Дневник будо-мамочки
Глава 1. Булочка
Ну, надо же быть такой бакланкой! Совсем голову потеряла. Надо было заблаговременно снять деньги с банкомата или залезть в заначку, на худой конец хотя бы у сына попросить мелочь – у него для школьных расходов целая копилка мелочи стоит! А теперь… позорище!
Эти весенние каникулярные курсы по самообороне для детей получились спонтанно. Просто потребовалось резко создать и реализовать проект на каникулы по максимальной занятости детей. И конечно же реализовывать эту начальственную блажь бросили грудями по амбразурам рядовых солдат образовательного фронта. Да и сделали это в самый последний момент – за пару дней до начала, ровнёшенько на выходные. Вот и получилось… Что получилось. Все выходные просидела с больной головой, пытаясь хоть как-то скроить более-менее адекватно и последовательно методику для преподавания системности самообороны. А после каждый день с утра и до обеда сидела и тупила, создавая наглядку и раздатку. Пока глазки не начинали слезиться перед монитором. А потом – бегом до спортзала. Арбайтен! Там – с послеобеда и до ночи – тренировочный режим: теория + тренировка + санитарное время – круг замыкается. И в санитарное время есть ма-а-аленький перерыв, когда можно сесть, успокоиться на пять минут и попробовать забросить в себя какую-нибудь еду. Шоколадку там, или булочку. Столовой нет, так что вся еда – что взял с собой. Есть без стола и без столовых приборов. Да и не всегда получится – подчас так закрутишься…
Вот на третий день курса и получилось, что напрочь забыла, что на карточке деньги закончились. Подошла к уличному ларьку хлебозавода №5 взять что-нибудь съестное. Приглядела себе сосиску в тесте. Такая добренькая, длинная, подкопчённая. Прелесть прямо и наверняка – объедение! Заказала. И сразу вспомнила, что карточка-то – того, этого, пустая… Начала шарить по карманам… Мелочь звенела в правом кармашке аж под курткой. Порылась, выбросила на ладонь и начала суетливо считать. Вкуснятина стоила тридцать три рубля. А у меня… двадцать восемь.
«Нет денег, не задерживай! Кто следующий?» - проворчала продавщица, умелым жестом отдёргивая руку с булочкой от прилавка.
Пришлось сунуть руку с мелочью обратно в карман. На эти деньги здесь ничего не купишь. Обернулась, мазнула взглядом по очереди, и, поднимая воротник от холода, пошла дальше. Благо до клуба осталось совсем немного.
По дороге догнали дети. Трое. Мелкий дошколёнок со старшей сестрой – Алёной - и их сосед по дому, которого они сманили ко мне в секцию.
- Сенсей! Сенсей! А мы первые! Мы первые!
- Конечно, первые. Если быстрее меня там окажетесь.
Мелкие переглянулись и, обгоняя меня с двух сторон, с воплями – «Я первый!» - рванулись к клубу. А девочка пошла степенно рядом.
Я глянула, автоматически отметила, что у Лешки правый ботинок скошен внутрь и при беге косит пятка – надо будет на неделе позвать родителей, оформить разрешение на биометрическое тестирование и осмотреть – может всё и в норме, но лучше перебдеть, пока есть время и возможность у семилетыша поправить сухожильный аппарат тренингом или хирургией…
Так и дотопали до клуба. Возле него – междворовый океан. И десяток уже ждущих архаровцев, восхищённо познающих эпоху географических открытий. У кого ноги по колено в воде искупались, кто ухитрился навернуться и теперь мокрый весь, а кто счастливо отделался только снегом за шиворот и мокрыми перчатками. В общем, прежде чем началась тренировка, пришлось спасать мокроносых тюленей от переохлаждения. Стельки, носки, варежки, шапки – по всем батареям, как выставка детской необдуманности. И в спешном порядке из шкафа доставать носки – благо, у меня уже двадцать лет как привычка прикапывать в клубе в специальной коробке все забытые вещи. Иногда за ними возвращаются, а подчас приходится применять вот так экстренно…
Потом была теория. Старый добрый Колобок, рассказанный детям, внезапно превратился в сказание о четырёх опасных манипуляциях насильников и бандитов. Где Зайчик, Волк, Медведь и Лиса старались сманить вышедшего погулять Колобка с детской площадки, чтобы уволочь в тёмный двор. И всей группой крича мы придумывали способы, как отболтаться от этих тёмных личностей нашего светлого леса.
