Дневник четырёх поколений

Глава 1. Нечаянная встреча

Как Светлана Милохина любила лето! Именно летом она чувствовала подъём настроения, физических, умственных и душевных сил. Люди, близко её знавшие, поражались: как она может выглядеть на жаре свежее и бодрее, чем в весеннюю прохладу или в осенние тёплые дни? А Светлана упивалась жарой, она пила её всем телом, стремилась на солнце, будто кожа её обладала способностью впитывать солнечную энергию и сохранять её.

Этим летом, в первое воскресенье июля должна была состояться встреча её одноклассников. Поговорить, посмотреть, посмотреть, кто кем стал за двадцать пять лет. Для Светланы не стоял вопрос — идти или не идти. Конечно, она пойдёт! И произведёт там такой же фурор, какой произвела на выпускном вечере двадцать пять лет назад.

Светлана вышла на остановку и стала ожидать автобус. Встреча состоится завтра, а сегодня надо всё продумать.

Но подумать она так ни о чём и не успела. Едва войдя в автобус, Светлана увидела Машу Орехову и очень удивилась. У Светланы промелькнула даже мысль — а не ошиблась ли я? Может быть, это её двойник? Но по тому, как заметно смутилась женщина, встретившись с ней глазами, Светлана поняла, что перед ней она — в разные годы называвшаяся то Машей, то Марей... в общем, Мария Орехова, кандидат биологических наук.

Когда Марии позвонили, чтобы пригласить на встречу, трубку взяла её мать и сказала, что Мария в командировке. Поехала она, мол, в Актау, где у фирмы, в которой работает Мария, есть дочки. Светлана об этом прекрасно знала.

«Что же делать? — напряжённо думала Светлана. — Сделать вид, что я не заметила её? Поздно — она уже увидела, что я её узнала»... Окликнуть, поздороваться неудобно — на покрасневшую, как рак, Марию жалко было смотреть. Минуту поколебавшись, Светлана всё же решилась:

— Здравствуй, Маря! — негромко сказала она. Та покраснела ещё гуще.

— Здравствуй, — еле выдавила из себя Мария.

— Маря, вот объясни мне, пожалуйста, — мягко сказала Светлана, — это что, командировка твоя сорвалась, и пришлось вернуться, или ты нас обманываешь, чтобы был повод для неявки на встречу?

Мария внезапно побледнела, вытянулась и прерывающимся от гнева голосом сказала:

— А кто ты мне такая, чтобы допрашивать? Ты что, следователь или прокурор?

Лицо Марии исказилось. Такой Светлана не видела ещё свою школьную приятельницу. Обычно приятное, лицо её стало уродливым. Глаза сузились так, что оставалось только удивляться — как она умудряется что-то видеть? Светлане резко стало неприятно, она коротко бросила, чтобы отвязаться от такого жуткого зрелища: «Ты права» и отвернулась.

На следующей остановке Светлана вышла. Не хотелось ей ехать в одном автобусе с бывшей подругой. Но Мария в самый последний момент вышла вслед за ней, догнала, схватила за руку.

— А ты всё такая же, Светлана, — сказала Мария. — Не забыла ещё своё школьное прозвище?

— Да, конечно, Фантазёрка, я оба свои прозвища помню — Светлана рассмеялась добродушно.

— Да я давно уже не фантазёрка — Мария сделала вид, что не заметила смеха Светланы. — Меня жизнь фантазировать отучила. А вот ты... Не знаю, как насчёт Латинки, а Линейкой ты осталась!

— Латинкой я тоже осталась, — серьёзно ответила Светлана. — Ну, не в буквальном смысле, конечно...

— Что ж, если ты и вправду осталась такой, какой была, скажу, почему я не приду. Эту встречу организовали те, кто чего-то в жизни добился. Кто предпринимателем стал, кто чиновником, кто за иностранца замуж вышел... А я? У меня ни квартиры, ни машины, ни золота, ни бриллиантов, ни-че-го!

— Мария, Мария, — так ласково, как умела, сказала Светлана, — ну почему же «ничего»? А ты думаешь, кто-то из твоих одноклассников чего-нибудь добился в этом смысле? Ну вот, Регина, предположим, чего-то добилась — предпринимашкой стала. Так ведь она на папочкины ворованные деньги. Или Варька Борзова — проституткой была, а потом за англичанина замуж вышла. Или Баймахан Дурбаев — думаешь, он своим умом чиновничьего кресла добился? Нет, он чей-то. Или Мынсултан Рымбаев — этот, действительно, сам всего добился — с шестнадцати лет рэкетиром был. А вот мы с тобой, действительно, добились всего сами и честным путём.

— Не знаю, как ты, а я не добилась ничего...

— Мария! — тоном терпеливого учителя, разговаривающего с тупым учеником, сказала Светлана, — если общественную пользу от нашей деятельности...

— Послушай, Линейка! — дрожа от негодования, воскликнула Мария. — Почему это я должна ориентироваться на общественную пользу? Что сделало для меня общество?

Светлана смотрела на Марию в упор. С трудом она могла отождествить её с той Марей-фантазёркой, которую знала. Маря-фантазёрка была отнюдь не пустой девочкой, как Варька Борзова, или Регина Шаробокова, или Марзия Жапырбаева. Как она могла вырасти такой пустой женщиной, для которой высшее мерило достижений — своя богато обставленная квартира, престижная машина, модные одёжки, дорогие украшения?

«Жизнь фантазировать отучила»... А ведь у неё, Светланы, жизнь сложилась, с точки зрения таких, как Маша, неудачно. Хватает только на пищу, обновки — редкость. Мебель — сорокалетней давности. Весь гардероб семьи из пяти человек помещался в небольшом шифоньере.

Болью резанула шальная мысль: а вдруг так же у всех? И у её друзей из кружка? Вдруг не изменила Клятве только она, Светлана? Да, она не порывала с ними, со всеми знается. Но всё же...

Придя домой, Светлана первым делом придирчиво осмотрела себя в зеркало. Поношенное дешёвенькое платье очень ей шло, оно обтягивало так хорошо сохранившуюся талию, на груди сидело крупными складками, в крупную складку был и подол. Светлана вздрогнула и обернулась, услышав скрип двери. Входила мать, Лилия Павловна.

— А, мама, это ты? — успокоенно сказала Светлана. — А я думала, Лина с занятий вернулась...

— Линочка придёт только через час, — ответила Лилия Павловна, — а вот Стасик должен появиться с минуты на минуту.

— Ну, Стаса я, предположим, не боюсь, — ответила Светлана. Он и внимания не обратит, что мать у зеркала. А вот Лина — может и съехидничать: меня, мол, учишь, а сама...

Светлана успела заметить в зеркале, что, когда она испугалась, чуть-чуть покраснела. «Решено — подумала она, — завтра отправляюсь на встречу в этом платье. Пусть видят, что я не только внешне сохранилась».

Глава 2. Встреча одноклассников

Светлана, уверенной походкой, высокомерно поглядывая на Регину, Марзию, Баймахана, Мынсултана, прошла к столику, за которым условились сидеть ещё её друзья из кружка, который сложился ещё в пятом классе, и которому она, Светлана, дала название «Свет в окошке». Сначала их было пять — она, Вася Левшин, Гульсима Калиева, Аксауле Елемесова, Максат Саматов. Позже к ним присоединились Поля Алейникова и Толен Усенов.

Деятельность кружка сводилась первоначально к тому, что дети собирались после школы и вместе готовили домашние задания. Светлана, круглая отличница, вела все предметы, по математике помогал Вася, по литературе — Максат, по казахскому — Аксауле, по английскому — Гульсима. Поля и Толен, присоединившиеся позже, стали помогать всем по истории и биологии.

После неудавшегося путешествия Светланы, вследствие которого она получила прозвище «Латинка», в её кружке все стали интересоваться политикой. Нет, взаимопомощь по школьным предметам не отошла на задний план. Но теперь дети обсуждали и политические события. Что было тому причиной — неудачное путешествие Светланы или наэлектризованное перестройкой общее положение в стране? Наверное, и то, и другое.

После школы друзья не порывали отношений между собой. С Аксауле Светлана работала, с Васей состояла в одной партии, с Толеном — жила в одном доме. С остальными, разъехавшимися, она регулярно переписывалась.

Больше всех ей хотелось увидеть Гульсиму. Она не прислала ни одной фотографии, на аватарку недавно появившейся электронной почты поставила серп и молот на фоне красной звезды. И Светлана теперь думала, как может теперь выглядеть её подруга, работающая учительницей английского, так же ли хорошеет она, когда вдохновляется?

К Светлане подошли Вася и Максат. Они сговорились, что Вася встретит Максата на вокзале, когда тот приедет из Павлодара. Не успели друзья поздороваться со Светланой и сесть, как с другой стороны к столику подошла Гульсима. Светлана внимательно на неё посмотрела.

Как же она изменилась, Гульсима! Волосы её стали жидкими, их пронизывали толстые седые пряди. Лицо осунулось, покрылось морщинами. Да, нелегка жизнь школьной учительницы, а если она к тому же противостоит разного рода школьным вымогателям — нелегка втройне!

За соседним столиком безудержно болтали. Светлана прислушалась. Вела разговор Варька Борзова. Она рассказывала о своей жизни в Англии, а остальные — или безудержно поддакивали ей, или, подобострастно заглядывая ей в рот, вопрошали: «А он что?», «А она что?» «А его мать что?». Тут Светлана вспомнила, что в Энске, откуда прибыла Варька, недавно прошла забастовка, и решила выяснить у Варьки её подробности. Она улучила момент, когда Варька наслаждалась эффектом, произведённым описанием купленных ею обоев для гаража, и спросила:

-Варя, а расскажи подробнее о забастовке, которая была недавно в Энске. Ты ведь там живёшь?

— Не поняла. О какой забастовке? — Варька, казалось силится вспомнить само значение этого слова.

— Да была же у вас забастовка — Светлана удивлённо посмотрела на Варьку. — На самолётостроительном заводе. Я хотела спросить, правда ли, что забастовщики требовали, чтобы не сокращали ОТК, и сколько проголосовали за это требование?

— Не знаю, - захлопала глазами Варька. Светлана посмотрела на неё, потом перевела взгляд на своих друзей.

Тут к столику подошли Аксауле, Поля и Толен. Поля сказала:

— А мы уже думали, вас здесь нет, — с укоризной сказала Поля. — Мы встали у дверей, и ждали, когда кто-нибудь из вас подойдёт. Хотела, чтобы мы сюда зашли вместе.

Светлана смутилась. «Может быть, так действительно было бы лучше», — подумала она.

Поля была единственной девочкой в классе, которая могла чем-то смутить Светлану. Так было, когда после неудачного путешествия Светланы появилась первая в учебном году карикатура в стенгазете, нарисованная Дашей Зуйкиной. Довольно-таки зло авторша изобразила Светлану на плоту с пистолетом в руке. Светлана в ярости хотела сорвать стенгазету, но Поля её остановила простым вопросом: «Ну и чего ты этим добьёшься?» Светлана тогда ничего не смогла ответить и успокоилась.

Теперь Светлана вспоминала об этом с теплотой и благодарностью к Поле. Всякий раз, когда ей хотелось сделать что-нибудь под влиянием эмоций, в памяти вставало неподвижное лицо Поли и её слова.

А вот неприязнь к Дарье не проходила. Всё время учёбы в школе Светлана чувствовала к этой начинающей обывательнице брезгливость, граничащую с отвращением. Ладно бы Дарья была пустой девочкой с тряпичными интересами, вроде Регины, Марзии или Варьки. Нет, душа у Дарьи не была пустой, она была заполнена какой-то гнилью. Светлана долго не могла понять, что это за гниль, и это непонимание усиливало антипатию.

Поняла Светлана это только в выпускном классе, когда им задали написать сочинение по произведению о Великой Отечественной войне. Дарья написала сочинение по роману «Сотников» Василя Быкова. Учительница признала его лучшим. Она читала его классу, неумеренно восхищаясь им:

— «Сотников погиб глупо. Кому нужны были его подвиги? Родине? Так это чужие люди, а мать у него своя. Матери он нужен был живой, а не мёртвый. Попав в руки немцев, он должен был рассказать всё, что знает, чтобы спасти свою жизнь». Видите, как смело? Верно это или нет — спорно, конечно, да об этом я и не говорю. А вот это уже и не спорно — она снова уткнулась в тетрадку: — «Ведь, погибнув, он сделал больно не только себе. Он сделал больно матери». Видите, какая незашоренность, свежесть мысли?

До боли в костях захотелось тогда Светлане вскочить, вырвать из рук Ирины Юрьевны тетрадь и разорвать в мелкие клочки! Слишком хорошо она знала цену этой «смелости», «незашоренности и свежести мысли». Светлана уже рванулась, но в памяти вспыло лицо Поли и её слова: «ну и чего ты этим добьёшься?» Негодование так парализовало ей мысли, что сказать она ничего не могла.

Ситуацию тогда спасла Гульсима. Она поднялась и тихо сказала:

— Можно замечание? — получив разрешение, Гульсима оглядела одноклассников, задержав взгляд на покрасневшей от гнева Светлане, и сказала: — Хорошие матери, провожая сыновей на войну, говорили им так: «Есть вещи поважнее, чем жизнь!»

Гульсима говорила громко, каждое слово звенело, как пощёчина. Слова, казалось, отлетали от зубов и летели, как пули, в Дашу, чтобы отлететь и попасть в Ирину Юрьевну.

Теперь та самая Даша сидела за соседним столиком и, когда её попросили рассказать, как она живёт, ответила: «Хорошего ничего нет, но и плохого тоже. Дом, семья, работа — всё, как у всех». С тоской поглядывала она на столик, за которым сидела Светлана. Видно было, что хочет она к ней пристроиться, но не решается.

А Светлана, задев краем глаза Дарью, безо всякого удивления почувствовала, что неприязнь к ней только усилилась. Сколько горя принесли стране, которая должна была стать маяком для всего мира, те идеи, которые пропагандировала Даша — и в своём сочинении, и в своих беседах с друзьями и знакомыми! «Думать надо о себе и о своей семье» — вот альфа и омега этой мерзопакостной идеологии. Эта идеология, разлагающая, гадкая, гнилая, заразила народ, и перестал он чувствовать себя единым. Внедрялась гадкая и подлая мысль, что европейцы или американцы думают только о себе и живут благополучно. В результате когда накапливавшие капитал чиновники совместно с перекупщиками краденого, спекулянтами и фарцовщиками развалили строй, так мало людей вышло на защиту социализма.

От тяжёлых мыслей Светлану отвлёк Толен:

— А ты помнишь, Света, как мы писали сочинение по «Собачьему сердцу»? С каким жаром ты тогда доказывала, что Швондер — положительный герой, потому что одет очень скромно, а Преображенский — отрицательный, потому что живёт в роскоши, когда кругом разруха?

