакомстве с мужчиной — написала ему первая. Глядя на его фотографии, я интуитивно считывала характер: Аркадий был пунктуален и не терпел малейшего намёка на неуважение к себе и к своему времени. В нём чувствовалась живая тяга к жизни. У него было несколько увлечений, за плечами — юридическое образование. Его день должен был быть расписан по часам, а в квартире — царить идеальный порядок. Всё это немного не вязалось с моей хаотичной творческой натурой, но я закрывала на это глаза.

Мы начали нашу переписку вежливо, на «вы». Правда, вскоре перешли на «ты». Больше всего нас тогда объединяло взаимное сочувствие: общая неприкаянность, частая смена работы. Внешне наше общение было культурным и даже милым. Но мне всё ещё хотелось обманывать себя. Три месяца переписки — и мы решили встретиться в Москве. Я ездила к нему на свидания, пару раз. Потом переехала сама, сняла квартиру и жила в Бронницы - рядом с Москвой. До свадьбы прошло два года: сначала — на расстоянии, потом — в одном городе. Да, именно в одном городе. Не в одной квартире. В интимной жизни всё было строго и чинно — до самого венца. Я чувствовала, что он испытывает ко мне симпатию, но не больше. А я? Я не была влюблена. Но в безумной идее — создать иллюзию любви, красивых отношений — я погрузилась с головой. Что же я творила...

Глава IV. Длинный осколок: точка невозврата

Настало время переезда. Поскольку мы с Аркадием решили познакомиться поближе, я переехала в Бронницы — спокойный, зелёный город с исторической атмосферой. Он находился под Москвой. В целом Москва мне всегда нравилась больше, чем северная столица: и по настроению, и по общей атмосфере. Меня привлекала её энергия, продуманная инфраструктура, ощущение свежести и в то же время — живая историческая среда. Петербург, безусловно, прекрасен своей камерностью, замедленным ритмом и тем самым неоготическим настроением, которое я так люблю. Но Москва более открыта и практична. Аркадий же знал столицу лучше меня: изучал её районы, историю и был по‑настоящему влюблён в этот город. В итоге, видимо, при выборе места для жизни архитектура и культурное наследие отходят на второй план. Важнее — то, как город дышит и как ты в нём себя чувствуешь. Думаю, многие меня поймут.

Я помню то раннее туманное петербургское утро в день окончательного переезда. Родители проводили меня до железнодорожного вокзала: мама и папа с волнением и каким‑то восторгом переживали мои перемены. Мы делили это чувство — всем казалось, что на меня снизошло судьбоносное событие. Вместе с тем впереди тянулись неизвестность и сомнения; единственное, что по‑настоящему радовало меня, — смена города.

Наши отношения с партнёром развивались постепенно, без лишних эмоций, с очевидным уклоном в практичность. Мне не хватало простоты и искренности. Я старательно разбавляла разговоры шутками, воспоминаниями и личными признаниями. Вебер был больше настроен на продуктивность отношений: он твёрдо считал, что «чувства в серьёзных отношениях вторичны, производны от сходства людей в главном. А первично доверие, уважение, желание беречь и заботиться о другом». Все эти слова звучали прекрасно, но в глубине души я не могла с этим смириться — для меня важнее были чувства. Сейчас, со стороны, я понимаю, что многим вокруг наше сходство казалось очевидным, кроме меня. Но внутри каждого из нас жило желание доказать себе и окружающим особую состоятельность нашего положения через этот союз, а впоследствии — и через семейную жизнь.

На собственном опыте я узнала, насколько глубоко человек способен погружаться в самообман. В постоянной бытовой спешке жизнь постепенно превращается в форму выживания. Не остаётся ни душевных сил, ни времени, чтобы остановиться и прислушаться к себе, к своему внутреннему голосу. Так, раз за разом, человек теряет не только себя — он утрачивает саму способность к осмыслению собственной жизни. Это примерно и произошло со мной в тот период жизни.