Потом тренировка. Защита от обхвата, захвата и ухвата. В роли злобных агрессоров – старшие ученики. Многие даже старались сделать злые лица. Им не верили. Но с удовольствием верещали.
А потом наступил тот самый вожделенный санитарный перерыв. Дети разбежались по кабинету – у каждого своё кресло с выдвижным столиком-пюпитром, своя сумка с едой. Зашуршали фантики, защёлкали крышки, зачавкали…
Пока я перетаскивала рециркулятор, открывала окна, пока расписывалась в санитарном журнале о производимых строго по времени манипуляциях – дети некоторое время оставались в кабинете одни.
Когда я зашла, на моём, тренерском столе, прямо возле журнала лежала булочка в упаковке хлебозавода №5. Подошла, глянула. Сосиска в тесте. Такая добренькая, длинная, подкопчённая.
Обернулась на класс.
Все сидят, жуют. Чуть-чуть болтают. Чуть-чуть смеются. И показывают друг другу что-то на смартфонах…
Но их я приметила сразу. Алёнка сидела ровно между своими подопечными – младшим братишкой и его вечно заводным товарищем-соседом. Все трое ели сахарные коржики. В знакомой упаковке хлебозавода №5.
март 2019
Глава 2. Сенсей, мне страшно...
Почти под утро раздался звонок. Глянула на экран. Ещё только под шесть утра! Я в такое замечательно время ещё нежно дрыхну, и как искренняя сова считаю себя в своём праве! Ибо у меня только до двадцати одного-тридцати - работа в спортивном зале. И под утро у меня только одно желание по отношению к навязчивым жаворонкам – свернуть им шею и пустить на суп. В общем, обычно я стараюсь такие звонки сбросить, но - глянула на имя звонившего и, тут же мобилизовавшись, отозвалась:
- Привет, Пабло!
Конечно, никакой он не Пабло, а просто Пашка. Пашка-Баклашка. Но тогда, шесть лет назад, ему нравилось, когда товарищи по тренировкам называли его Пабло, намекая на его изобразительную деятельность граффера, да и сами они носили странные прозвища – кто Себестьян Перейро, кто Домкрат, кто Лука, кто Душманидзе. Пабло, занимающийся у меня лет пять средней и старшей школы, покинул тренировочную группу, как многие - уйдя с головой в институтскую жизнь. Вроде, как мне рассказывали, ещё где-то как-то пытался заниматься айкидо, но быстро понял, что в других условиях - вне моего зала - это ему не особо нравится, поэтому оставил попытки айкидануться окончательно. И вот, спустя столько времени - этот утренний звонок. Ничего хорошего я от него не ожидала и лишь туго пыталось понять - придётся резко срываться куда-то, чтобы помочь бывшему ученику, или помощь потребуется сугубо финансовая или консультационная, не заставляющая баламутить всё моё тихое предрассветное семейство?
- Здравствуйте, сенсей. Извините, что так рано. Но мне... Мне страшно...
С таких слов началась суровая история инсайда. Короткая, неожиданная и злая, как взрыв гранаты.
Пашка учился в хорошем техническом институте, но получал там странную специальность на стыке областей знаний – меж техникой и гуманитаркой. Себя самокритично причислял к среде недотехников и как человек ещё и юморной легко сошёлся с другими студентами, став душой компании. С такой вот компанией, на пару с ещё двумя друганами, он и замутил вечеринку «анти-ковид». Это когда десятки парней и девчонок выезжают за город вроде по одному-двое, а там встречаются на территории снятой для празднования усадьбы и мутят всю ночь – танцы-шманцы-обниманцы. Одно только условие для всех – маски. Но, конечно, никак не медицинские, а обычные – карнавальные. Эдакий перевёртыш, эдакое мальчишеское, детское глумление над правилами взрослого мира. Попытка показать себя всёзнающими и самостоятельными, в пику "старым дуракам".
Вот такую веселуху в ту ночь ребята и закатили. Пашка сказал – человек шестьдесят приехало. Весело было. Девчонок почти на стриптиз «развели», пацаны танцевали на столах, бухали, ели заранее привезённые роллы и пиццу…
И всё шло просто шикарно! Басы качали, девчонки почти сдавались, пиво ухало в нутре, тело так и рвалось в пляс…
А потом одной из девчонок стало плохо.