— Да, помню, - ответила Светлана. — А теперь я скажу больше: это произведение доказывает, что Булгаков не был талантливым писателем! Ведь настоящий литературный талант как бы видит сквозь время. Только не надо говорить, что у Булгакова политические взгляды были такими. Иногда это происходит даже вопреки политическим взглядам писателя. Например, Рылеев, как и все декабристы, боялся крестьянского восстания. Но вот он написал поэму «Наливайко» — о крестьянском бунтаре. Потому что своим талантом чувствовал, что следующим поколением революционеров будут разночинцы, имеющие крестьянское происхождение. Или Степняк-Кравчинский — он до последнего не верил, что Россия пойдёт по капиталистическому пути, что в России будет сильное рабочее движение. Но в его романе «Андрей Кожухов» главный герой ведёт рабочий кружок. Понимаете, он своим талантом предчувствовал, что следующим поколением революционеров будет пролетарское, а цементируют пролетариев в класс именно рабочие. Или Шолохов — он до последнего не верил, что социализм потерпит поражение. Но ещё в романе «Поднятая целина» он вывел тип приспособленца и карьериста Хомутова, с чертами, типичными для тех, кто погубил социализм. То есть своим талантом он чувствовал, что могут войти в силу те, кто тогда были ещё в зародыше, и кто потом действительно вошёл в силу и погубил социализм.

Светлана говорила не громко, но с таким воодушевлением, с такой убеждённостью, что к ней зачарованно прислушивались все. И прислушивались, и приглядывались — очень уж она преображалась, когда говорила! Волевое, аскетичное лицо, добрый, смелый взгляд среднего размера серых глаз дополнялись какой-то особой убеждённостью, просвечивающей, казалось, через лицо.

— Так вот, — продолжила Светлана, — Булгаков в качестве положительного героя выводит Преображенского, который живёт в роскоши, когда кругом разруха, и даже нисколько не стесняется этого, не стыдится. А отрицательным героем Булгаков делает Швондера — малограмотного, негибкого, но честного человека. Но социализм погубила не малограмотность и негибкость Швондеров, а страсть к роскоши таких, как Преображенский!

— Так вот почему говорят, что только время вправе решать, талантлив писатель или нет! — увлечённо воскликнула Гульсима.

Теперь у неё незаметны были морщины, седина. Распахнувшиеся глаза излучали ум и доброту. Казалось в эту минуту, что идут от неё свет и тепло.

— Да, - помрачнел Вася, — я так много потерял от того, что понял это слишком поздно!

— Как это? — спросил Максат, и все заинтересованно посмотрели на Васю.

— А вот как: с семнадцати лет я очень хотел писать на остросоциальные темы. Приду с работы, устал, хочется, чтобы руки отдохнули. Так нет — сажусь и пишу. Медленно пишу — не больше, чем полстраницы в день. Каждое слово продумываю. Получались, в основном, миниатюры. А Кирка, узнав об этом, и высмеивала меня, и ворчала — мол, в институт не сумел попасть, а пишет... Читает и выносит вердикт: «Бездарь!» Ну, я тогда и разорвал все свои рукописи. А писать хотелось. Пересилил я себя, бросил рассказы писать. И вот недавно встречаю я тебя, Света. Было это во время забастовки, в которой ты принимала участие. После разговора с тобой задался я вопросом: почему так — рабочее движение в Казахстане есть, противостояние рабочих хозяевам есть, а в казахстанской литературе — нет? Пришёл домой и написал рассказ. Написал на одном дыхании, а редактировал — месяц. Недавно отправил. Опубликовали!

Вася с гордостью всех оглядел. Во встречных взглядах у кого-то он встречал восторг, у кого-то — зависть, но зависть не такую, с какой смотрели на Варьку, Регину, Баймахана, Мынсултана. А у кого-то Васин рассказ вызвал откровенную насмешку — ишь, чем гордится этот голодранец!

А за столом, где сидела Дарья, рассказывал о себе Баймахан Дурбаев. Он рассказывал о своём особняке и о пятой, недавно купленной иномарке. Рассказывал подробно, видно было, что он уверен, что о зарплате его никто не спросит. Светлана решила расстроить эту идиллию.

— Баймахан, - сказала она, — я знаю, что вам повысили зарплату. На 20% сразу. А сколько ты получал раньше?

Баймахан назвал сумму.

— И на эти деньги ты содержишь дом и покупаешь машины?!

— Дом не мой, а жены, — заученно ответил Баймахан. — Жена у меня — бизнесвумен, и довольно талантливая.

— Вот у нас как, — сказала Светлана, обращаясь к своим друзьям, — у большинства чиновников жёны, дети, снохи, зятья, племянники обладают предпринимательским талантом. Вот интересно...

— Да не у большинства, а у всех! — запальчиво сказал Максат.

— Э, нет, - живо ответила Светлана, — если бы так было у всех — Казахстан настиг бы голодный крах!

Баймахан растерялся. Он явно не ожидал, что кто-то осмелится задать такой вопрос. В тех кругах, где он вращался, взяточничество и казнокрадство считались нормой жизни, и он хорошо свыкся с мыслью, что все так думают.

— Вообще-то... - замямлил он.

— Вообще-то, хватит разжигать зависть! — энергично сказала Шара. Каждый зарабатывает, как может.

— Э, нет, Шара, — не менее энергично возразила Светлана, — зависть к себе разжигают они сами, когда рассказывают, как богато живут. А это — и не зависть вовсе, а стремление к социальной справедливости. А я, честно признаться, им совсем не завидую. Разве это жизнь — только о том и думать, как своё богатство приумножить? Да, я знаю, думают об этом и бедные. Но бедные хоть знают, для чего им деньги. А знают ли об этом тот же самый Дурбаев, тот же самый Мынбаев, та же самая Шаробокова? Нет, я уверена! И что, где здесь счастье?

— А ты-то сама когда была счастлива? — пренебрежительно оглядывая Светланино платье, спросила Регина.

Сама она явилась на встречу, вся разукрашенная бриллиантами, как новогодняя ёлка. На каждом пальце — по кольцу, на запястьях — по три браслета, на шее — пара бус и ожерелье, на блузке — бесчисленное количество кулонов и брошек, с ушей свисали огромные серьги. Глядя на Регину, можно было подумать, что встретил какое-то пугало огородное, с блестяшками для отпугивания птиц.

А Светлана призадумалась. Да, было и у неё счастье. Но стоит ли рассказывать об этом теперь и здесь, среди людей, с восторгом внимавших Варьке, Регине, Баймахану, Мынсултану? Но, посмотрев на выжидающие лица своих друзей, Светлана поняла, что если она промолчит сейчас — это будет предательство. Предательство идеала, ради которого она живёт.

— Да, я была счастлива. Была, и очень много раз. Была я счастлива, когда те дома, в строительстве которых принимала участие я, выходили крепкими, хорошими. Правда, радость от этого сильно отравляло сознание, что материалы, из которых мы строим — некачественные, и что наши возможности ограничены этим фактом. Омрачено было моё счастье и сознанием того, что дома, которые мы строим, принадлежат хозяину. Этот хозяин — отпрыск бывшего номенклатурного работника, казнокрада и взяточника, который в 91 году, покинул, как мерзкая крыса, компартию. Ненавидим мы лютой ненавистью и его, и его папашу. Папашу, конечно, больше — это ведь такие, как он, перевертни, разрушили наш строй.

Светлана помолчала, оглянулась. В глазах Регины мелькнул страх. «Одна из женщин, видя это, глазами выдала испуг», — вспомнила Светлана стихи Наровчатова. И продолжила:

— Поэтому, когда мы объявили забастовку и по моему предложению в список требований было включено установление рабочего контроля за качеством строительных материалов — моему счастью не было предела. Даже несмотря на то, что оно омрачалось тревогой — а сумеем ли мы победить? Но вот мы победили, несмотря на сопротивление властей. Наши требования были удовлетворены. И тут со мной случилось то, чего словами не передать. Эта радость во мне росла с каждым днём, и с каждым днём становилась спокойнее.

Светлана умолчала о том, что возглавила забастовку она. Не хотелось ей, чтобы её поняли превратно, будто она была счастлива от личного успеха. Хотелось, чтобы все, кто умел ещё думать и чувствовать, поняли и прочувствовали главное.

Равнодушно среди бывших одноклассников Светланы восприняли её рассказ немногие. Регина и Мынсултан — пытались изображать равнодушие, но Светлана хорошо понимала, какой страх кроется за ним. Увидела Светланы страх и в глазах Баймахана и Дарьи, чему немало удивилась. «Ладно, Баймахан — коррумпированный чиновник, — думала Светлана, — ему действительно надо бояться нашей организованности. Но Дашка-то куда? Ей-то чего бояться?»

— Я тоже, - сказала Гульсима, — чувствую себя счастливой, когда мои ученики выходят порядочными людьми и хорошими специалистами. Недавно предложили мне перейти в частную школу, где и платить обещали в пять раз больше, и учеников — всего десять человек. Но там — не то: там моё счастье было бы омрачено тем, что я воспитываю элиту.

Равнодушных взглядов было теперь больше. Насмешливо на Гульсиму смотрел только Регина, Мынсултан, Баймахан, Варька и Дарья, но и Светлана, и тем более Гульсима понимали, что первые три хотят компенсировать свой страх, а эмоциям Варьки и Дарьи невысока цена.

— А я вот о чём хочу рассказать, — сказал Толен. — Я работаю в телеателье, мастером. Как бы я любил свою работу, если бы не работал я на хозяина! Да и не это самое плохое, а то, что хозяин заставляет плохо работать. Те, кто чинит плохо — у хозяина на хорошем счету. Ведь, если починил плохо, да ещё сумел убедить клиента в обратном, клиент непременно обратится снова.

— Не поняла, - ответила Регина, и в её глазах загорелся мстительный огонёк. — Ведь, если вы плохо починили — клиент пойдёт к вашему конкуренту.

— Да нет, не пойдёт, — ответил Толен. — Во-первых, среднестатистический клиент думает так: это я виноват, не понял, как с починенной вещью обращаться. Пусть уж лучше чинит тот, кто прежде чинил. А во-вторых, конкуренты чинят точно так же.

— Да, буксует у нас конкуренция, — задумчиво сказала Шара, но Светлана энергично ей возразила:

— Э, нет, если бы конкуренция буксовала — это было бы пол-беды. Конкуренция у нас идёт полным ходом, только не за качество, а за прибыль!

Шара не нашла, что ответить. Да, вертелись у неё на языке фразы из либеральных газет, но посмотрев на Светлану и вспомнив, что она говорила, прикусила язык вместе с фразами.

А Толен между тем продолжал, и видно было, что каждое его слово выношено, выстрадано и проверено на практике:

— Так я и стал задумываться, как устроить жизнь так, чтобы невыгодно было плохо работать? Ведь говорят, что при социализме невыгодно было работать хорошо, а теперь что? Теперь выгодно работать плохо.

Толен оглядел всех, готовый к бою. Но даже Шара не могла ничего возразить. А друзья сидели и с гордостью на него смотрели.

Все члены кружка гордились своими товарищами. Гордились, что никто из них не омещанился, не нарушил Клятву.

Толен продолжал, подбодрённый горделивыми взглядами:

— Вот я и решил: чтобы людям выгодно было работать хорошо — надо, чтобы, работая на общество, они работали на себя. Но возможно такое только тогда, когда люди чувствуют себя частицей общества, а не отдельными особями. Когда я понял вот это — у меня словно камень с сердца свалился. Я вступил в Социалистическое сопротивление Казахстана, выполняю его поручения, и вот только тогда я и счастлив.

— Эх, Толен, - сказала Светлана горько, — и куда ты вступил? В этом движении сильно влияние буржуазной оппозиции.

— Я делаю там то же самое, что и ты в КНПК, — ответил Толен просто. — Только в другую сторону.

— Мы воюем со своими оппортунистами, вы — со своими, — примирительно сказала Светлана. У кого получится лучше — не знаю...

— Эх, Толен, - сказала Поля, — вас только часы заставляют чинить некачественно, а нас, врачей — людей лечить! С той же целью — если пациент не долечен — он будет обращаться ещё и ещё раз. Я, когда в частной клинике работала — пыталась лечить на совесть, так меня оттуда быстро попросили. Перешла в государственную, бюджетную. Тут тоже не ах как хорошо — приходится и с головотяпством и с разгильдяйством иметь дело. Но я знаю, что одно дело головотяпство и разгильдяйство, и совсем другое — заинтересованность в плохом лечении. И я поняла, что здравоохранение надо всё сделать бесплатным. А это без политики невозможно. И я, как и ты, Светлана, — активистка КНПК, её левого крыла.

— Да, вот так и приходят в оппозицию неравнодушные люди, — задумчиво сказала Светлана.

— _Вот именно, — ответил Максат. — Я тоже — понимаю, что без политики не изменить ничего. Только, к сожалению, это я понял раньше, чем то, чем клановая оппозиция отличается от классовой.

О деятельности Максата в РНПК из бывших одноклассников знали только Светлана и Гульсима. Поэтому Толен с удивлением спросил:

— Как, ты был в клановой оппозиции?

— Да, - ответил Максат. — Я в 1998 году поторопился вступить в РНПК, тогда, кто не помнит, казавшуюся очень оппозиционной. Но потом я понял, что грош цена такой оппозиционности, которая не затрагивает основы строя. Вступил в КПК, но мне было не по себе от неразборчивости её лидеров, от их готовности к альянсам с любыми силами, лишь бы назывались оппозиционными. Поэтому, когда партия раскололась — я вступил в КНПК.

— А где ты работаешь, Максат? — спросил Мынсултан Рымбаев. — Из вашей семёрки только ты один об этом не сказал.

Шею Мынсултана украшала золотая цепь, с золотым кулоном, инкрустированным бриллиантами. Светлана вспомнила «Сказку о копейке» Степняка-Кравчинского: «Двумя цепями скован ты, мужик русский — одна-то цепь тяжёлая железная, а другая золотая! Золотая тонкая, да только будет крепче железной». «Да, — подумала Светлана, - бизнесменам, очевидно, приходится более толстую цепь прикреплять». И ещё вспомнила Светлана, как её бабушка рассказывала, что в пятидесятых годах запретили украшать новогоднюю ёлку бумажными цепями. «Цепи ведь — символ рабства». Теперь, мельком посмотрев на Мынсултана и на его нагло лезущую в глаза цепь, Светлана подумала: «Да, держит тебя эта цепь и держать будет. Ничего, ты сам её надел»

— Я работал бурильщиком в нефтедобывающей фирме, — ответил Максат. — Когда я заметил, как можно устроить сверло так, чтобы при тех же энергозатратах оно работало в два раза быстрее, меня уволили. Потому что я не фирме дал, не хозяевам, а в общее пользование предоставил. Теперь вот по шабашке ремонт делаю.

— А патент есть? — спросила Шара.

— Нет, патента у меня нет. Их же не просто так дают — предъявил своё изобретение и получил патент. За них надо деньги платить.

— Но ведь ты потом получать будешь по этому патенту. Что ты думаешь, хочешь что-то заработать — надо что-то вложить.

— Так ведь я и вложил — свой труд, свои знания. Но главное — не в этом совсем. Я хочу, чтобы моё изобретение принадлежало всем. Чтобы от него была польза.