Одинокие дни в Бронницах и работа в школе постепенно возвращали меня к себе — но не до конца. Я всё ещё была уверена, что брак мне необходим и что рядом со мной тот самый, идеально мне подходящий человек, вложившийся в меня и материально, и душевно. Мнение близких тоже имело для меня вес, и я ценила авторитет их суждений. Поэтому даже тогда, когда между нами назрело недопонимание и я уже была готова расстаться, нахлынула новая волна сомнений, чувства вины и неизвестности. Да, признаюсь: я была просто пустышкой, не знающей о себе ничего. Хотя проблески самопознания уже проглядывали.

Внутри меня созревал жгучий протест ко всему происходящему, словно бомба замедленного действия, тихо отсчитывающая минуты до своего часа. Мне не хватало смелости признаться себе и другим: номер не удался, я ошиблась, это не мой путь.

В то же время далеко не всё было плохо. Исчезли некоторые материальные заботы, появились поездки, новые впечатления — вещи, которые приятно согревают и отвлекают. Семья Вебер всегда заботилась о том, чтобы все члены семьи были сыты, модно и опрятно одеты, и чтобы их границы оставались неприкосновенны. Они говорили точно и красиво; словом умели одолеть оппонента, досконально знали законы и свои права. Что-то мне в этом нравилось, но не до конца. Для меня всегда важнее была искренняя и душевная атмосфера в доме, чем, например, достаток.

И всё же порой меня полностью охватывало чувство, что я не в своей тарелке — оно овладевало мной, тихое и настойчивое, напоминая о том, что бомба, где‑то внутри всё ещё идёт на взвод.

Надо также отметить, что все главные вопросы в семье Вебер решались, как правило, через сестру — женщину с руководящей должностью и волевым характером. Мне порой казалось, что мой будущий муж прямо зависим от её мнения: если возникал острый вопрос — касающийся жилья, работы или семьи — он, не задумываясь, принимал её точку зрения, ссылаясь на непоколебимый авторитет и мудрость. Я встретила такое впервые, и, надо сказать, меня это не впечатлило. Напротив: свобода выбора каждого человека не должна постоянно сверяться с мнением другого — даже если этот человек обладает авторитетом или близок по духу. Так, в глубине души рождались вопросы и протесты, на которые я старалась не обращать внимания.

Весной у нас была свадьба — скромная, в кругу самых близких: сестры Аркадия и моих родителей. В семейную жизнь мы входили постепенно. Интимной близости не случилось сразу: у него были деловые отъезды в другие города, у меня — визиты к родственникам. До бракосочетания нас подгоняли родные, а после — спешить уже было некуда.

Вскоре мы переехали в Москву, обжили новую квартиру, я устроилась на новую работу. К переменам я привыкла.

Аркадий тоже сомневался ещё до свадьбы: для человека с его уровнем ответственности этот шаг утроил груз обязательств. Если я чаще держала сомнения в себе — особенно после регистрации — то он стал проговаривать их всё чаще.

Его страхи были знакомы многим: боязнь не справиться, страх ребёнка, тревога за страну и страх войны, боязнь, что я не смогу исполнить роль жены. Такой фон из страхов присутствовал на протяжении всего полугода.

Надо признаться, к тому времени я сама потихоньку стала невротичной. Я старалась быть внимательным и поддерживающим собеседником — и продержалась примерно до зимы.

Вся трагедия заключалась в противоречии: я чувствовала его глубоко, проживала вместе с ним каждую тень, и всё же иногда застывала в беспомощности — не знала, что сказать и как дальше жить. От мужа мне не исходил ни одного отблеска оптимизма; мои слова утешения не находили отклика. Для него я не была опорой или советчицей, а оставалась скорее милой девочкой, с которой приятно рядом быть, но которую не воспринимают всерьёз.