Даже не так. Без «стало» - без протяжённости процесса. Неожиданно. Просто вот только что она танцевала, сорвав рубашку и оставшись в одном лифе и юбке, и экзотически странно изгибаясь, а Пашка отвернулся за новым стаканчиком колы, перекинулся парой-тройкой слов с «аналитиком» с бутылкой, а повернулся и… девчонка уже стояла на коленях, склоняясь до пола, так что длинные волосы метались по паркету, тряслась всем телом и рвала себе горло и грудь длинными ногтями.
Ужастничек, да?
Пожалуй, он тогда был бы больше рад, если бы дело оказалось в обычном превращении и девчонка стала бы оборотнем, зомби или ещё кем из фантастических тварей – это всё привычно, это сотни раз уже проходили в компьютерных играх и на экране телеков. Но всё оказалось проще…
Пашка рассказывал – всех словно затормозило. Стали какие-то медленные, будто в лёд вморозились, словно всё тело заледенело и стало аж похрустывать где-то в районе ушей от ощущения тока крови в голове. И внутри – стало холодно. Так, что затряслись руки-ноги.
И все как-то медленно расходились от девчонки, раздавались в стороны от танцпола, прижимаясь к стенам.
Нет, не все разом – так только в фильмах по команде режиссёра и бывает! Кто-то тупил, кто-то ещё не понимал происходящего и танцевал, какая-то дура гоготала, болтая по телефону… Но медленно и верно круг раздавался, становясь широким и пустым. Там, где человеку внутри него было плохо – была пустота. Была тишина. Была пустыня человеческого безучастия.
А девчонка на танцполе в какой-то момент легла и… всё…
Кто-то закричал. Хохотушка выронила телефон и завизжала.
Парни заметались.
- Скорую! – сообразил кто-то.
И студенты, как один, похватали смартфоны и стали суетливо набирать заветные «один-один-два».
И только Пашка всё ещё тупил. Всё ещё смотрел и не мог сообразить главного: всё-уже-случилось. И никто ничего не исправит.
У ближайшего к нему парня, судорожно вцепившегося в смартфон, отозвался динамик и мучительно громко сквозь тревожное сопение полсотни глоток, откуда-то издалека донёсся ответ заветного абонента:
- Вы позвонили в службу спасения. Оставайтесь на линии. Вам ответит первый же освободившийся оператор.
Это было как серпом по…
Те, кто обязан был лететь по первому зову и совершать чудеса по щелчку пальцев, оказывается, тоже могли оказаться недоступны…
Пашка подскочил. Мозги внезапно словно включились, будто до этого момента и вовсе не работали.
Он бросил стакан и кинулся к лежащей на полу девчонке.
Дыхание? Пульс? Сознание? – эта проверка делается быстро, если умеючи. Да даже если не умеючи, а хотя бы зная – как. А Пашка – знал. Нет, он никогда не был спасателем, и даже не мечтал стать медиком, и даже не собирался участвовать в таких бедах в своей жизни. Просто ему не повезло (!?) когда-то учиться в моей школе боевых искусств. А там первая помощь была в числе приоритетных дисциплин для обучения бойцов. И не теория, как в школе на ОБЖ, а практика-практика-практика. Пусть и самая обычная, гражданская. Пашка никогда не хватал звёзд с неба. И даже сдать мне нормативы наших лайт-курсов не смог – продолбал, зараза, полкурса. Но кое-что помнил. Кое-что знал. И распинать себя на действия – смог.
Не буду томить. Пашка справился.
Девочка словила «весёлую косточку» - кусок еды во время танца перекрыл дыхание. И то, что Пашка (да и другие тоже!) посчитал сперва экзотическим танцем перепившей глупышки, уже было признаками удушья – хаотическими и дёрганными движениями в попытке освободить дыхательные пути. Если бы не цветомузыка и качающие мозги басы, а такие вот движения где-нибудь в студенческой столовке в обычный ланч, то странность происходящего поняли бы раньше. Но увы.
- Как она?
- Она? – Пашка отвечал потерянно и устало. – Живая. Скорая забрала. Сказали – всё правильно делал…
- Ну… ты – молодец, Паш.
Говорю это, горжусь, но чувствую – это не то, зачем Пабло позвонил. Не моё одобрение ему нужно, и даже не желание высказать свою усталую благодарность за то, что его учили всему этому и однажды пригодилось спасти чужую жизнь. Может он и поблагодарит когда-нибудь. Потом. А сейчас… Всё сложнее.