— Вот так принцип авторского права и тормозит экономическое развитие, — задумчиво сказала Светлана. — А надо так: получил автор свой гонорар и свои льготы — и пусть государство что хочет делает с его изобретением. Но для этого надо, чтобы всё принадлежало государству и с социальными гарантиями положение чтобы было на высоте.

Сказав это, Светлана оглядела своих друзей. Все смотрели призадумавшись, словно заглядывая себе внутрь, прислушиваясь к себе, прощупывая себя... Вдруг Аксауле воскликнула:

— Ой, друзья, у меня ведь есть предложение. Помните, как мы всемером со школьного бала сбежали и у меня дома повеселились? Так давайте же сейчас то же самое сделаем!

— Ах, вот куда вы тогда убежали — хохотнула Варька. — А я думала, Латинка опять в Никарагуа убежала и друзей с собой прихватила.

— Очень это хорошо тебя характеризовало! — нервно кусая губы, воскликнула Дарья. — В 89 году война в Никарагуа уже кончилась!

Светлана с удивлением посмотрела на Дарью. Неужели она так переменилась? С чего она взялась за её защиту, да ещё так горячо?

Конечно, Светлана знала, что люди меняются. Но что могло заставить так перемениться Дашу?

-Что ж, Аксауле, пойдём! — Светлана решительно встала, оглядела своих друзей.

За Светланой потянулись остальные члены кружка «Свет в окне». Оглянулся при этом один Толен, и увидел при этом, какими взглядами их провожали. Восторг, зависть, тоска, страх, ненависть, насмешка — вся гамма чувств светилась в провожающих их глазах.

Глава 3. Клятва

Дом Аксауле, частный, с небольшим двориком, остался тем же, что и был 25 лет назад. Выросли и разъехались старшие, и теперь Аксауле жила здесь с родителями, мужем и тремя детьми — 20-ти, 16-ти и 8-ми лет. Синие шторы, такие же, как и 25 лет назад, бросились Светлане в глаза. Вспомнилось, как мать Аксауле, степенная матрона, перехватив взгляд Светланы, сказала: «Пока я живу в этом доме, занавески здесь всегда будут синими».

Точь-в-точь так же, как и 25 лет назад, мать Аксауле вышла навстречу друзьям. И так же, как тогда, она гордым взглядом окинула их, бросив: «проходите, раз пришли» и отошла с величественным видом.

В комнате Аксауле с тех пор почти всё переменилось. Только шторы на окне были ярко-синими да Напротив двери висела закрытая полочка. Шторы были такими же, но явно не теми же — за 25 лет они, несомненно, должны были выцвести. А вот полочка была той же, самодельной, с замочком, но уже не такой же. Она заметно постарела, пооббивалась, на ней красовалось большое непонятного происхождения пятно.

Молча, чтобы не испортить торжественность момента, медленно прошла Аксауле к полочке, открыла её ключом и достала ЕЁ — бутылку. Так же молча Аксауле открыла бутылку, запустила туда пальцы и вынула свёрнутую бумажку.

В бутылке 25 лет хранилась клятва, которую тогда, в 1989 году дали друг другу семь выпускников средней школы.

— Вы, конечно же, помните, — охрипшим от волнения голосом сказала Аксауле, — нашу клятву, которую мы дали тогда. Если никто не будет против, я прочитаю её вам.

Аксауле оглядела товарищей. Она встретила суровые, строгие взгляды прекрасных, чистых, как тогда, глаз. Молчание приобрело выжидательный характер, и Аксауле стала читать:

— «На нашу Родину — Советский Союз — надвигаются тревожные годы. В стране усиливается всякая пакость — спекулянты, фарцовщики, воры. Некому сказать: „Отечество в опасности!“, хотя это, несомненно, так».

Аксауле сделала паузу, оглядела напряжённые лица своих товарищей. Дальше она продолжала на одном дыхании, даже не смотря на бумажку:

— «Клянёмся сделать всё, что в наших силах, чтобы не взяли верх те, кто теперь рвётся в хозяева жизни! И, что бы ни случилось, клянёмся чувствовать себя частицами советского общества, а не отдельными особями. И думать, прежде всего, о том, что мы сможем сделать для страны, а не о том, что страна может сделать для нас».

Пять минут все молчали, раздумывая. В памяти всплывали совсем юные, одухотворённые лица со святящимися глазами. Каждому казалось, что эти глаза, из недавнего прошлого, насквозь просвечивают их жизнь.

Тут за дверью послышался небольшой шумок. Аксауле вздрогнула и насторожилась. «Неужели дети подслушивают», — подумала она. Встала, неслышно подошла к двери, резко её открыла и схватила за руку младшего сына, рванувшегося было убежать. Тот виновато опустил голову. Аксауле ласково спросила:

— Зачем ты слушаешь? Всё равно ведь не понимаешь...

— Нет, я всё понимаю, — ответил мальчик.

— И что именно ты понял? — заинтересованно спросила Аксауле.

— Ну, что когда вы кончили школу, поклялись служить своей стране, — мальчик посмотрел на всех с видом «Что же тут непонятного?»

Аксауле вздохнула. Её сын, оказывается, умнее, чем она предполагала! Чем можно объяснить тот факт, что родители часто недооценивают своих детей? И не из тех ведь она мамаш, которые желают, чтобы их дети никогда не вырастали!

Аксауле вспомнила разговор со Светланой. Та рассказала, что ходят слухи, будто разрабатывают препараты, от которых дети перестают расти. Аксауле возмутилась, а Светлана ей сказала: «А что ты хочешь, в буржуазном мире многие относятся к детям как к собственности. И для многих там ребёнок — живая игрушка. Вот и не хотят, чтобы дети вырастали».

— Да, придёт время — и ты будешь давать такие клятвы, — задумчиво сказала Аксауле.

Мальчик убежал. Вернувшись за стол, Аксауле подумала вслух:

— А ведь теперь нам надо думать не о том, что мы можем сделать для страны, а о том, что могут сделать для неё наши дети.

Все переглянулись. Да, Аксауле права! Дети почти у всех — или уже взрослые, или подростки, в том возрасте, когда как раз надо прививать ценностную ориентацию. Смогли ли они, собравшиеся здесь, передать своим детям свои ценности, воспитать их так, чтобы дети были по-настоящему идейными?

Да, она, Светлана, могла сказать об этом с гордостью. Хоть ей и не удалось передать дневник никому из детей, и она свыклась с мыслью, что последние его страницы останутся чистыми. Что поделаешь, если сейчас техника окружает человека буквально на каждом шагу, и мышление его буквально пропитано техническими образами?

Но и 21-летний Станислав, и 16-летняя Лина шли по правильному пути. Станислав работал на той же стройке, где мать, принимал активное участие в недавней забастовке. Хотел, правда, работать на заводе или фабрике, но место там пока найдёшь... Вместе с матерью он организовал кружок политпросвещения. А Лина, школьница, ведёт исторический кружок и так ловко умудряется в нём пропагандировать коммунистические идеи! Мечтает стать историком.

А остальные? У Гульсимы один сын, которому 11 лет. Говорить, какая у него будет ценностная ориентация, пока рано. Гульсима, конечно, делает всё, чтобы её мальчик вырос настоящим гражданином, а не обывателем, но не перевесит ли её усилия влияние окружения? У Васи — сын и дочь. Сыну — 16, дочери — 9. Сын уже со сформировавшимися взглядами, уже помогает отцу их распространять. У Толена — две дочери, им 16 и 12 лет. Взгляды их ещё не сложились. Толен делает всё, чтобы они выросли по-настоящему идейными, пытается зажечь в них живой огонёк, но ему противодействует жена — воинствующая обывательница, зацикленная на безопасности. О Максате такого сказать нельзя, с женой ему повезло, как мало кому. Старший его сын — вернее, пасынок — прекрасный человек, помогает отцу в партийной работе, ждёт случая, чтобы проявить себя как коммунист и вступить в партию. Среднему сыну — 15 лет, он уже с устоявшимся взглядами. Младшей — 10 лет. У Поли — 18-летняя дочь и 14-тилетний сын. Дочь — студентка биофака, организовала комсомольскую группу из 11 человек («На весь институт!» — горько заметила она матери). А сын... Светлана, получив от Поли письмо с рассуждениями её сына, удивилась тому, что он в 13 лет так здраво рассуждает, на что получила ответ: «Это не предел. Мы с тобой, помнится, и помоложе рассуждали».

А вот кому не повезло со старшим ребёнком, так это Аксауле. Дочь у неё выросла пустой обывательницей — одни тряпки в голове. Мечты её не простираются дальше трёхэтажного коттеджа и трёх машин с пятью гаражами. Регулярно упрекала она и мать, и отца в том, что они бедно живут.

Как знать, может быть, и поэтому, пригласила Аксауле их сюда? В последней надежде, что хоть это зажжёт в её непутёвой дочери тот живой огонёк, который в ней, Аксауле, горит, не угасая? Но той не было дома.

Аксауле было очень стыдно, что она вырастила такую дочь. Конечно, здесь легко сослаться на социальную среду, на школу, на одноклассников. Но вот ведь у детей Светланы, Васи, Гульсимы, Толена, Поли, Максата, социальная среда такая же, а вот — не стали обывателями, да ещё воинствующими! Стало быть, это она, Аксауле, где-то недоработала?

Возвращаясь, Светлана решила сделать крюк и посмотреть на ресторан, в котором отмечалась встреча. Короткий июньский вечер уже уступал место ночи. Едва заметный, тихий и ласковый ветерок нёс прохладу, настолько нежную, что она едва ощущалась.

Возле ресторана кучно стояли непонятно каким чудом сохранившиеся толстые тополя. На столбах уже зажглись лампы, и пыль, поднимаемая мчащимися машинами, нежно светилась в тусклых лучах фонарей.

Внезапно кто-то остановил машину. «Светлана Михайловна, садитесь, нам по пути», — узнала она голос коллеги, Асхата Таирова. Светлана села на заднее сиденье, и в ноздри ей ударил запах каких-то духов. Осмотревшись, она увидела рядом с собой девушку, на вид лет 18. Рядом с водителем сидела другая девушка, явно ровесница той. Когда машина тронулась, она сказала:

— А ещё, папа, на ней были туфельки «Бэби», такие, — она употребила сленговое слово. — Только представила я, как они будут смотреться на мне, мм... — она мечтательно прикрыла глаза.

— Учись хорошо — будешь зарабатывать и купишь себе, — нравоучительно сказал Таиров.

Светлана горько усмехнулась. «Учись хорошо»... Да в наше время что, денежный успех от того зависит, насколько хорошо учился человек? Те её бывшие одноклассники, которые теперь живут на широкую ногу — в школе были двойкотроечниками.

У Светланы на языке уже вертелись возражения, но тут, как и всегда в такие минуты, на память пришли слова Поли «Ну и чего ты этим добьёшься?» В самом деле, если Светлана скажет, что заработать много невозможно, много можно только украсть — склонность измерять жизненный успех количеством фирменных туфель у девушки не отпадёт, а вот желание работать — может отпасть. Но и промолчать Светлана не могла.

— Ой, про эту «Бэпи» анекдот есть, хороший, — сказала Светлана, на ходу придумывая. — Идёт обыватель, несёт в руках ботинки. К нему подходит друг и говорит: «Что это ты несёшь?» «Да вот, ботинки купил, фирмы «Бэпи». «Кому?» «Себе». «Так они малы тебе». «А это была единственная доступная по цене обувь фирмы «Бэпи». «И что же, зачем ты купил их?» «Ну, надо же показать, что я могу себе позволить обувь от фирмы «Бэпи».

Все засмеялись, и соседка Светланы сказала:

— А у меня вот и времени нет думать об этом. Вот отучусь — тогда, пожалуйста. А сейчас — в институт надо поступать.

— И что, в какой институт вы хотите поступать? — заинтересованно спросила Светлана.

— Вот об этом я и думаю всё время. Но откуда я знаю, что через пять лет будет хорошо оплачиваться? Вот дядя у меня — на юриста выучился, а что толку? Дороги ремонтирует! Юристов сейчас — очень много, а пятнадцать лет назад, когда он в институт поступал — их было мало, и получали они хорошо.

— Да, история поучительная, — ответила Светлана. «Надо будет Васе об этом рассказать, — подумала она. — Хорошая у него миниатюра из этого получится». — Но вот в Советском Союзе профессия актёра была исключительно а популярна. И, тем не менее, перепроизводства актёров не было. Почему?

— Это понятно, почему, — ответил Таиров. — В Советском Союзе не было рынка труда, и государство определяло, сколько актёров будет нужно для того или иного театра, для той или иной телестудии. И частных вузов тоже не было. А теперь?

— Хватит! — воскликнула соседка Светланы. — В мозгах навязло это уже!

— Что «это»? — спросила Светлана.

— Да всё! Я с бабушкой и дедушкой живу, так они всё время говорят, как теперь плохо, да как раньше было хорошо. А я знать хочу, что делать, чтобы вернуть это «хорошо»!

— Прежде всего — прекратить измерять жизненный успех всякими побрякушками, — ответила Светлана просто. Тот, кому глаза застят всякие модные одёжки, никогда не сможет бороться за переустройство общества. А потом... потом приходите к нам. В наш обком. Будете у нас многому учиться!

Таиров остановил машину. Коротко бросив: «Дана, это твой дом?», он завернул во двор. Дана вышла, тепло улыбнувшись Светлане.

— Вот, дочкину одноклассницу подвёз, теперь уже бывшую, — пояснил Таиров, обращаясь к Светлане, — с выпускного.

— А мы двадцатипятилетие нашего выпускного отмечали, — ответила Светлана, сделав вид, будто она во власти воспоминаний.

На самом деле она думала о другом. Таиров — далеко не пустой человек. Он активно интересуется политикой, симпатизирует левым, на выборах голосовал за КНПК. Более того, во время забастовки он проявил себя самым достойным образом, первым поддержал предложение Светланы и сделал всё, чтобы его поддержали другие. Так почему же он теперь воспитывает в дочери такое махровое мещанство? Почему внушает ей, что учиться надо хорошо, чтобы иметь возможность покупать дорогую одежду и обувь?

А Дана? Тоже и у неё мусора в голове много. Но ведь пробивается через мусор искреннее желание знать, как устроить лучше жизнь вокруг себя.

Уже поднимаясь по лестнице, Светлана вспомнила слова Аксауле: «теперь нам надо думать не о том, что мы можем сделать для страны, а о том, что могут сделать для неё наши дети». Теперь Светлана воспринимала их немного по-другому. «Да, Аксауле, да! — думала Светлана, поворачивая ключ. — Только не одни лишь наши».

Глава 4. Светлана в кругу семьи

Лину Светлана застала за телефонным разговором. Уже одетая в ночную сорочку, девушка говорила:

— Как я вам сочувствую! Что же поделать, не всем так повезло со второй половиной, как бывшему маминому партийному начальнику, Алексееву.

Светлана только успела нахмурить брови, как в прихожую вышла Лилия Павловна, и, улыбнувшись, сказала:

— Ну, Света, устроила нам вечер твоя бывшая подруга!

— Это какая же? — деловито осведомилась Светлана.

— Даша Зуйкина, — ответила мать. — Правда, теперь она уже не Зуйкина, а Тальникова. После шести вечера звонила каждые десять минут и спрашивала тебя!