Моё язвительное сознание шептало: «Ты хотела семью — счастливую, весёлую, в любимом городе. Так почему теперь вместо расслабленного счастья ты выслушиваешь страхи и опасения? Ты рискнула на такой непростой шаг, но он не увенчался успехом». Эти мысли были самыми противными. В них не было ни любви, ни искренности — лишь холодное ожидание выгоды…

Мой мир, где ещё теплились надежда, воспоминания и слабый огонёк мечты, постепенно затягивала серая пелена. Лишь редкие поездки к сестре — на каникулах — ненадолго вытаскивали меня из этого оцепенения.

С каждым возвращением от сестры я всё меньше притворялась. Я позволила себе быть собой: грустной, уставшей, апатичной. Муж, видя моё состояние, постепенно погружался в тихую панику. Он начинал понимать, что его давние страхи — будто отношения не сложатся и после свадьбы — сбываются.

Мы всё чаще расходились по разным комнатам, потом снова возвращались к откровенным разговорам. Мы высказывали друг другу опасения, сомнения, страхи, претензии. Говорили честно, по пунктам, но ничего не менялось. И ко мне, наконец, пришло осознание бессмысленности происходящего. До смешного...

Ещё до пика кризиса Аркадий признал проблемы и предложил сходить к психологу — по отдельности. И тогда, на сессиях, я продолжала уверять своего психолога, что у нас всё хорошо. Но лицо психолога порой казалось мне раздражённым и уставшим... Возможно, я была непростым клиентом.

Внутри нарастала тревога и нежелание находиться рядом с Аркадием, а снаружи — дежурная улыбка и вид благополучия. Родители ничего не подозревали. Но после той зимы бомба замедленного действия взорвалась. Эмоциональные срывы обрушились на родителей, мужа, психолога, на друга семьи... Мне хотелось ныть, жаловаться, выговариваться всему миру.

В наших разговорах стало появляться слово «развод». В один момент Вебер просто ушёл в другую квартиру. Прошло время, и осознание конца брака пришло само собой. Роль жены ещё какое-то время играла во мне: оставались разочарование, обида, боль, раздражение и страх неизвестности. Но эта роль быстро сошла на нет. Я приняла всё как есть, смирилась, и наступила тишина. Одиночество, по которому я, оказывается, успела соскучиться. Пришло понимание: мне совершенно хорошо одной в этот момент. Мир заиграл яркими красками... И что бы ни случилось дальше, жизнь прекрасна. Просто потому, что я признала ошибку и больше не нахожусь в этом браке.

Этот брак стал точкой невозврата. Он подарил мне горький, но ценный опыт, показав, до чего же я способна предать собственные чувства. Он изменил меня во всех отношениях.

Со стороны вся эта история может показаться даже смешной и нелепой. Но проблема — внутри, в нюансах и хрупкости наших душ.

Заключение

Сильвия закрыла последнюю страницу дневника и задумалась: «Получилась жалобная книга на жизнь…А жаловаться по сути не на что! За последние пять лет всё менялось так стремительно…Но знаешь, когда рядом оказывается нужный человек, твои внутренние конфликты не рушат, а толкают — нежно, мягко — расти и творить. А пока вокруг лишь чужие люди, они способны погубить. И путь к себе может так и не начаться. От всей души желаю каждому обрести своих людей. А может, твой человек — это и есть ты сам. Так тоже бывает».

Дневник Сильвии не повествует о безысходной судьбе или физическом насилии. В нём — обычная жизнь, подобная клавишам фортепиано, по которым мы идём, делая остановки. Правда, клавиши у всех разные по размеру, а паузы — по длительности, ведь мелодия жизни у каждого своя.

Дневник хочется завершить на белой клавише — там, у героев, сложилось всё хорошо. Там обрели они смысл и душевный покой. Сильвия нашла новую семью, новую реальность, в которой смогла наконец стать собой.

Осколки жизни теперь лежат передо мной, как мозаика. Кто-то очень любящий и заботливый уже сложил их аккуратно и ждёт, когда я сделаю выводы и просто буду счастлива.