- Да хуле… - устало выдыхает он. И я молчу. Он теперь взрослый парень. Ему теперь и материться можно. Даже при мне.
Он ещё долго молчит и наконец спрашивает:
- Как вы живёте, сенсей?
И – нет, это не то же самое, что «как вы поживаете?», нет!
- Как вы живёте с этим ощущением?! С этим пониманием? Я только сегодня понял… Какие же вокруг долбоёбы. Какие, млять, крысы! Нас было почти шестьдесят! Почти шестьдесят!!! Человек!!! Стояли и потными ручонками дрочили мобилы!!! И никто. Сука, никто!!! Не додумался подойти и помочь!!! Сука, млять. Я вдруг… слышите, сенсей? Я вдруг понял это! Если кто-то из них вдруг упадёт и будет дохнуть – есть я, который знает! Есть вы, которая знает! Есть ещё единицы, которые подойдут и сделают! Вытащат! Но если вдруг я? Если вдруг никого из вас, а только эти долбоящеры и я? И меня так согнёт в бараний рог? Что тогда?!
И мне нечем его порадовать:
- Тогда – звездец, Паш.
- Точно, - вздыхает он. – Звездец. Страшно, сенсей. Не сдохнуть страшно. Вот это – страшно.
И повесил трубку.
А я ещё лежала и смотрела в потолок, глядя, как розово-золотыми бликами раскрашивается его белая гладкая поверхность.
Не сдохнуть страшно. Страшно в таком равнодушии и нежелании знать и действовать - жить.
февраль 2020
Глава 3. Алё, зэнзэй!
- Алё, зэнзэй?
Вот это «зэнзэй» - оно всегда бьёт, как электрошокером.
Как только в трубку слышишь это «зэнзэй», так сразу понимаешь – на старт, внимание, марш! И сознание затачивается только под одну мысль – быстрее! Бросить свои дела и лететь. Куда, что там ждёт, сколько, кто, как разруливать? – это всё потом. Сперва – скорость. И это желание настолько сильно тебя хватает и тащит, что приходится силой себя принуждать к задержке. Брать за шкирку и шипеть сквозь зубы – «Тпру!». Потому что нужно успеть позаботиться о многом – своих делах, своих людях, просчитать возможные вариации продолжения банкета, его исходы, его цену… и подготовиться. Да, ко всему – невозможно, но по максимуму - нужно.
«Зэнзэй». Я не ошиблась в написании и не сделала четыре опечатки в слове из шести букв. Но сказать обычное и привычное по тренировкам «сенсей» разбитым хлебалом, когда из сопел летит рюшка – не каждому удаётся. И получается в трубку знакомое сипение и глухое, в нос гнусавое произношение с играющим на нервах «зэ».
- Зэнзэй?
- Да, Мить, на проводе. Что-где-куда?
Митька - студент накануне выпуска молодого специалиста в жизнь, у него личные дела, которые вконтактике стыдливо называют «всё сложно», и по совокупности этих причин Митя уже года четыре никак не может доползти до спортивного зала, окончательно бросив тренировки. А ведь перспективный боец был! Подтянутый, гибкий, с злой взрывной силой – прямо жгут! Эдакую мощь да в правильном направлении бы! Да Митька и сам всеми фибрами души мечтал о боевом величии. Грезил беретами – если не краповым, то хотя бы голубым! И с самых яслей старательно себя готовил к будущему где-нибудь в спецназе ГРУ или, на худой конец, в СОБРе, но тогда уж точно где-нибудь поближе к горяченьким районам страны. Физуху гонял, боксировал, боролся, таскался по клубам военной прикладной подготовки и до автоматизма перебирал оружие. И клал с пробором на гуманитарные дисциплины в школе, вгрызаясь только в то, что могло бы пригодиться где-нибудь в зоне боевых действий. Понятно, что семья категорически не разделяла его мечт и настойчиво тыкала в сторону школьных предметов, но он упорно тянулся в сторону армии, хотя и не побеждал на этом домашнем военном поле. А ко мне попал по «глупой случайности» (да, случайности не случайны!), когда одноклассница классе в девятом приволокла его ко мне на тренировку. Для него это было очень неловко. Он – гордый будущий воин страны, а тут какое-то айкидо-прости-хосподя. Это ж как матёрому доберману смотреть сверху вниз на щенячьи скачки кутят пекинеса в корзинке. Ну, прямо западло! А тут ещё и кому-то из учеников не хватило напарника и Митьку попросили посоучаствовать в тренировке… И с некоторой неохотой он пошёл. И сперва даже старался работать не в силу, чтобы случайно кому чего не оторвать плохо пришитое. А потом его завалили раз, другой, третий… И Митя задумался.