Светлана ничего не поняла. Дарья никогда не была её подругой. Её лучшими подругами были Гульсима, Аксауле и Поля, дружила она и с Машей-Фантазёркой. Да и не похоже это на Дашу — вот так звонить. А мать продолжала:

— Я в первый раз сказала: Светы дома нет, она с бывшими одноклассниками на встречу пошла. Она ответила, что ты ушла со встречи с наиболее близкими друзьями в дом Аксауле. Как тогда, с выпускного. Ещё Даша сообщила, что пошла она на встречу исключительно ради встречи с тобой. Оставила свой номер телефона, я записала, - и Лилия Павловна показала дочери бумажку, торчащую из-под телефона. — Ты ей позвони сейчас, спроси — может быть, у неё действительно что-то важное.

Светлана призадумалась. Что могло заставить Дарью так себя вести? Не мешкая ни минуты, как ни хотелось ей прочитать нотацию дочери, подошла Светлана к освободившемуся телефону и решительно набрала номер.

Дарья взяла трубку сразу. «Дежурила, наверное, у телефона», — подумала Светлана.

— Алло, Света, это ты? — услышала Светлана. — Ну вот, наконец-то.

— Да, это я. Что у тебя за дело ко мне? — подчёркнуто деловым тоном спросила Светлана.

— Что за дело? Это не телефонный разговор. Когда и где мы можем встретиться?

— Завтра, после пяти. А где — это ты решай.

— Приходи ко мне, Света, — в голосе Дарьи, усталом, спокойном, слышалась такая просьба, что Светлана не могла отказать.

— Хорошо, я приду. Где ты живёшь?

— Напротив «Пещеры», в девятиэтажке. С другой стороны — магазин «Нурсик», слева — салон красоты «Венера», справа — стоматологическая клиника «Эмаль». Третий этаж, направо и дальше налево...

— Да погоди ты, — рассмеялась Светлана, — так я ничего не пойму. Улица, номер дома, номер квартиры?

— Найманова, 15, 67.

— Вот так. Хорошо, я приду.

Заслышав гудки, Светлана положила трубку. Дарья вконец заинтриговала её.

Почему это Дарья так заинтересовалась ею? А вдруг? — мелькнула у Светланы шальная мысль, но её Светлана быстро отбросила. В таком случае Дарья не стала бы говорить, что на встречу она пришла ради Светланы. Да и выдержку бы проявила, не стала бы так звонить — через каждые десять минут. Уж кого-кого, а невыдержанных туда не набирают.

Но... надо поговорить с Линой. И Светлана вошла в комнату Лилии Павловны.

Кровать Лилии Павловны стояла у двери, напротив стояла Линина кровать. Рядом с ней, напротив двери помещался большой книжный шкаф. Рядом с окном располагался небольшой стол с полочкой внизу.

Лина сидела на своей кровати и расчёсывалась на ночь. Светлана села рядом с дочерью. Лина удивлённо посмотрела на мать. Вся в неё, Светлану — то же смуглое овальное лицо, ореховые прямые волосы, задумчивый взгляд. Только глаза у Лины не серые, а синие, отцовские.

Не в первый раз Светлана слышала от Лины такую фразу — «Не всем так повезло со второй половиной». С мужем у Светланы жизнь разладилась. Работал он там же, где она. Да, он интересовался политикой, симпатизировал левым идеям. На этой почве они в своё время и сблизились. Более того, когда началась забастовка, он был одним из самых активных. Но вот когда стачком возглавила Светлана, он резко воспротивился этому. Ежедневно Светлана выслушивала от него нотации на тему: «Не подвергай опасности жизнь нашей семьи», «В этом стачкоме одни мужчины, а ты, баба, ими руководишь». Лилия Павловна и дети Светланы полностью поддержали её. Тогда-то Светлана и услышала от дочери такое утешение.

— Лина, - мягко сказала Светлана, — ты знаешь, что это нехорошо для девушки — обсуждать с мужчинами их жён?

— Знаю, конечно, — ответила Лина. — И знаю, почему. Получается, что она представляется ему лучше, чем его жена и таким образом, ему навязывается.

— Не только поэтому, — ответила Светлана. — Обсуждая с мужчиной его жену, ты идёшь против женской солидарности.

— А, ты думаешь, я с мужчиной разговаривала, когда ты пришла, — Лина понимающе улыбнулась. — Нет, это была Анна Николаевна. Ну, это которая одна из руководительниц нашего кружка. У неё ситуация в семье намного хуже, чем у тебя. У тебя и мать есть, и мы тебя поддержали. Да и отец у нас — хоть и обыватель, но не воинствующий. А у неё — и муж воинствующий обыватель, и сын. Матери у неё нет.

— Она тебе позвонила, или ты ей?

— Она. На следующем занятии они будут разбирать стихотворение Маяковского. Ну, это которое о советском паспорте. И вот, ей понадобилось знать, когда была «полоса признаний» СССР. Ну, это когда в 24 году Советский Союз признали 10 государств.

Лина явно хотела продолжать, но что-то заставило её смолкнуть, оборвавшись на полуслове. Светлана настаивать на продолжении разговора не стала.

Она хотела рассказать дочери, как к ней, двадцатилетней, стал приставать женатый сосед. Она тогда ему сказала: «Как вам не стыдно, у вас такая жена хорошая, а вы по юбкам бегаете!». А когда она начал жаловаться ей на измены жены, Светлана ответила: «Она хоть не навязывается мужчинам, а вы женщинам — навязываетесь».

Но она не стала говорить об этом дочери. Воспримет ещё слишком буквально. А ведь сколько таких есть случаев, когда муж — гражданин, а жена — обывательница? Как у Толена. И, хотя это не так ужасно, как противоположная ситуация, всё же тоже нехорошо.

Лилия Павловна вошла в комнату. Серо-белый кот по кличке Сальони, поджидавший, как всегда, её у двери и равнодушно слушавший разговор Светланы и Лины, встрепенулся, подскочил и стал тереться о ноги Лилии Павловны, наполняя комнату громким мурлыканьем. «Вот только маму и признаёт, — подумала Светлана. — Понимает, что ли, что жив он только благодаря ей?»

Сальони был принесён Лилией Павловной с улицы. Маленький котёнок, отощавший до скелетного состояния, изъеденный блохами до того, что нос у него был белый, как бумага, выжил только благодаря стараниям Лилии Павловны. Теперь это был крупный, сильный, игривый кот, очень любящий свою хозяйку. Помимо него, в квартире жил ещё один котёнок, тоже принесённый с улицы и выхоженный. Теперь он ждал своих новых хозяев.

Ушло в далёкое прошлое то время, когда кошка в доме была символом стремления к уюту и покою. Теперь кошка символизирует, скорее, стремление к покровительству над слабым, беззащитным существом.

Светлана вышла в прихожую и хотела уже идти в свою комнату. Усталость, накопившаяся за день, сильно давала о себе знать. Хотелось лечь. Но вот к ней подошёл Станислав, недавно отошедший от компьютера.

— Мама, я хотел бы задать тебе один вопрос.

— Да задавай, Стас, я не против. Вот только усядусь поудобнее — Светлана села на диван. — Надеюсь, это не тайна? — шутливо спросила она, покосившись на мужа, усевшегося за компьютером.

— Да нет, с папой я тоже об этом говорил, — ответил Станислав. — Да и потом, папа у нас как увлечётся — так слеп и глух ко всему остальному. Я вот о чём. Ты сегодня с бывшими одноклассниками двадцатипятилетие окончания школы отмечала?

— Да.

— - В 1989 году высшее образование ещё бесплатно было?

— Оно было не только бесплатным — студентам выдавалась ещё и стипендия. Отличникам — повышенная.

— Так, понятно. В школе ты была отличницей?

— Да, Стас, была. Особенно в выпускном классе. За весь учебный год — всего пять четвёрок. Это по музыке, физкультуре, химии и русскому языку. Причём по русскому языку — за то, что я подчеркнула слова красной пастой. Ручки с зелёной пастой у меня не было.

— Так, понятно. А почему ты не поступила в институт?

Светлана ждала, что кто-нибудь из детей спросит у неё об этом. И, хоть ответ у неё был готов, она немного помешкала.

Вспомнилась ей дискуссия на сайте «Комстол», под статьёй о свободе слова. Автор статьи, указывавшая, что она — сварщица, писала, что нельзя было запрещать роман Пастернака «Доктор Живаго». Другая участница дискуссии, возражая ей, писала, что в этом романе проводится вредная мысль о превосходстве интеллигенции над остальным народом, и спрашивала: «А вам понравится, если ваша дочь будет упрекать вас в том, что вы не Цветаева?». Светлана как раз в тот день узнала, что старшая дочь Аксауле упрекала мать в том, что та не была проституткой. «Да кому сейчас придёт в голову мысль упрекать родителей в том, что они не Цветаевы и не Пастернаки? — горько подумала тогда Светлана. — Вот в том, что киллерами или проститутками не были — упрекают».

«Нет, Стасик не упрекает меня, — подумала Светлана. — В голосе упрёка нет, одно любопытство. Что же, для него это вполне естественно.

Светлана знала, что Станислав мечтает стать инженером-конструктором. В институт поступить он не может — денег нет. Пытался он выиграть грант — ничего не вышло: среди конкурентов были родственники высокопоставленных особ. После этого он никак не мог понять — зачем «тем» нужно техническое образование, если работать инженерами они всё равно не собираются?

Строительная компания, на которую работали и Светлана, и Станислав, заметила талантливого юношу и согласилась оплатить его учёбу, с тем, чтобы он отдавал компании 10 лет пятую часть зарплаты. Проучился он два года. Началась забастовка, Светлана была избрана в стачком, а затем и возглавила его. Компания прекратила финансировать обучение Станислава, и его отчислили из института.

Чтобы мать не чувствовала себя перед ним виноватой, Станислав делал вид, будто совсем не расстроен. Матери он тогда твёрдо сказал: «Подумаешь, важность — из института отчислили. Техника — не медицина, можно и самому выучиться. Вон сколько пособий в Интернете есть».

— Ответ на твой вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд, — наконец, ответила Светлана. Я могла бы ответить просто — не стала поступать, потому что понимала, что стране нужны грамотные и всесторонне развитые рабочие. Но, как оказалось, грамотных и всесторонне развитых людей не хватало тогда везде.

— А сейчас их как, хватает? — спросил Станислав.

— С одной стороны — катастрофически не хватит во всех пролетарских слоях — и рабочих, и интеллигентских. Наша буржуазия стремится сделать из нас всех ни о чём не думающий тупой рабочий скот. Но, с другой стороны, жизнь сейчас о многом их заставляет думать. Ты ведь это не хуже меня знаешь.

— Так, понятно, — ответил Станислав и отошёл.

Если бы Светлана была хоть чуточку менее уставшей, она рассказала бы сыну о своём разговоре с Аксауле. Они тогда шли из школы и обсуждали последний урок истории. Светлана тогда сказала: «Вот ведь как — читаешь, что в царской России высшее образование было не всем доступно, и думаешь: а может быть, оно и хорошо было? Ведь результате этого культурные, грамотные рабочие оставались рабочими и участвовали в рабочем движении». Аксауле тогда подхватила мысль, сказав, что сейчас отличники стремятся попасть в вузы, а рабочими становятся, хоть и не в подавляющем, но большинстве двоечники и троечники. «И это — гегемон!» — горько заключила Аксауле. Тогда они вдвоём и решили, что пойдут после школы на завод.

Спросила бы она у Станислава и о том, что ему ответил отец. Когда-то у неё с мужем был разговор на эту тему. Он сказал тогда, что к студентам относились как к детям, а ему хотелось быстрее повзрослеть. Теперь ей было интересно, что он ответил сыну.

Но Светлана устала до того, что не могла говорить много. «Ничего, потом расскажу», — решила она, повалилась на подушку и уснула.

Глава 5. Спор Дарьи и Светланы

Отработав смену, Светлана сразу пошла к Дарье. Когда Светлана подходила к подъезду, из него кто-то вышел, и ей не пришлось предупреждать бывшую одноклассницу по домофону. Тем не менее, Дарья открыла сразу.

— Ну, наконец-то, — сказала она. Проходи. Вот в эту комнату. — Дарья указала на открытую дверь. — А там у нас детская, — добавила она, заметив, что Светлана, бегло осмотрев прихожую, задержала взгляд на закрытой двери.

— Не о том я совсем! — предположение Дарьи, что она, Светлана, может думать о содержимом чужой квартиры, было для неё оскорбительно. — К нам на стройку сегодня завезли двери, похожие на ваши.

— Говоришь, ты на стройке работаешь? — спросила Дарья, сев на длинный цветастый диван рядом со Светланой.

— Да, на стройке. Штукатуршей-маляршей.

— Да, это востребованная профессия. А я — секретарь-референт в торговой фирме.

Тут Светлана вспомнила Менсулу. Она тоже работала в торговой фирме и очень тяжело это воспринимала. Говорила, что очень ей противно работать на тех, кто живёт перепродажами, что переживает всякий раз, когда слышит про очередное повышение цен — в этом ведь есть и её доля, доля её зарплаты! Теперь Менсулу работает няней в детском саду, получает в два раза меньше, но чувствует себя, по её словам, в два раза лучше.

Светлана подумала, что Дарья хочет пожаловаться на то же самое, на что жаловалась Менсулу. Как же обрадовалась Светлана! «Нашего полку прибыло!» — подумала она. И утешающим тоном сказала:

— Я тебя очень понимаю, Даша. Да это и у меня так. Почему ведь моя профессия востребованная? Да потому, что в маленьких городках остановились предприятия. В результате миграция в областные центры выросла. А жильё-то с собой не унесёшь! И — повысился спрос на квартиры. Вот и получатся, что я тоже, в какой-то мере, получаю выгоду из беды страны.

Дарья уставилась на Светлану, силясь понять, о чём это она? С трудом Дарья понимала, что её мировоззрение — не единственное, что существуют люди с другим восприятием мира.

— Да и потом, Даша, ты не одна такая, — продолжала Светлана. — Она хотела рассказать о Менсулу, но Дарья перебила собеседницу:

— Это какая же «такая»?

— Ну, я хотела сказать, не одна ты мучаешься от того, что вынуждена на разрушителей работать и...

Светлана хотела сказать «и помогать им», но смех Дарьи заставил её замолчать. В недоумении посмотрела Светлана на бывшую одноклассницу. А та сквозь смех проговорила:

— Вот ты какая, Света. Не изменилась нисколько. Всё та же Линейка. Думаю, и Латинка та же?

Светлана удивилась, как это можно — сочетать заливистый, раскатистый смех и надрывно-трагический тон. А Дарья, успокоившись, продолжала:

— Света, мне всё равно, на кого я работаю, лишь бы платили хорошо. И, если ты до сих пор этого не поняла, могу сказать, что у всех это так.

— Ты, Даша, тоже не изменилась, — жёстко ответила Светлана. — А я-то подумала, после того, как ты вчера про Никарагуа сказала, что ты стала другой. — Не перебивай, - приказным тоном сказала Светлана, увидев, что Дарья хочет что-то сказать. — Я не буду говорить очевидного. Но знаешь ли, это не так даже у большинства.

