Дневник недосказанности

Глава 1

Записи Артёма

12 января

Моя записная книжка — потрёпанная, с загнутыми углами и упрямым запахом кофе. Иногда кажется, что она пахнет мной изнутри: тревогой, которую забыли вытереть. Я ношу её как оберег. Если не записал — значит, не прожил. Или прожил зря.

Сегодня в кафе она снова лежала на столе между нами, как третья лишняя, но самая честная. Она смотрела в окно, я крутил ложку, делая вид, что помешиваю сахар, хотя там уже была пустота.

Думал: сейчас или никогда. Сказал: «Всё нормально».

В книжке теперь: «Ты не обязана меня ждать. Я не знаю, когда вернусь к тому, что между нами было».

Подчеркнул дважды. Смешно. Будто карандаш может добавить смелости. Вечером репетировал перед зеркалом. Губы дрожали. Отражение смотрело на меня как на человека, который опять не сделал главное и теперь ждёт за это поощрения.

8 марта

Она прислала открытку: «С праздником. Пусть у тебя всё сложится». Слово «сложится» резануло, как будто речь шла обо мне, как о мебели.

Она ведь спрашивала главное — ты меня любишь? А я ответил: Спасибо, и тебя.

В книжке: «Я боюсь сказать “люблю”, потому что не уверен, что это навсегда. Но если не сказать — навсегда потеряю».

Вышел на пустынную улицу, встал под фонарём и прошептал это вслух. Ветер унёс слова, будто я не заплатил за доставку. Прохожий в капюшоне покосился — с таким выражением смотрят на людей, разговаривающих с автоматами по приёму бутылок.

30 апреля

Отец звонил три раза. Я не взял трубку. Потом написал: «Всё в порядке, занят». Иногда думаю, что это универсальная формула моего существования.

В книжке: «Папа, я не в порядке. Я теряю себя и боюсь признаться, что не знаю, куда иду».

Вечером говорил это зеркалу. На третьей попытке голос сорвался. — Ну и драма, — сказал я отражению. — Прямо “Гамлет” в ванной. Гамлет молчал. Смешно не было. Было как-то пусто, будто я сказал правду не тому адресату.

10 мая

Сегодня у отца день рождения. Мы не общаемся уже несколько лет. Иногда мне кажется, что мы просто сделали вид, будто договорились: каждый живёт так, словно другого не существует. Самое надёжное соглашение — то, которое никто не подписывал.

Я открыл диалог. Перечитал старые сообщения. Последнее — моё. Несколько лет назад. Смешно, что даже в этом мы симметричны: никто не захотел быть вторым, кто замолчит.

Я написал: «С днём рождения. Надеюсь, у тебя всё нормально». Долго смотрел на экран. Отправил. Почувствовал странное облегчение, как будто не простил — а просто отложил прощение на неопределённый срок.

В книжке: «Пап, я хотел тебя простить. Правда. Сегодня я почти смог. Но, кажется, прощение — это не решение, а процесс, до которого я пока не дорос. Я всё ещё злюсь. И эта злость каждый раз притворяется вежливостью».

Я хотел дописать: “скучаю”. Не дописал. Закрыл книжку.

Ответа не было. Я поймал себя на том, что именно этого и ждал. Иногда тишина — это единственная форма разговора, на которую мы ещё способны.

3 июня

У мамы день рождения. Я поехал к ней. Впервые за долгое время без ощущения долга — просто потому что хотел.

В книжке: «Мама, мне страшно жить так, будто я всё время опаздываю. Даже туда, куда не собирался».

Она поставила торт, зажгла свечи и сказала: — Ты какой-то тихий сегодня. Я хотел сказать: я всегда был таким, просто ты раньше меня перекрикивала своей верой. Но сказал: — Думаю.

Мама улыбнулась так, будто это был правильный ответ.

15 июня

В метро встретил девушку, которая читала ту же книгу, что и я. Мы улыбнулись, как заговорщики. Она подвинулась, я сел рядом. Молчали всю дорогу. Это было хорошее молчание. Почти редкое.

В книжке: «Можно я спрошу, что тебе больше всего понравилось в этой книге? А ещё — давай выйдем вместе и зайдём в кафе на углу?»

На следующий день я пришёл на ту же станцию. Ждал час. Не увидел её. Зато сказал эти слова бариста. Он поднял брови, подумал и ответил: — Глава с дождём. Там красиво.

— А кафе на углу существует? — Закрылось три года назад.

Я засмеялся. Смех был ломкий, как стеклянная игрушка из детства, которую уже склеивали.

7 августа

Друг сказал: — Ты стал другим.

Я кивнул. А в голове крутилось: прости, что я отдалился, я просто не умею говорить о том, что внутри.

Записал это. Подчеркнул. Пошёл в парк, сел на скамейку и сказал вслух. Мимо проходила пара. Женщина обернулась и сказала: — Иногда просто нужно услышать свой голос.

— А если он звучит жалко? — Значит, это ваш голос. Главное — не молчать.

Я хотел спросить, откуда она знает. Но они уже ушли. Возможно, это был пробный диалог с реальностью.

20 октября

Мама прислала фото нашего старого дома. «Помнишь, ты мечтал стать писателем?»

В книжке: «Мама, я до сих пор мечтаю. И до сих пор боюсь. Боюсь, что не получится. И что ты всё равно скажешь: “Ничего, сынок”».

Вечером читал это вслух. Потом позвонил.

— Мам, я хочу попробовать писать. По-настоящему. — Конечно. Я всегда в тебя верила.

— А если не выйдет? — Тогда напишешь об этом. Самая честная книга всегда начинается с неудачи.

31 декабря

Год закончился. Книжка почти заполнена. Последняя запись: «Я больше не боюсь говорить. Даже если меня не услышат. Даже если это больно. Я хотя бы не молчал».

Снег падал тихо, фонари делали вид, что всё под контролем. Я остановился у витрины с зеркалом и посмотрел на себя. Впервые — без репетиции.

Подошёл к случайному мужчине в тёплой шапке: — С наступающим. Пусть у вас всё получится.

Он улыбнулся: — И у вас тоже.

Я пошёл дальше. В кармане лежала книжка — дневник отложенной жизни. Она всё ещё была тяжёлой. Просто теперь я знал, почему.

Конец дневника.