Он как-то неожиданно легко перебрался в мой клуб. И быстро отвоевал в нём себе место души компании. Без него не обходилось ни одного кипиша. А уж его фразочки в зале стали крылатыми в клубе на несколько лет! Особенно Митьке шикарно удавалось «впитывать» поражения. А их он себе позволял много. Практически каждый раз, когда вставал в пару со слабым напарником – девчонкой или младшим учеником – Митька давал себя валять как ваньку-встаньку. И так актёрски удивлялся, сокрушался и радовался чужим победам, так самозабвенно прикалывался над собой, что вызывал этим искренне восхищение и умиление в ответ. Да и звучало это подчас весьма весело:
- «Ох, млядь! – вскрикивал он, картинно валясь на татами от слабой девчачьей ручки. И тут же вскидывал вытаращенные глаза и хватался за рот: - Ой? Я, что, при дамах вслух подумал?!»
- «Ай! – фальцетом вскрикивал он и выдёргивал руку из слабенького захвата пятиклассника: - Ты чё? Монстр! Ты меня чуть на ноль не поделил! Ты вообще знаешь, что на ноль делить нельзя? Карма запрещает!»
- «Ой! – картинно отпрыгивал он от едва наметившего атаку напарника. – Не делай такое страшное лицо! Или я тут конфуз напружу на ползала!»
- «Не тронь меня! Я тебя боюсь! Ща непотребства в тапки делать начну!»
- «Ты не айкидока! Ты ай-бобока!!!»
Будучи худющим, напружиненным, жилистым и рослым, как баскетболист, он всё равно на тренировках производил ощущение пушистого валика – таким был душевным и искренне-добрым. Над ним можно было безбоязненно прикалываться, и знать – в ответ незамедлительно прилетят шутки, а не кулаки. И это создавало в клубе некоторый движ и драйв от ярких добродушных поединков острот и взаимной иронии. Но ни у кого не возникало желания перейти невидимые границы, нарисованные белым по белому, но ощутимые каждым сердцем…
А потом, уже практически перед окончанием школы, на Митьку начало валиться… Его семью попыталась скосить безносая. И не справилась. Только одного уложила в гроб, а двоих довела до инвалидности. Так Митя неожиданно стал нянькой, а не солдатом. Резко повзрослел и стал смотреть на мир взглядом человека, потерявшего опору в жизни. Ну и отправился в институт. И занялся творчеством, создавая ручной работы чудесные электронные приборы… Дело для души, чтобы не свалиться в ужас поглощающей рутины.
В это время я настойчиво требовала от него явки на тренировки. Не ради тренировки. А чтобы он был у меня на глазах, чтобы не закрылся в себе, не опустился. Тренировки помогали вытащить его снова наверх, туда, где море по колено и где можно позволить себе быть даже слабым… среди своих.
Митька слабым никогда не был. Но у людей недалёких его ёрничанье и ирония над самим собой подчас вызывала ощущение его беззащитности. И тогда Митьку пытались бить. Обычно не очень-то это удавалось. Но желающие, как на зло, всё находились и находились. Вот и теперь, видимо…
- Мить? Где ты? Куда к тебе подскочить?
- Та фсё норм. Я – уже отмагался! Тут я, рядом з вами. Мозно?
- Давай. Сам доберёшься?
- Ща.
Где я живу – номер дома, квартиры – знает в клубе каждый. И знает, что ко мне с делом или без дела можно всегда. Днём, ночью, в час падения метеорита или в миг восхождения Армагеддона – можно. Но лучше предупредить. Чтобы не нарваться.
В этот раз ситуация получалась просто как нельзя лучше – я была дома одна. Муж на работе, деть у бабушки – лафа! Отдых по полной! А тут… «зэнзэй»
Митька действительно оказывался где-то недалеко, потому что подскочил уже минут через пять. Вежливо пробарабанил в дверь бодрый футбольный ритм. И у меня отлегло от сердца – ну, значит с настроем у парня всё в порядке.
Распахнула дверь и тут же поднялась на носочки, и потянулась, взяла Митьку за виски, чтобы внимательно рассмотреть своего «баскетболиста», аж на две головы выше меня.