— Да что ты говоришь! — ахнула Дарья.

— Да. У большинства ценностные ориентации меняются в зависимости от обстоятельств. Вот со мной на стройке работает много людей. Что ты думаешь, много среди них идейных? Ну, я, Аксауле, ну ещё два-три человека. А остальные — думают только о быте, чем-то высоким — политикой, например — если и интересуются, то только время от времени и в качестве приятного времяпровождения. Многие уверены, что работают только ради денег, что им всё равно, какие дома они строят. Но вот поднялись цены, а зарплату хозяин не поднял. А тут ещё один из товарищей упал с подгнившей лестницы и насмерть разбился. Хозяин заплатил врачу, тот сказал, что Степанов, известный трезвенник, был пьян. Тут наш коллектив и понял, что надо организоваться и выступить против хозяина. И что бы ты думала? Люди, которые ещё вчера были уверены, что думать надо только о себе и о своей семье, что работать надо только за деньги, сначала выдвинули в качестве главных требований применять качественные стройматериалы, а потом, когда у нас кончились деньги — готовы были терпеть всё, только бы победить. А выборжане, которые в 1999 году захватили ЦБК и сделали всё возможное, чтобы он работал? Они даже приносили вещи из домов. Сколько из них вот так до этого думали, что работать надо только за деньги, а главное в жизни — своё? А теперешние донецко-луганские ополченцы? Тоже ведь, не думаю, чтобы все они были такими уж идейными. А как пришла там евромафия к власти, оказались под угрозой их предприятия — и стали они вступать в ополчение, рисковать жизнью.

Светлана сейчас говорила то, над чем долго и напряжённо раздумывала всё последнее время, начиная со встречи с Марей. Замечание Дарьи помогло ей сформулировать свою мысль, и то, о чём она раньше только догадывалась, стало ясно и понятно.

Светлана хотела ещё добавить, что это не значит, что люди, идейные в любых ситуациях, не нужны. Но реакция Дарьи на последние её слова заставила Светлану замолчать.

— Вот об Украине я и хотела с тобой поговорить. И не о твоём отношении к событиям там.

— А о чьём? — спросила Светлана.

— Моего сына, Максима. Ты помнишь, как хотела уплыть на надувной лодке в Никарагуа и воевать там?

— Ну, ещё бы! Как такое можно забыть?!

Светлана действительно хорошо помнила, как она рассчитывала по карте: «Илек впадает в Урал, Урал впадает в Каспийское море. По Каспийскому морю можно подплыть к устью Волги. А там — вверх по Волге — к Волго-Донскому каналу, по Дону — в Чёрное море, оттуда — в Средиземное, из него — по Атлантическому океану — до Никарагуа. Как она взяла надувную лодку, удочку, котелок и нож, на сэкономленные карманные деньги купила картошки и манной крупы, коробку макарон и со всей этой поклажей отправилась на Илек. Как до боли в лёгких надувала резиновую лодку, стоя на берегу. Как поплыла по течению, слегка отталкиваясь самодельными вёслами.

Родители хватились Светланы только вечером. Они обзвонили всех её одноклассников, у которых были телефоны, обошла всех, у которых телефонов не было. Даже Регине позвонили, хотя прекрасно знали, как к ней относится Светлана. Получив везде один ответ, они обратились в милицию.

Нашли Светлану только на пятые сутки. Один из милиционеров догадался спросить у родителей, пропало ли из дома что-нибудь вместе с их дочерью. Мать обнаружила, что исчезла резиновая лодка, а отец догадался: «По реке её надо искать!».

В это время Светлана была уже на Урале, недалеко от устья. Она сидела на берегу и пекла в золе рыбу, пойманную с лодки. Девочка готовилась поужинать и лечь в камышах, накрывшись лодкой, как она это делала уже четыре ночи.

Светлану тут же отправили домой. Она решила ничего не рассказывать сопровождавшим её милиционерам. Но, услышав, как один из них рассудительно сказал: «От хорошей жизни не убегают. Наверно, родители плохо обращались», она возмущённо выпалила: «Неправда! Обращались со мной прекрасно! Я это хотела в Никарагуа уплыть и помогать сандинистам!»

Так и стала история побега в Никарагуа достоянием гласности. Узнали о ней и в школе. Когда Светлана, только перешедшая в шестой класс, пришла на школьный двор, к ней подошли Регина и Дарья. Регина нарочито громко спросила Дарью:

— А, вот и Светлана, которая в Никарагуа хотела уплыть на надувной лодке. Не знаешь, где это?

— Да где-то, кажется, в Америке,- так же громко ответила Дарья, выжидающе глядя на Светлану.

— В Латинской Америке, — поправила Светлана.

— Да? И как там люди называются? Латинцы, что ли? — спросила Дарья.

— Латинка! Света — Латинка! — в восторге закричала Регина.

Так Светлана получила прозвище «Латинка». Носила она его с гордостью, как раньше прозвище «Линейка», полученное во втором классе.

Теперь Светлана вспоминала это с горделивой улыбкой. Она гордилась тем, что не изменилась с тех пор, что и теперь желает победы антиимпериалистическим силам, где бы они ни находились. А Дарья, как-то странно всхлипнув, сказала:

— Максим хотел бежать на Украину и воевать за Донецкую народную республику. Что мне делать?

— Сколько ему лет?

— Двенадцать.

— Ты его не ругала?

— Ругала, конечно. И не потому, что симпатизирую киевской власти, или, как Максим говорит, хунте. Мне всё это безразлично. Я не хочу, чтобы он вырос идейным!

— Не хочешь, чтобы твой сын вырос идейным? — жёстко сказала Светлана. — Что ж, вон там, возле магазина в доме напротив, наркоманы сидят. Они безыдейные, им идеи не нужны. И что же, хочешь ты, чтобы сын у тебя был таким?

— Я хочу, чтобы он жил для себя и своей семьи, — ответила Дарья. — Ну ладно. Я тебя ведь не для этого звала. Как тогда отреагировали твои родители?

— Да нормально они отреагировали! — гордо ответила Светлана. — Саня, мой брат, пытался подшучивать, но ему объяснили, что этого делать нельзя. А мне спокойно разъяснили, что в современных войнах главное — техника и от военных требуется не только смелость, но и умение этой техникой управлять. Не знаю, подойдёт ли это тебе.

— Хорошо, попробую, — с кислой миной согласилась Дарья.

— Только объясняй спокойно, безо всяких там надрывов, — назидательно сказала Светлана. — И ещё одно. Когда это было?

— Да неделю назад. Максим пошёл во двор поиграть в футбол. Я его выпускаю редко. Два часа прошло — а его всё нет. Выглядываю — а во дворе его нет. Ну, я и запсиховала. Сейчас ведь так — сами понимаете. Ну, выбегаю я во двор, всех спрашиваю, не видел ли кто его. Все отвечают — нет, не видели. А один мальчик говорит: он с нами в футбол не играл. Я в полицию. Разыскали, когда он тенге на рубли обменивал.

— Ну ладно, Даша, — примирительно ответила Светлана. — Если это было так давно — не надо объяснять с места в карьер. Посмотрите вместе фильм какой-нибудь о войне, и скажите: вот, уже тогда техника решающее значение имела, а сейчас — тем более. Понятно?

— Понятно. Спасибо.

— Да кстати, а где сейчас ваш Максим?

— У бабушки, с отцом. Кстати, сейчас, я ему позвоню.

Дарья схватила сотовый и принялась нервно жать кнопки. Послышался гудок и Дарья сказала: «Алло, Кирилл. Как там Максим? Не убежал?» Выключив телефон, Дарья сказала:

— Я теперь его одного на улицу не выпускаю. Боюсь.

— Да понимаю я, — ответила Светлана. — Вот за меня родители не боялись. И не потому, что был исключён рецидив. Просто не было тогда таких преступников. А такие случаи, как с Максимом, раньше встречались часто. У меня дед в четырнадцатилетнем возрасте в Испанию хотел убежать, дядя — в 12 лет в 1967 году в Палестину пытался убежать. А из четвёртого поколения — никто никуда не стремится. Ни мои дети, ни их двоюродные и троюродные братья и сёстры.

Светлана хотела было рассказать, как в 2003 году застала своего десятилетнего сына за конструированием самолёта и как сын ей сказал, что это — для иракцев самолёт, чтобы могли они от американцев отбиваться. Но, поразмыслив, не стала говорить об этом — ведь такой воинствующей сволочи это может настолько не понравиться, что она откажется говорить сыну о военной технике.

Светлана попрощалась с Дарьей и вышла. Жара исходила, казалось, со всего чистого, ясного неба. Трава на давно не поливавшихся газонах повяла, цветы на пересохших клумбах высохли, единственное молодое деревце умирало. Только старые деревья качали ветвями и шевелили листьями. Казалось, они хотят поддержать молодого засыхающего друга

Глава 6. Поиски дневника

Не стала Светлана рассказывать про Станислава и по другой причине Она испугалась, что может расчувствоваться и рассказать про дневник. А это таким, как Дарья, знать не положено.

Когда деда Светланы вернули из неудавшейся поездки, ему подарили тетрадь. Размером с лист бумаги формата А4, она имела 240 листов и была переплетена, как самая настоящая книга. Эту тетрадь Павлик сделал своим дневником.

Он вёл этот дневник до 18 лет. Тетрадь дописал до четверти. Когда началась Великая Отечественная война, он первым в их доме пошёл в военкомат — записываться добровольцем.

Павел прошёл всю войну. Вернулся не сразу — пошёл восстанавливать Сталинград. И не один он вернулся, а с женой. Через год у них родилась Лиля. Ещё через несколько лет родился Мирослав.

В семье очень много разговаривали о политике. Дети жадно слушали разговоры отца, матери, гостей. Когда началась израильская агрессия в Палестине, Мирослав, которому тогда исполнилось 12 лет, сделал попытку убежать туда, чтобы помогать арабам.

Когда Мирослава нашли и вернули домой, отец строго запретил матери и Лиле ругать его или высмеивать. Он подарил сыну свой дневник и сказал ему: «Вот этот дневник мне подарили, когда я в 36 году попытался убежать в Испанию. Дописывай!»

Мирослав успел дописать дневник только до середины. В 75 году, вернувшись из армии, он женился на женщине, у которой уже был сын, Володя. Когда у Мирослава родился сын, названный Тимофеем, Мирослав сказал: «Когда он попытается куда-нибудь убежать, я дам дневник ему. Пусть дописывает».

Но попытку такую предпринял не Тимофей, а его двоюродная сестра, Светлана. Мирослав тогда ахнул: «Надо же, трое мальчишек в роду — и ни один не сделал попытки убежать куда-то, а она, девочка, сделала!»

Так дневник перешёл к Светлане. Она заполнила его ещё на одну четверть.

Из её детей никто не стремился никуда убегать. Санина дочь, Лида, на год старше Станислава, тоже никуда не стремилась. У Тимофея детей не было: он не хотел, чтобы его, рабочего активиста, шантажировали детьми. У Володи — два сына, 14 и 16 лет. И тот, и другой — с устоявшимися взглядами, но разными: старший, Вася — настолько же выраженный гражданин и романтик, насколько младший, Аркаша — обыватель, ценящий, прежде всего удовольствия и развлечения и мечтающий о богато обставленном трёхэтажном коттедже со всеми удобствами.

Вася, на которого у Мирослава была главная надежда, окончательно её порушил, когда дедушка рассказал ему, как хотел убежать. Вася тогда ответил: «Да, у вас, наверное, дома забот было мало. Завидую».

Мать открыла Светлане дверь и тут же сказала:

— Света, тебе Дана звонила.

— Дана? — удивилась Светлана. Дорожное знакомство с подругой дочери Таирова успело подзабыться.

— Да, Дана. Она говорит, что пришла в ваш обком, взяла подшивки «Трибуны» и несколько журналов «Идеи», читает и многого не может понять.

Тут Светлана вспомнила эту девушку, которая несколько сумбурно говорила, что хочет знать, как уладить жизнь.

— Она свой номер не оставила? — спросила Светлана.

— Нет. Я тоже хороша — не догадалась спросить, — виновато сказала Лилия Павловна. — А девушка хорошая, ищущая. Я с ней поговорила и поняла это.

— И что, сказала она тебе, что не может понять в «Трибуне» и в «Идеях»?

— Нет, об этом ей сказать не пришлось, — задумчиво ответила Лилия Павловна. — Я её опередила. Ты уж меня извини, я всегда говорю то, что думаю. Сказала и на этот раз.

— И что же ты на этот раз сказала? — задумчиво спросила Светлана.

— Что в вашей газете — самая настоящая идейная мешанина, — ответила Лилия Павловна. — Как и в вашей партии, к сожалению. Научного, классового подхода там мало.

— Да, мало! — задетая за живое, воскликнула Светлана. — А в других партиях и того нет.

— Подожди ты перебивать, — с нравоучительной ноткой ответила Лилия Павловна. — Я ей и об этом сказала, потом. А она сказала, что очень хотела бы разобраться в политической жизни. Ну, я и объяснила ей азы классового подхода.

Светлане вспомнились все обстоятельства знакомства с Даной, и женщина остро почувствовала свою ответственность за молодую, только начинающую жить девушку. Нельзя её бросать!

Светлана стала искать свой дневник. Она искала его во всех углах книжного шкафа, во всех антресолях, на всех полках. Искала так, как будто надеялась найти в нём ответ на все вставшие перед ней вопросы.

Да, Дану, конечно, бросать нельзя. А Максима? Дане немного легче — всё-таки не школьница уже, да и домочадцы — если и обыватели, то не воинствующие. А у Максима? И если она, Светлана, не имеет права бросать Дану — то тем более она не имеет права бросать Максима!

«В какой, интересно, школе он учится? — думала Светлана, перебирая книги. — Наверное, там 28 рядом или 12? Надо будет Елене Евгеньевне позвонить и спросить»

И тут же, держа в руках какую-то книгу, Светлана направилась к телефону. Набрала номер Лининой учительницы. Та взяла трубку.

— Алло, здравствуйте, Елена Евгеньевна, это Лины Милохиной мама. Не подскажете, какая школа находится близко от ресторана «Пещера»?

— Двадцать третья.

— Спасибо.

Положив трубку, Светлана задумалась. У кого из её знакомых есть дети, учащиеся в двадцать третьей школе? Надо будет завтра расспросить коллег, товарищей, знакомых...

Лилия Павловна подошла к дочери и сказала:

— А я думала, вы с Дашей насчёт какой-то цитаты из Ленина поспорили, ну ты за первоисточник и ухватилась.

Светлана глянула на книгу. Так и есть — 20 том ПСС! И, с плохо скрываемой раздражённостью Светлана сказала:

— Станет такая спорить насчёт цитаты из Ленина, как же... Это такая, знаешь, порода людей, которая вообще забыла, кто такой был Ленин. У тебя нет знакомых, у которых дети или внуки в двадцать третьей школе учатся?

— Я поспрашиваю своих знакомых. Может, и найду кого. А зачем тебе это?

— Там учится сын Даши, Максим. Он недавно убегал из дома. Как я в 1984 году.

— Так, так... И куда он собирался убежать?

— На Украину. Только ему сейчас очень и очень трудно. Я Дашке, правда, сказала, что нельзя ругать за такие вещи, чтобы она ему объяснила, что сейчас главное в войнах — боевая техника. Но, я думаю, мои советы эта дрянь проигнорирует, а своего сына будет и дальше травить, пока не вытравит из него стремление к чему-то хорошему, светлому, высокому... Надо ему помочь!

— И как ты ему поможешь?

— Не знаю, мама. Дашка-то, изуверка, даже не отпускает сына одного во двор. Когда они с мужем уходят на работу — закрывают сына на ключ, который дома не оставляют. Думаю, придётся мне с кем-нибудь из его одноклассников договориться, чтобы поддержал.

— И что ты думаешь, тебе это удастся?

— Не знаю, мама, — задумчиво проговорила Светлана, перебирая книги на антресоли. — Знаю я только одно — нельзя его бросать!

— Да, ты права, — не менее задумчиво сказала Лилия Павловна. — А что ты сейчас ищешь? Книгу, которую можно будет подарить ему?

— Нет, я ищу наш дневник... тот, который называется «Дневник трёх поколений». Потянуло память освежить.

— Понятно, кивнула Лилия Павловна и принялась помогать дочери.

Вопрос Лилии Павловны натолкнул Светлану на мысль, что неплохо было бы, в самом деле, найти книгу, где описывается ситуация, похожая на ситуацию, в которой оказался Максим, и подарить её ему. Вот только какая книга подойдёт? «Мальчики» Чехова, «Рот-фронт» Воскресенской, «Поход» Гайдара? Вот они, в стопке тоненьких книжек. Можно будет, конечно, и это. Собрать все, попросить дядю Мирослава сделать переплёт, и подарить Максиму получившуюся книгу. Можно будет и «Сын полка» подарить — хотя ситуация там другая...

Это его, конечно, поддержит. А что, если... Светлана сначала отбросила эту мысль. Не может она, не имеет права распоряжаться тем, что ей не принадлежит!

Посоветуюсь с дядей Мирославом, с Саней, Володей, Тимой, их детьми, — думала Светлана. Как они решат — так и будет". Отчаявшись найти дневник, Светлана стала перебирать тонкие детские книжки, откладывая подходящие. И вдруг она услышала, как мать сказала:

— Света! А это что такое?! — и показала ей толстую книгу в потрёпанном красном переплёте.

Это был он — дневник!

Глава 7. Дневник найден!

Светлана взяла дневник, поблагодарила мать и села за стол, готовясь читать. Но Лина позвала семью ужинать, и Светлане пришлось оставить дневник, с сожалением на него посмотрев.

Поужинала Светлана молча, всё так же лихорадочно рассуждая, можно ли отдать дневник Максиму. С одной стороны, этого мальчика обязательно надо поддержать, чтобы не сломила его горе-маманя. Да и потом, из её, Светланиной, родни бежать никто никуда и не подумает, а Максим, может быть, продолжит записи. Но, с другой стороны, начинал дневник её дед, умерший ещё в 1991 году! И имеет ли она право лишать такой памяти не только свою семью, но и всю родню?

Вернувшись, Светлана села за стол и начала читать.

«30 июня 1936 года.

Сегодня мама мне подарила эту большую и толстую тетрадь. Я решил вести в ней дневник.

Вчера меня привезли из Уральска, где меня сняли с поезда, на котором я хотел доехать до западной границы СССР. После этого я думал перейти границу и пешком уйти в Испанию, чтобы воевать там на стороне республиканцев.

Мама показала мне карту и объяснила, сколько километров от западной границы СССР до Испании. Оказалось, что пока я пешком туда дойду, республиканцы уже победят. Жаль!»

Как же Светлана хорошо понимала, к чему относится это «жаль»! Острое желание участвовать во всём самому, вносить свой вклад в историю было знакомо ей не понаслышке.

«21 сентября 1936 года.

В классе многие хотят уехать в Испанию и помогать республиканцам. Кто не хочет — на тех смотрят, как на чудаков».

Прочитав эту запись, Светлана тяжело вздохнула. В её время чудаками слыли как раз те, кто проявлял какую-то тягу к возвышенному. Почему? Что случилось со страной?

Светлана читала внимательно, и казалось ей, что перед её глазами проходит вся история страны — героическая и светлая. И в каждой строчке, написанной дедом, чудился ей горький до невозможности упрёк нынешнему поколению. Упрёк в том, что не уберегли строй, позволили разрушить его проходимцам, проползшим к власти.

«17 февраля 1937 года.

Кирилл Юрьевич ненавидит всех своих учеников. Не просто строго относится, как Пелагея Ивановна — у той свои педагогические принципы — а именно ненавидит!

Его характер — загадка для всех нас. Если он просто ненавидит детей, не любит шум, то почему он вообще выбрал профессию учителя? Бабушка говорит, что люди со временем сильно меняются, а он уже стар, скоро 60 исполнится».

Когда Светлана прочитала это место впервые, она спросила своего деда, что преподавал этот самый Кирилл Юрьевич. Дед рассказал ей не только, что преподавал он математику, но и то, что Кирилл Юрьевич был до революции учителем гимназии, и имел дело с дворянскими детьми, а «чёрную кость» ненавидел ещё тогда.

«А сколько таких Кириллов Юрьевичей проникали в государственные учреждения и вредили Советской власти, социалистическому строю, — горько подумала Светлана, прочитав теперь это место. — С их понятиями, которые они стремились всем навязывать».

17 декабря 1937 года.

Отец рассказал, что он задержал вора, укравшего с фабрики 2 килограмма сахара. Я спросил, если есть такие рабочие, как он, то для чего нужна милиция? Он в ответ дал мне статью из «Правды». Мама сказала, что мне рано читать такие статьи, а папа ответил, что если я уже интересуюсь такими вещами — значит, уже пора.

В статье говориться, что люди в будущем сами будут поддерживать порядок, и милиция будет не нужна. Но сейчас пока много и воров, и вредителей. Чтобы всё это расследовать, нужна профессиональная милиция«.

«Да, - подумала Светлана, прочитав эту запись, — а потом случилось так, что преступность проникла и в правоохранительные органы. Тогда они, вместо того, чтобы охранять общество от бандитов, сами стали разрушителями номер один. Полная аналогия с гландами».

Светлана вспомнила, как у Лины воспалились гланды и как их ей вырезали. «Вот так, - продолжила свою мысль Светлана, — но, с другой стороны, контроль „снизу“, со стороны народных масс, должен был усиливаться, а он ослабевал. Вот и результат».

«17 июня 1938 года.

Войны повсюду, и повсюду наши терпят поражение. В Испании республиканцы оставляют город за городом, Абиссиния захвачена Италией, японцы хозяйничают в Китае. Если наши оставят и Теруэль — всё пропало. Вряд ли они там удержатся, с таким вооружением. Я, конечно, понимаю, что говорить вслух об этом может кто угодно, но не я. Если так буду говорить я, всего два года назад делавший попытку убежать в Испанию — ребята совсем придут в отчаяние».

«Да, - подумала Светлана, — для того поколения „нашими“ были все пролетарии, независимо от гражданства. Может быть, в утрате этого чувств — ещё одна причина того перерождения народа, которое обернулось такой страшной бедой для страны?»

Последняя запись Павла Силантьевича была датирована 27 мая 39 года. В ней он объяснял, почему бросает писать дневник: «Я не могу больше вести дневник. Нашим в Испании никакого просвета не видно. Была ещё надежда на Астурию, но теперь пропала и она. Неужели мы и дальше будем терпеть одни поражения? Нет, надо сделать всё для того, чтобы люди поняли, что вражьи победы — временны. Вот только жаль, что у меня мало возможностей для этого».

Как хорошо Светлана понимала отчаяние своего деда, и его уверенность в том, что вражьи победы — временны, и сожаление о том, что он не может ничего изменить!

Светлана уснула прямо в кресле, откинувшись на спинку. Она совсем забыла, что завтра — её очередь дежурить. Сотовый с будильником, заведённым на такие дни на более раннее время, чем обычно, был далеко, и Светлана проспала.

Муж разбудил Светлану, и она, лихорадочно соображая, что приготовит на завтрак, пошла на кухню. Хорошо, что вчера она купила творог, из которого хотела приготовить сырники. Если заправить сметаной, получится неплохой и завтрак, и обед.

Вернувшись с работы, Светлана взялась за готовку. Нарезая салат, жаря картошку и сырники из новокупленного творога, она раздумывала о Максиме, о том, как ему помочь.

Кончилась вахта Светланы к 11 часам. Устала она так, что не могла не только читать, но и думать. И не только от работы она устала — от работы она как раз любила отдохнуть с книгой или газетой. Она устала от мыслей и чувств, которые грызли её, не давая покоя, весь день.

На следующий день, придя с работы, Светлана сразу села за дневник. Теперь она читала записи дяди Мирослава, сделанные в 1967-1971 годах.

17 июня 1967 года

Сегодня мне дали дневник моего отца. Он говорит, что тоже убегал из дома, и тоже на войну. Когда ему было 14, в Испании началась гражданская война между республиканцами и фашистами.

Мама хотела отругать меня, но папа ей строго это запретил. Он сказал, что хорошо меня понимает, потому что сам в 36 убегал в Испанию. Ещё он сказал, что главное в современных войнах — умение обращаться с оружием.

«Вот так, - подумала Светлана, — это в 36 году расстояние могло быть страшилкой, а в 67 — уже нет. Зато в 36 году техника хоть и играла решающую роль, мышление ещё техническим не было».

20 июня 1967 года

Прочитал папин дневник, который теперь стал моим. Обратил внимание, что там, в дневнике — ни слова о том, кем он хочет работать. И это до 10 класса! У нас, в 5 классе все об этом говорили — кто где хочет работать. Спросил папу, почему это так. Папа ответил: «Когда я учился, считалось, что школьник вообще не должен думать, где ему работать. Куда комсомол посылал — там и работали. А выбор по своему желанию считался роскошью. Но ты не думай, что мы страдали от этого. С безработицей-то было покончено только в 31 году». Я, правда, не понял, при чём тут безработица, если речь идёт о том, что на любимой работе человек работает лучше?

Когда Светлане в первый раз дали этот дневник — она этот эпизод тоже не совсем поняла. Зато теперь она поняла его очень хорошо. В самом деле, наличие в обществе безработицы заставляет людей искать работу не по интересам и склонностям, а по конъюнктуре на рынке труда.

23 июня 68 года.

Вчера Лиля вернулась с выпускного бала. Говорит, что хочет поступить на юрфак и учиться на судью, а мама с папой её отговаривают. Говорят, что пока она станет судьёй — преступники кончатся, и судить ей будет некого.

Я согласен с родителями. Мы будем жить при коммунизме, когда преступников уже не будет. Зачем тогда нужны будут судьи?«

Теперь Светлана, конечно, понимала ошибочность рассуждений и дяди, и бабушки с дедушкой. Предположим, преступность может когда-нибудь исчезнуть. Но ведь гражданские процессы будут всегда! Будут, потому что они пришли на смену всяким там дуэлям и прочим атрибутам права силы, как достояние цивилизации!

Тогда Лиля оставила своё намерение стать судьёй и пошла работать на кондитерскую фабрику. Там она, как могла, противодействовала ворам, и в том числе — той воровке, которая стала потом матерью собственника фирмы, на которую работала Светлана. Часто теперь Лилия Павловна повторяла: «У вас с ним противостояние началось, когда ни тебя, ни его ещё не было».

8 декабря 1969 года.

«Сегодня мне поручили проводить политинформацию. Сунули в руки газету со статьями, помеченными галочками. В одной из них было про войну во Вьетнаме, в другой — про забастовку докеров в Англии, в третьей — про открытие нового завода.

Я очень люблю проводить политинформации. Читая ту или иную статью, я, в отличие от Сашки и Оксаны, всегда комментирую их. Мне это интересно.

Любил бы я это и больше, если бы не вот это гадкое, тупое равнодушие класса. Кто-то перешёптывается, кто-то рассматривает коллекции, кто-то смотрит в окно. Лишь 2-3 человека внимательно слушают. Что делать с этим — не знаю».

Светлана тяжело вздохнула. Да, вечную тему поднял её дядя, что и говорить! Интерес к политике в народе действительно непостоянен. От чего же он зависит?

Но вот то, что интерес к политике и нравственное состояние общества взаимосвязаны — для Светланы несомненно. Она вспомнила, как доказывала Дарье, что у большинства людей ценностная ориентация зависит от обстоятельств. «Как же сделать так, чтобы у большинства людей ценностные ориентации были такими же, как у нас во время забастовки, как у выборжан в 1999 году, как у современных донбассцев, как у советских людей в 30-е-40-е годы?» — мучительно раздумывала Светлана.

28 октября 1971 года

Сегодня нас повели на экскурсию, на ламповый завод. Он находится совсем недалеко от нашего дома, даже дорогу переходить не надо.

В это время на заводе была делегация от Фонда мира. Собирали деньги на помощь вьетнамцам. Люди давали — кто 20 копеек, кто 30.

Я вспомнил, что в моей копилке — 105 рублей. Вот уже 5 лет я откладываю деньги, чтобы купить велосипед, как у Игоря. Как все завидуют Игорю, когда он ездит на своём велосипеде! Он, можно сказать, один такой на весь микрорайон.

Но теперь мне стало мучительно стыдно оттого, что я хочу иметь дорогую вещь, только ради потехи для самолюбия, когда вьетнамцы сражаются с нашим общим врагом и страдают от нехватки всего необходимого. Вспомнил, как мама сказала: «Иметь необходимое не стыдно, стыдно иметь излишнее, когда другие не имеют необходимого». Я убежал с экскурсии домой, открыл копилку, вытащил из неё деньги. Когда я вернулся, делегация, к счастью, была ещё там. Я отдал ей деньги".

29 октября 1971 года

Сегодня я рассказал Кире, зачем убегал вчера с экскурсии. Она спросила, знают ли об этом мои родители. Я ответил правду. Она с гневом начала мне выговаривать:

— Ты — вор и обманщик! Родители давали эти деньги тебе, чтобы ты их на себя тратил, а ты их отдал!

После школы я отправился, как обычно, к Ахмету, чтобы помочь ему с математикой. Когда я пришёл домой, папа сказал:

— Я не советую тебе дружить с Кирой. Она после школы пришла сюда и рассказала про деньги. А ты оказался молодцом!«

Прочитав эту запись, Светлана очень ярко представила себе эту Киру. В представлении Светланы Кира была очень похожа на Дарью — с такой же гнилой душой, с моралью, зацикленной на семье, со вздохами: «Я всё в дом, в семью приношу!»

Нет, не должна мораль зацикливаться на семье. От этого она загнивает, как непроточная вода.

Светлана опять уснула в кресле. На этот раз ненадолго. Разбудил её котёнок, прыгнув ей на плечо, сорвавшись и выпустив коготки. Обработав царапины, Светлана легла на свою кушетку и заснула.

Весь день Светлана вспоминала, что писала в дневнике она. Пыталась вспомнить, куда положила пачку старых фотографий, попавшую в её руки, когда она искала дневник. Светлане казалось, что она должна посмотреть, как выглядела в те годы.