Митькины ноздри раздувало явными инородными предметами, глаза ввалились и полезли тёмные круги, рот припухал краснотой. А лицо было чистым и только портило ощущение, словно мелкой чёрной пылью покрыли кожу. Это от того, что Митька, видно, успел отмыться, но не водой, а, скорее, влажными салфетками – чтобы людей на сумеречной улице не пугать, смахнул кровь наскоро, но она осталась грязными мелкими пятнышками в порах. И по тому, что в чёрную «сечку» были и рожа, и шея, - становилось ясно – прилично заливало.
Я мотнула головой на кухню и Митька, не наклоняясь, торопливо носком об пятку, сдёрнув ботинки, пошлёпал туда, оставляя на полу мокрые следы. Видно – пропотел, аж выжимать можно. Хреново…
На кухне Митька по набору, разложенному на столе, всё сообразил верно. Сел на приготовленный стул и запрокинул голову, щурясь на люстру. А мне оставалось только нацепить налобник, протереть руки спиртом и заняться Митькиным разбитым носом.
Как и ожидалось, засунул он в сопла те же самые влажные салфетки, которыми обтёрся – видно, «я тебя забила из того, что было».
Увы, порадовать Митьку мне было нечем.
- Будешь, как Тайсон, - мрачно сообщила я.
- Ой! Ухи одорвёте? – картинно схватился за уши приколист.
- Отмывайся, - кивнула я на рукомойник. – Едем в госпиталь, нос вправлять.
И пошла вызывать такси.
Через полчаса мы были в лор-отделении травмпункта областной больницы, где я точно знала – дежурит отличный хирург с большой практикой по вправлению носов и мозгов любителям вечернего уличного батла. Женщина с полувековой практикой и совершенно искренне-любящим «потерпи, дружочек, это ж не стручочек, а только носик!». У которой действительно можно было потерпеть и без анестезии – так быстро, точно и без эмоций она это делала. Но, когда дело дошло до хирургии, вдруг оказалось, что принимает практикант, а бабуля-профи на больничном. Митя глянул на меня глазами сенбернара и с видом «аве, цезарь, идущие на смерть!» отправился в операционный кабинет. Его явно уже потряхивало – сказывался отходняк. И то, что он отмалчивался всю дорогу, начинало беспокоить.
А меня пожилая медсестра за столом стала терзать извечными вопросами родственникам. ФИО, возраст, адрес, что случилось. И, как обычно, представившись двоюродной тётей, я на память диктовала данные и после наскоро придумывала, куда и откуда мой двоюродный племянник свалился, получая эдакую травму. Медсестра кивала, кривила рот, явно не веря ни одному моему слову и послушно записывала весь этот бред в тетрадочку.
А потом из-за двери операционной раздалось привычное «А! Млять!» и тишина.
Значит – всё.
Митька вышел из хирургии только полчаса спустя. Уже и я дёргаться начала, и медсестра за столом душераздирающе зевать – время постепенно подбиралось к полуночи. Митька же вышел, перебирая ручками по стеночке, подпираемый девушкой-красоткой в белом халатике, что говорится, на босу ногу. С такой сексуальностью в тротиловом эквиваленте, что было понятно, почему мой герой поплыл – и теперь у него глаза с поволокой и вид подбитого танка, героически преодолевающего последние метры до Рейхстага.
Но не ломать же парню такой концерт? Я горячо поблагодарила секси-лора и забрала умирающего лебедя из её горячих рук. И поволокла его на улицу. А девушка ещё стояла в коридоре и нежно смотрела вслед герою.
И только, когда вышли из здания и отбыли к ближайшей скамейке дожидаться такси, Митька ожил, распрямился и засверкал озорными очами.
- Клёва-а-я! – пропел он мечтательно. – Такая секси-секси! У! Бомба! И делает почти не больно…
- И? Это всё, что вы успели за почти сорок минут?! – возмутилась я
Митька споткнулся, стрельнул на меня настороженным взглядом и покаянно признался:
- Ну. Я её на телефончик разводил, – и тут же зачастил: – Ну, зэнзэй! Ну клёвая же! Прямо бомба! Такие буфера! Ну упускать такой шанс!
- Не упустил?
- Не упустил! – гордо сообщил горячий парень.