Едва придя с работы, Светлана спросила у матери про фотографии. Лилия Павловна кивнула, подошла к шкафу, вытащила из него объёмистую папку, и подала дочери, едва успевшей переодеться.

Светлана стала перебирать фотографии. Вот она — раскачивается на качелях в парке. Вот — что-то лепит из пластилина. Вот — рассказывает стихотворение в кругу друзей. Вот — сидит и что-то шьёт. Вот — на коленях у матери, обхватив рукой её шею... А вот и то, что нужно!

На фотографии — она сразу после побега. Сосредоточенное лицо, открытый взгляд... Папа сфотографировал Светлану, когда её только привезли. Как он потом объяснил, лицо Светланы выражало такую непреклонную волю, было так красиво, что он не удержался и сфотографировал её.

Положив фотографии обратно. Светлана опять села за дневник. Теперь она читала свои записи 30-летней давности.

12 августа 1984 года.

Сегодня дядя Мирослав подарил мне свой неоконченный дневник и сказал «дописывай!». К нему дневник перешёл от деда, когда он, будучи одиннадцатилетним мальчиком, хотел убежать в Палестину и там воевать. Ну а мне он подарил этот дневник после своей попытки убежать в Никарагуа.

14 августа 1984 года.

За прямоту в высказываниях меня прозвали Линейкой ещё в первом классе. У девочек из нашего класса, кроме меня, прозвища имеют Маша-Фантазёрка, Гульмира-Мышка (потому что тихая и старается быть незаметной), и Ася — Дебил-Дебилка (потому что на всех так говорит). У мальчишек прозвищ только два — Вася-Снежок (потому что беловолосый и любит играть в снежки) и Мынсултан-Двойкоед.

16 марта 1985 года

Все девочки в классе, кроме меня, Маши, Айсимы и Поли, мечтают стать артистками. Даже Варька Борзова, углядевшая в себе отдалённое сходство с Валентиной Антоновой и на этом основании решившая, что её возьмут на студию и без учёбы.

Я нашла в газете «Советская культура» интервью с Валентиной Антоновой. Она, в частности, вспоминала, как училась в институте, какая трудная там была учёба. Сегодня я дала его Варьке. Может быть, хоть так удастся ей внушить, что учиться надо лучше?"

У Светланы эта запись вызвала ассоциации с сегодняшним днём. Как известно, сейчас очень популярна профессия юриста. Понятно, почему. Многие из судей, следователей, прокуроров берут взятки, выгораживают преступников. Да, конечно, есть такие романтики, которые стремятся туда, чтобы по-настоящему бороться против преступности, но их мало, и их быстро выживают. В 1985 году была популярна профессия актёра. По разным мотивам — кого-то привлекала возможность служения искусству, кто-то хотел, чтобы все на него смотрели и восхищались, кого-то соблазнял большой заработок. Но ведь не коррупционные же доходы привлекали тогда!

С другой стороны, не было при таком спросе на театральное образование перепроизводства актёров! Потому что не было рынка труда. Государство определяло, сколько понадобится актёров для того или иного театра, для той или иной киностудии, и соответственно, сколько мест нужно в театральных вузах. А теперь — можно поступить в частный вуз, были бы деньги. Частники штампуют юристов, экономистов, а они потом оказываются никому не нужны.

«25 июля 86 года.

Я влюбилась в Васю Левшина. Красавцем его не назовёшь, внешность у него обыкновенная. Но рассказывает он так, что заслушаешься, и помогает всем, кто обратится. Но знать об этом никто не должен. У нас компания, в этой компании — друзья, подруги. Нельзя, чтобы для кого-то из нас кто-то из нас был ближе остальных.

«Вот так, - подумала Светлана, — дед у меня впервые влюбился в 20 лет, дядя — в 18, а я — в 14». И вспомнила, как Лина в первом классе писала любовные записки однокласснику Ване, и как этот самый Ваня позже звонил Лине и признавался в любви. Светлана тогда восприняла это с юмором, попыталась превратить в игру. Зато мать Вани подняла скандал на всю школу. Позже Светлана узнала, что Ванина мать в юности была страшной развратницей.

«А может быть, это потому у меня любовь ассоциируется с чем-то хорошим, жизнеутверждающим, а у неё — с развратом, что у нас личный опыт разный?» — подумала Светлана. И продолжала читать, неосознанно желая найти подтверждение этой мысли.

Но о любви больше не было написано ни слова. Зато чем дальше шло дело, тем больше было написано о политике. Все надежды и разочарования перестройки отражались здесь, в этих строчках, написанных аккуратным разборчивым почерком.

18 августа 1987 года

«Сегодня открыли новый кооперативный магазин, недалеко от нашей школы. Говорят, очередей там не будет. Вот хорошо!» И тут же, на следующий день: «Пошла в кооперативный магазин, а там только за вход 50 копеек берут. Конечно, очередей там не будет. Только вот кто может платить такие деньги? И откуда у них дефицитные товары? Значит, не для всех они дефицитные?»

Светлана тогда действительно ещё не понимала, какие страшные силы затеяли перестройку, и для каких страшных целей. Понимание этого пришло к ней позже. Но думала она об этом и тогда.

6 сентября 88 года.

Сегодня Мынсултан явился в школу в импортном пальто. Многие ему завидуют — смотреть противно. И знают ведь, что он у фарцовщиков деньги вымогает.

Неужели такие, как Мынсултан, могут взять верх? Надо же против таких бороться! Надо, но как?«

28 января 89 года

Сегодня мы поспорили в нашем кружке. Я сказала, что ДКИ — единственные, кто способен вывести страну из тупика и навести в ней порядок. Вася и Айсима говорят, что это — ретрограды, сталинисты, что они тянут страну назад. Я ответила: «Да, назад. В то время, когда такие, как Мынсултан, не наращивали своё количество, а уменьшали». Меня поддержали Поля, Толен, Аксауле и Максат. Толен сказал: «Когда человек сбился с дороги — надо вернуться назад, чтобы найти верный путь. Вот так и страна».

18 апреля 1989 года.

Сегодня мы с Машей-Фантазёркой занимались обществоведением. Я объясняла некоторые трудные моменты. Она говорит:

— Вот здесь написано: принцип коммунизма — от каждого по способностям, каждому — по потребностям. Я этого не понимаю. Вот кто с нами учится — Варька, например, или Мынсултан, или Гульмира. Какие у них могут быть способности? А вот потребности — да, потребности у них будут большие. А вот здесь написано, что при коммунизме у человека труд будет потребностью № 1. Я и представить не могу, чтобы у Регины или у Баймахана была такая потребность.

Я предложила ей написать, у кого она может представить такую потребность, а у кого нет. Пока она писала, я думала, что ей ответить.

Кончив, она протянула листок мне. Я его не взяла, сказала ей: «А теперь возьми оба столбца, прочитай их про себя, и скажи мне, чем отличаются друг от друга эти люди». Она долго не могла сформулировать, даже вычёркивала кого-то из одного столбца и вписывала в другой. Наконец сказала: «Трудолюбием, наверное». Я ответила:

— Трудолюбие — качество не врождённое, его можно приобрести и воспитать. А при коммунизме будут жить не они, а их дети и дети их детей.

— Маша рассмеялась:

— Эх, Латинка, Латинка. Да если Регина, Мынсултан, Варька сами такие, то каких детей они воспитают? Дети у них будут ещё хуже!

Я чувствовала, что Маша не права, но не знала, как ей ответить.

Теперь Светлана, конечно, понимала всю ошибку Маши. Динамику психологических процессов она приняла за статику. Проще говоря, недоучла, что психология у большинства людей непостоянная, что она всё время меняется. Меняется под давлением обстоятельств. А такие, как Варька и Мынсултан? Что, не было у них на стройке таких? Были ведь, и есть — никуда от этого не деться! Но вынуждены ведь они были бастовать! И вынуждены были, под давлением большинства, принять условия, предложенные Светланой.

Это Светлане было понятно. Малопонятно ей было другое — почему так мало людей это понимают? Роде бы все имеют возможность наблюдать, как меняются люди. Пусть и не массово — такое, действительно, бывает редко. Но у одного, двух, трёх человек изменения многие должны замечать!

Но долго об этом раздумывать ей не пришлось. Усталость цепко навалилась на неё, как только она закрыла дневник. Светлана, еле держась на ногах, сделала несколько шагов к своей кровати и упала.

К Светлане бросился проснувшийся муж. Но она, превозмогая усталость и боль, поднялась и твёрдо сказала:

— Ничего страшного. Споткнулась.

— Как?! Обо что?

— О свои тапочки, — Светлана кивнула на свои шлёпанцы, слетевшие с её ног.

Раздевалась Светлана сидя, чего раньше никогда не делала

Глава 8. Подарок Светланы

Наутро Светлана поднялась как всегда, когда не надо было дежурить. Муж уже готовил завтрак, напевая «Товарищи» Беляева.

Стоя на остановке, Светлана вертела в руках сотовый, не решаясь позвонить. «Ну что там, позвонить только насчёт переплёта, — думала она, — что в этом такого? Я же всё сразу ему не скажу». Но Светлана чувствовала, что должна будет сказать дяде и о том, для чего ей нужен переплёт. И чувствовала, что речь обязательно зайдёт и о дневнике.

Решилась Светлана только возвращаясь с работы. С громко стучащим сердцем, настороженно оглядываясь, набрала она номер сотового дяди, Мирослава Павловича.

— Алло, здравствуйте, дядя Мирослав, это Света, — подчёркнуто деловым тоном начала Светлана, но волнение заставило её с него сбиться. — Дядя Мирослав, мне нужно... мне очень нужно...

— Успокойся, Светлана. Прежде всего, успокойся. Раз обратилась ко мне — значит, всё у тебя будет хорошо, — веско произнёс Мирослав Павлович. — Что у тебя случилось?

— У меня лично ничего не случилось. Но мне нужен переплёт!

— Размер?

— Для книги формата А8, там три брошюрки надо объединить в одну. Ну, ты их знаешь — «Мальчики» Чехова, «Рот-фронт» Воскресенской, «Поход» Гайдара.

— Ясно. Цвет, иллюстрации?

— На твоё усмотрение.

Подошёл автобус. Светлана прервала разговор. Приехав домой и поев, Светлана посмотрела на часы. Саня должен прийти с работы минут через двадцать. Светлана быстро подмела в зале. «Вот обрадуется, когда увидит, что подметать не надо! — подумала Светлана о муже. — А вот пол вымыть и мебель протереть — не успею уже».

— Света! — услышала она голос матери, — это что же ты делаешь? Сегодня дежурит Саня.

— Да ладно, мама, — оправдывающимся голосом ответила Светлана, — время у меня есть, и если я чем-нибудь его не займу... — Светлана выразительно махнула рукой.

Зазвонил домофон. Ключи мог забыть только Саня. Светлана открыла и подошла к шкафу.

Достав заранее приготовленные книжки, Светлана подумала: «А это ведь не единственные книги на подобные темы. Что если я посмотрю в Интернете такие, а потом рекомендую ему?» Но она тут же одёрнула себя: есть ли у Тальниковых Интернет — она не знает, и если есть — разрешают ли Максиму им пользоваться?

Подойдя к телефону, Светлана набрала номер Тальниковых. Услышав пьяный мужской голос, Светлана опешила. «Этого ещё не хватало! — подумала она. — Отец у него пьяница!» Но тут же взяла себя в руки.

— Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Дарью, — подчёркнуто сухо сказала она.

Дарья подошла к телефону.

— Даша, здравствуй, это Милохина... ну, Света, бывшая Тополинова. Даша, ты с Максимом говорила уже?

— О чём?

— Ну, как о чём — о роли вооружения в современных войнах.

А, нет. Нет, - со вздохом ответила Дарья. — Я ведь о другом тогда с тобой посоветоваться хотела. О том, как ему внушить, что важнее жизни ничего нет. Но ведь в этом ты мне не помощница.

— Совершенно верно. Я хотела только подсказать тебе, что хороший повод для такого разговора — фильм «Здесь твой фронт». В Интернете можно найти. У вас Интернет есть?

— Нет, — не без сожаления ответила Дарья. Я его отключила. Не хочу, чтобы Максим брал оттуда всякие идеи. Ничего, на работе у меня есть и у мужа.

Попрощавшись с Дарьей и положив трубку, Светлана призадумалась. Какое же всё-таки ограниченное мышление у Дарьи! Да она так и ото всей мировой литературы отлучит своего сына! Ни одного ведь нет талантливого произведения, которое бы пропагандировало такие идеи, которые пропагандирует Дарья.

Светлана взяла книжки и отправилась к Мирославу Павловичу.

— Насколько я понял, в хронологическом порядке, по времени написания? — деловито осведомился Мирослав Павлович.

— Да, пожалуй.

Без дальнейших расспросов Мирослав Павлович взял у неё книжки, освободил от обложек, стал пришивать к корешку. Светлана наблюдала за его работой, думая при этом о том, как всё-таки обойти Дарью. Она ведь вряд ли разрешит Максиму читать эту книгу.

— Мне кажется, — прервал раздумья Светланы Мирослав Павлович, — что было бы хорошо вырезать из обложек авторов и названия и наклеить на переплёт. Не возражаешь?

— Нет-нет, это всё на твоё усмотрение, — ответила Светлана, очнувшись от раздумий.

Поработав ещё над получившейся книгой, Мирослав Павлович отложил её в сторону и спросил:

— А теперь, Света, говори давай: что у тебя случилось? Почему ты с таким волнением сказала про переплёт? Или мне показалось?

— Не показалось. Ты понимаешь, сын моей бывшей одноклассницы хотел убежать из дома. В этом самом по себе ничего такого нет — ни плохого, ни хорошего. Но он хотел убежать на Украину и воевать на стороне ДНР!

— Так вот оно что! — оживлённо заговорил Мирослав Павлович. — И ты эту книгу хочешь подарить ему?

— Да, я-то хочу, но мать у него не хочет, чтобы он читал такие книги. Это типичная воинствующая обывательница, из тех, что всем свои взгляды навязывают. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— - Да, конечно. Сам с такими не раз сталкивался.

— Ты понимаешь, вот есть обыватели по слабости, которые просто хотят быть как все. Таким не до воинственнности, не до навязывания своих убеждений. В других условиях они легко становятся гражданами. Ну а Дарья — обывательница не по слабости.

— Дарья, говоришь? — оживился Мирослав Павлович. Это не Зуйкина?

— Зуйкина. Бывшая теперь уже.

— Ну, понятно, что бывшая, да это и неважно. Значит, не изменилась совсем?

— Да.

— Интересно. А кем она работает?

— Да офисным хомячком, — пренебрежительно махнула рукой Светлана.

— Нашла, значит, работу по себе, — вздохнул Мирослав Павлович. — Ну, а сын? Как ему пришла в голову такая мысль?

— Да что это, так важно? — спросила Светлана. — Важно другое — я должна ему помочь! Но не знаю, как обойти эту церберицу упрямую.

— Обойти? А может, попробуем как-нибудь воздействовать?

— Это такой орешек, на который даже жизнь воздействовать не способна.

— Ну, давай тогда сделаем так. Она что, сейчас в отпуске? Или муж её?

— Нет, ни она, ни муж не в отпуске.

— Ну вот, ты сможешь договориться с ним по телефону, когда родителей его не будет дома. Придёшь к нему, поговоришь с ним хорошо и дашь эту книгу. Видишь, как всё просто?

— Да если бы родители его на ключ не закрывали, я бы и сама это поняла.

— Ну ладно, об этом мы подумаем ещё, — ответил Мирослав Павлович. А я вот о чём сейчас подумал: дневник ему надо дать!

— Я думала об этом, — вздохнув, сказала Светлана. — Но дневник этот принадлежит не мне, а всем потомкам моего деда, Павла Силантьевича!

— Так пусть он теперь принадлежит тем, кто продолжает нашу традицию! — убеждённо ответил Мирослав Павлович.

— Да, может быть, ты и прав.

По пути домой Светлана обдумывала предложение дяди. С одной стороны, Максим, чужой для них мальчик, продолжил традицию их семьи. Традицию, о которой Светлана думала, что она исчезла. И он — Светлана была в этом уверена — будет дневник продолжать.

Но, с другой стороны, дневник действительно принадлежит не ей. Он принадлежит всем потомкам её деда. И распоряжаться им она может только с их согласия.

Придя домой, Светлана сразу села за телефон. Обзвонив родственников, Светлана получила их согласие. Володя даже выразил желание в этом участвовать, сказав, что отец ему всё уже рассказал.

— Ты позвони сначала ему по телефону, когда матери его дома не будет. Познакомься. И, если она знает твой номер — со своего не звони. Приходи ко мне и позвони от меня. Мы же не знаем, с определителем у неё телефон или нет.

— Да сейчас почти у всех телефоны с определителями.

На следующий день Светлана, придя на работу, отправилась к начальнику.

— Мне сегодня нужен отгул. Отработаю в свой выходной.

— Да что вы, новых правил не знаете? — раздражённо спросил начальник. — За один отгул отрабатывают два выходных.

— Ладно, два так два, — ответила Светлана, подумав: «Да чтоб вам подавиться этими правилами!».

Идя к Володе, Светлана раздражённо думала о новых правилах. Взяли тоже моду — не оповещать о них рабочих! «Ну и я тоже — хороша рабочая активистка! Сразу не узнала, не предупредила товарищей!»

Ну ладно она, Светлана — она отгулы почти не берёт. Но вот многим из её коллег они жизненно необходимы. И этот мерзкий капиталист так нагло этим пользуется!

А с другой стороны, её возмущение этим мало кто поддержит. Те, кому часто бывают нужны отгулы — скажет, что так их дают охотнее. А тем, кто в них не нуждается — всё равно.

Светлана пришла к Володе и лихорадочно стала набирать номер Тальниковых. Услышав женский голос, она нервно вздрогнула и тревожно посмотрела на Володю.

— Даша, это ты? — упавшим голосом сказала Светлана.

— Даши нет дома, — голос на том конце был явно старушечий. «Бабку, что ли, позвала за Максимом следить?» — мелькнуло в голове у Светланы. — Она на даче.

— На даче? Она, вроде как, на работе должна быть.

— А она в отпуск вышла.

«Этого ещё не хватало», — подумала Светлана. Не теряя надежды, она спросила:

— А Максим дома?

— Это какой ещё Максим?

— А, извините, я не туда попала, — Светлана облегчённо вздохнула.

— Ещё бы! — ворчливо сказал Володя. — Руки у тебя так и трясутся. Давай я тебе наберу. Какой у этой непутёвой номер?

Володя набрал номер. Через несколько секунд Светлана услышала мальчишеский голос.

— Максим, это ты?

— Да, это я, - голос был явно плачущий.

— Слушай, Максим. Это Светлана Михайловна, бывшая одноклассница твоей мамы.

— Мама на работе. Позвоните, — Максим назвал телефон.

— Я знаю. И звоню я не ей, а тебе.

— Мне? — удивился Максим. — Вы же совсем меня не знаете.

— Тебя я действительно не знаю. А вот о тебе — знаю. Знаю, что ты пытался убежать в Новороссию, чтобы воевать на стороне ополчения. И знаю, что ты и теперь хочешь туда уехать.

— А откуда вы знаете, что я и теперь хочу? — голос явно заинтересовался.

— Знаю. Я примерно в твоём возрасте пыталась убежать в Никарагуа. Тогда там шла гражданская война. Так я ещё долго хотела туда уехать.

— А я уеду! Всё равно уеду! — в голосе Максима звучала такая решимость, перемешанная с болью, что Светлана поняла, что это совсем не поиски приключений со скуки.

— И как ты думаешь убежать?

— Не знаю. Сегодня ночью налил в замок серную кислоту, его и разъело изнутри. Мама утром на работу собралась, а замок на внутренней двери на ключ закрыть не может. Кричит — я на работу опаздываю, что делать? Так папа достал цепь, длинную такую, и приковал меня к батарее.

Острой болью кольнуло в сердце Светланы от слов Максима. Это была боль не столько от изуверства родителей, сколько от того, что Максим называет этих существ «мама» и «папа» — святыми для Светланы словами.

— Слушай, Максим, — сказала Светлана, — я через час приду к тебе. Сможешь мне открыть?

— Да, смогу.

— И ещё. Высунь в окно кончик занавески. Если кто-то придёт раньше меня — убери. Понятно?

— Да.

— Ну, до свиданья!

Светлана положила трубку. Задев взглядом своё отражение в зеркале, она подумала: «А выглядеть я должна, как фея!»

По пути домой Светлана увидела парикмахерскую. На окне висел рекламный плакат, с изображением различных причёсок, одна из которых живо напомнила Светлане причёску феи из фильма «Золушка». Недолго думая, Светлана зашла в парикмахерскую, спросила цену. Как раз столько было у Светланы с собой. Она села в клиентское кресло.

Если бы Светлана была хоть чуть-чуть меньше взволнована — она бы вспомнила, как прочитала, как западные клеветники-журналисты увидели в Северной Корее на парикмахерской плакат с изображением причёсок, которые могут делать в этой парикмахерской. И представили его как указание правящей партии — какие причёски носить.

Расплатившись с парикмахершей, Светлана побежала домой. Мать открыла ей дверь и ахнула:

— Света! Где это тебя так?

— В салоне красоты «Айсулу» — просто ответила Светлана, проходя к шкафу и беря деньги. — Разложи, пожалуйста, швейную машинку и достань напильник. Я сегодня должна выглядеть, как фея!

— И куда ты пойдёшь сейчас?

— За тканью.

— Не надо. У тебя есть ещё одно выходное платье, я подошью, и будет как у феи. А зачем тебе напильник?

— Да Максим ночью испортил замок, и эти изверги его на цепь посадили.

— Вот гады! — Лилия Павловна подошла к машинке, решительно раскрыла её. — Ищи напильник, не теряй времени, — Приказным тоном бросила она Светлане, садясь и расправляя платье.

Напильник Светлана нашла под кухонной плитой. «На что бы отвлечься»? — подумала Светлана. Она понимала, что, о чём бы она ни думала, все её мысли перекинутся на Дарью. А растрачивать своё негодование Светлане не хотелось.

Зазвонил телефон. Светлана с чувством облегчения взяла трубку, надеясь, что разговор продлится долго. Звонила Маша.

— Светлана, - просящим голосом сказала она, — про меня на встрече одноклассников никто не говорил?

— Нет, никто. Хотя... мы же не до конца там сидели. Наша компания со встречи сбежала. Как тогда, помнишь?

— Да, - хохотнула Маша. — Так вот, до меня только сегодня дошло, что не ты одна могла меня видеть. И было бы очень неприятно, если бы меня увидела Регина.

— Не бойся, там, где мы ходим — Регина не появляется.

— Да, возможно, — с заметным облегчением сказала Мария.

— А знаешь, Маря, у меня к тебе просьба. Сейчас у тебя сотовый с собой?

— Да, но звоню я не с сотового, а с домашнего. Я дома сейчас.

— Так вот, ты мне перезвони, пожалуйста, когда я тебе маякну. И не удивляйся ничему!

Мать вынесла Светлане платье. Светлана надела его, посмотрела в зеркало и ахнула. Перед ней стояла настоящая фея, только волшебной палочки не хватало. «А если возьму напильник, то и этот атрибут будет», — подумала Светлана.

Идя к Максиму, Светлана думала о Марии. Тоже ведь и она обывательница! Но, в отличие от Дарьи, она — обывательница по обстоятельствам. Обстоятельства изменятся — и она легко станет гражданкой, обретёт гражданское чувство. А Дарья — обывательница такая, что на неё никакие обстоятельства не повлияют.

Но вот и он — Дарьин подъезд! Светлана посмотрела на окно, увидела высунутый кончик занавески... Значит, Максим дома один! Набрав номер квартиры на домофоне, Светлана сразу услышала мальчишеский голос. «Ждал под дверью», — догадалась Светлана.

Светлана зашла и увидела Максима. Это был обыкновенный на вид подросток с насмешливым выражением глаз, с видом «а нам всё нипочём!» Одет он был в выходные брюки и в пижамную сорочку. На его шее был заметен ошейник с замком, к ошейнику была прикреплена цепь, тянущаяся к батарее.

Первым делом Светлана молча распилила замок на ошейнике. Она не могла подобрать слов, которые выражали все её чувства к этой горе-мамаше, и только ожесточённо работала напильником.

Но вот ошейник снят. Максим зашёл в чуланчик, чтобы переодеться. Светлана достала из сумки книгу и дневник. Максим вышел из чуланчика, и Светлана заговорила:

— Максим! Твоё желание уехать на Украину и сражаться в рядах ополченцев — очень хорошее. Но ты, наверное, знаешь, что в современных войнах очень многое решает техника.

— Техники у них достаточно, они у хунтачей трофейную берут, — горячо попытался возразить Максим.

— Я не о том, — ответила Светлана. — Вот приедешь ты в ДНР, дадут тебе, допустим, танк или гранатомёт. И что, как ты будешь ими управлять?

— Научусь!

— Так просто этому не научиться, Максим. Надо знать математику, физику... Далее. Вот представь, что у тебя на глазах ранят товарища. Медсестры поблизости нет, санитаров тоже. Ты должен будешь оказать первую помощь. Этому тоже просто так не научиться — надо знать хотя бы основы анатомии. Понятно?

— Понятно, - Максим призадумался. Видно было, что так с ним разговаривают впервые, А Светлана продолжала:

— А само твоё желание, Максим, повторю — очень хорошее! Я уже думала, что ни у кого его больше не встречу. Рада, что ошибалась.

Светлана внимательно, пытливо посмотрела на Максима. Как воспримет он её подарок? В его взгляде чувствовалась благодарность, но Светлана понимала, что эта благодарность — прежде всего, за понимание его желания и разговор с ним как с равным.

— Так вот, Максим, такое желание у подростков раньше было обычным делом. Ещё в 19 веке мальчишки убегали к индейцам. Вот здесь в этой книжке, написано о таких случаях, — Светлана дала ему книгу. — И вот ещё тебе подарок, — сказала Светлана торжественным голосом и дала мальчику дневник. — Маме только не показывай. Тебе есть где его спрятать?

— Есть, - Максим принёс из другой комнаты шкатулку, нажал одновременно на два гвоздика, и шкатулка открылась.

— Так вот, Максим, этот дневник начал вести ещё мой дед. Он был немногим старше тебя, когда началась гражданская война в Испании. И он, мой дед, сделал попытку туда убежать. Ему тогда подарили этот дневник. Продолжил дневник мой дядя, когда сделал неудачную попытку убежать в Палестину, борющуюся против израильской агрессии. Дальше его писала я, после попытки убежать в Никарагуа. Ну а продолжишь дневник ты. Только так, чтобы твоя мама не видела.

Максим взял тетрадь, пролистал, иногда останавливаясь и пробегая глазами по строчкам. Светлана молча наблюдала за ним.

— Я его сначала прочитаю... Интересно же, — Максим сказал это так, что Светлана поняла, что для мальчика общение с ней стало глотком свежего воздуха.

— Да, конечно, — ответила Светлана. — Про ошейник скажи, что ты сам его распилил, найденным на балконе напильником.

— У нас напильников никогда не было, она не поверит, — возразил Максим.

— Так я потому и говорю — на балконе. Пусть подумает, что сверху упал напильник, с этажа выше. И ещё. Звони мне, когда захочешь.

Но свой номер Светлана дать не успела, потому что зазвонил домофон. Максим спрятал книгу и дневник в шкатулку. Светлана, маякнув Маше, вышла на лестничную площадку. «Только бы Маря позвонила раньше, чем поднимется эта мразь», — мучительно думала Светлана, считая секунды.

Сотовый зазвонил, когда Дарья уже увидела Светлану.

— Алло, Маря, — сказала Светлана, — я тут к Даше пришла. Я думала, она в отпуске, а оказалось, что она на работе. Сын её говорит, что он закрыт и открыть не может. А вот и она поднимается, Ты мне попозже перезвони, ладно?

— Так какое у тебя ко мне дело? — спросила Дарья, когда Светлана отключила телефон.

— Хотела спросить, когда ты на работу выйдешь. Я ведь думала, что ты в отпуске. И узнать, есть ли у тебя там принтер.

— Да, есть. И что?

— Может быть, ты мне распечатаешь? — Светлана просящим взглядом посмотрела на Дарью и протянула диск.

— А что это?

— Да там подписной лист, — успокаивающе ответила Светлана, — с обращением к Мажилису, чтобы не принимали новый УК.

— Нет, - жёстко ответила Дарья. — Я в такие дела не вмешиваюсь. И ты меня в них не впутывай.

Светлана в который раз возмутилась бывшей одноклассницей. Нет, она и не ожидала, что Дарья возьмётся ей помогать. Но то, что Дарья даже не поинтересовалась, чем именно в новом Уголовном кодексе так возмущены товарищи Светланы — этого Светлана понять просто не могла.

Светлана вышла. Солнце палило вовсю, на белёсом небе были чуть заметны перистые облачка. Трава на газонах, после обильного дождя поднявшаяся, ещё не успела повянуть. Деревья шумели, раскачивая ветвями в такт ветру, казалось, они рассказывают что-то друг другу и радуются, что люди их не понимают.

Светлана шла мимо ресторана, в котором её одноклассники отмечали 25-летие выпуска. Мысли её возвратились к встрече. Прокрутила она в памяти разговор о повести Булгакова. Но теперь она поправила бы себя.

В самом деле, что погубило социализм в СССР? Корысть таких, как Преображенский, пробравшихся к власти? Да, несомненно! Но почему народ позволил, чтобы пролезшие во власть преображенские воровали из бюджета и брали взятки? Да потому, что такие как Швондер, не смогли, в силу своей малограмотности и инертности мышления, организовать жизнь так, чтобы люди понимали, что борьба против всяких преображенских — в их кровных интересах! Люди обычные, такие, как Маря-Фантазёрка, как Таиров, как Ахметовы, как Семёновы...

Как именно? Светлана ещё не знает. Но теперь она будет об этом думать