- Отлично, - вздохнула я. – Теперь главное - не разочаруйся. Ролевые игры с медсестричками и сантехниками из фильмов немецкого производства имеют мало общего с реальностью. А то, что тебе так понравилось округлостями, очень часто достигает своих объёмов за счёт стёкших вниз мозгов…
- Да латно, зэнзэй, ну клё-о-овая же! – гнусаво пропел Митька.
В общем, ясно - статус вконтактике насчёт сложностей ещё долго не изменится с таким критерием подбора прекрасной половинки.
- По дороге разочарований, - пропела я в ответ и прижала уже окончательно: - Рассказывай, что у тебя там?
- Ой! – вскинулся Митька и начал крутить башкой, пытаясь оглядеть себя со всех сторон, особенно с тыльной. – Где у меня что там?
Зараза, даже штаны стал охлопывать и ощупывать в интимных местах. Шут гороховый… Своему фирменному стилю не изменяет в любой ситуации.
- Ну-ну, - протянула я с угрозой.
И Митька тут же затух. Нахмурился, глазки потупил. Потёр ладонями коротко стриженную голову, вычёсывая кровавые крошки, и задумчиво спросил:
- Вот почему я всегда оказываюсь дураком, зэнзэй?
Понятно почему. Но вот как тебе объяснить, что это немереная гордыня – считать, что все проблемы только в тебе? Что в этом мире и помимо каждого из нас хватает сложностей, и проблемы множатся просто потому, что мы все – разные? И что из тех проблем мы и вырастаем во что-то стоящее пройденного пути?
- Девчонку провожал, Аньку, - вздохнул он. – При том, заметьте, зэнзэй – не свою девчонку! Чужую! Просто тупо с тренировки в одном направлении нужно было, вот и... Шли, значит, через сквер, шли. Ну, болтали о том-сём. А навстречу пацаны, двое. Идут и идут себе. Только глазами посверкивают странно. Ну и хрен с ними, думаю. А за ними ну метрах в пяти – ещё двое идут ушлёпков. И дальше гляжу – ещё вроде пара хлопцев. Вроде как бы по-отдельности все. Ну, я тогда так подумал. А мы разминулись с первыми, только пара навстречу – и тут – бдыщ! – мне сзади прилетает по горбу. До башки суки не дотянулись – бутылкой врезали по холке. Да так прицельно по хребту! Мне ноги подрубать аж стало. А тут и те, что навстречу – сразу рванулись поближе. Гляжу – рожи злые, в руках телескопички. Думаю – трындец, всё. Сейчас меня уделают в рванину. А они, мля, Аньку – хвать! – и поволокли. Да резво так, суки! Я вроде рванул вдогон, а тело ватное – едва поршнями двигаю. Тут эти двое сзади, сообразили, что меня недобили и накинулись… И от Аньки один переключился. И эта пара, которая последняя была – тут как тут. Ну и тут я вообще увяз. Пошла махла. Вот и…
Он пожал плечами и замолк, видно, оставляя мне додумывать. Эдакий герой уличного фронта – немногословный, гордый и скромный – о своих подвигах умолчать! Только на меня уже напала вечерняя хандра и нежелание понимать намёки этого гордого профиля с раздутыми от тампонады ноздрями.
- Анька как?
Митька быстро сообразил, что самое-то главное пропустил!
- Да нормально, - замотал он головой. – Она ж огонь вообще! Насовала ушлёпку, который её волок, по соплям, вывернулась и дала дёру. Ну, а я вот…
И снова гордый профиль. Словно внутри фильма о самураях находишься и наблюдаешь одного из великих мастеров прошлого, строго сдерживающего свою гордыню в узде скромности.
- Живой, ага, вижу. С сопелками разбитыми, - равнодушно отозвалась я, снова не поддаваясь на провокацию.
Митька поморщился:
- Ну, ладно, да. Хреново получилось. Этот упырь вроде за Анькой рванул, но потом вернулся – не догнал. А пятеро меня в кольцо взяли. И всё. Чуял себя, как боксёрский мешок – мотает туда-сюда, и в башке звенит. Вроде огрызаешься, но толку-то… Тут блин хоть как раскорячься – а столько народу… Короче. Завалили, пару раз об меня ботинки почистить успели. И тут сирена на дороге заорала – они и сдёрнули. Ну и я тоже. Поднялся, чую – да норм, вроде. Башка только гудит, дышать нечем и весь в кровище. Но это ж не повод ментам попадаться. Ну и…
В общем-то, закономерно. И решение не самое плохое. В конце концов, это в нашей стране самообороняющийся человек с точки зрения власти уменьшает раскрываемость уличных убийств по причине своей слишком активной жизненной позиции. Поэтому проще сдёрнуть, если ещё на ногах, чем остаться, быть принятым в тёплые объятия наших правоохранительных органов и потом долго доказывать, что ты не верблюд, когда тебе будут навязывать, что ты ошибаешься, всё было не так и ты всё-таки верблюд. Так что Митьку я вполне понимаю.
- Ну, молоток, - вздохнула я. – Отмахался и ладно.
Выдохнула действительно с облегчением – если бы выяснилось, что где-то сейчас по подворотням корячатся неизвестные тёмные личности, круто помятые Митькой… Или ещё того круче – уже лежат и охлаждаются под вечерней прохладой. Было бы хуже.
- Да чё там, ладно, - протянул тоскливо Митька и сморщился.
И стало видно – а вот это уже не играет. Это уже и вправду живое, кровью харкающее в мир, болеющее нутро.
Он несколько секунд гримасничал, сдерживаясь, а потом рубанул, как в стылую прорубь ухнул:
- Трусло я. Просто трусло, зэнзэй! Ссыкун. Зазря вы на меня время убили только!
- Мить? – позвала я, но его было уже не остановить.
-Я ж сдрефил, зэнзэй. Натурально! Меня отоваривать когда стали, я вроде ещё молотком держался. Да тупо ещё не сообразил, что да как! Вот и махался! А потом гляжу – Анька рванулась. Заехала коленом упырку по пипке и дала дёру. И знаете что, зэнзей? Уроды эти за ней ломанулись. Натурально! Меня оставили и рванули… за ней! Вот все! Сразу! Бля… И я тогда понял – не я им нужен. Я – так… поиграться. А Анька – добыча. Вот и…
Митька смотрел куда-то мимо меня больным взглядом подранка.
- Такая на меня тогда радость напала… Мгновенная! Яркая! Это ж какая мне удача выпала – сейчас тупо срулить в ближайшую подворотню, пока они за Анькой гоняются… Чуть не обосрался от счастья. И тут же тошно стало - прямо как мордой в паутину сослепу влез. Как говна нажрался. Аж дыхало забило. Так противно стало от себя, от мысли этой. Я им вдогон и вывалил трёхэтажно да по матушке да со всеми переподвыподвертами!
И замер, сгорбившись, потупившись и нервно гладя ладонь о ладонь. По костяшкам кровили пятна стёсанной кожи, на запястьях синели свеже наливающиеся пятна.
- Они и вернулись, - закончила я.
Митька покаянно кивнул.
- Мить, - я села рядом на скамейку и от холода сунула руки в карманы и нахохлилась. – Не понимаю с чего ты себя труслом-то считаешь? Вроде, взрослый парень. Давно уже азбуку боя выучил и на практике отработал. И знаешь ещё со времён моих тренировок: отвага не в том, чтобы быть отшибленным на всё голову и ничего не бояться! Отважный – он может бояться, но умеет со своим страхом справляться. И ты со страхом своим справился. А это и есть мужество. Что тебя так дёргает? Зачем себя поедом ешь?
- Потому что сегодня только понял – это неправильно.
- М?
- Вот это всё. Насчёт мужества, которое суть преодоления страха.
- Поясни.
- Страх внутри меня живёт. И я не управляю им. Совсем. Будь я нормальным, а не труслом – я бы свой страх переборол и его бы не осталось. И тогда я бы не орал на этих уродов, я бы на них танком пёр! А у меня запала хватило только на этот один рывок. Наорал, чтобы уж точно ни они не отступили, ни сам не мог сыграть назад… Вот и всё. Трусло – и только.
И сник окончательно.
Я сидела рядом и по старой дурной привычке покусывала губу, соображая.
Мысли ворочались как булыжники – дрым!бум!хррр!трах! – а вот чего-то искромётного, живого, чтобы в короткую фразу сказал – и пацан ожил и снова в себя поверил – не было. Хоть шарь по карманам и ищи в заначке ту самую пресловутую тренерскую булавку, о которой сложены легенды – как её тренер втыкает бойцу в ягодицу перед его выходом на ринг. У меня таких мотиваторов в арсенале отродясь не было. Всегда как-то справлялась логическими выкладками, убеждая или переубеждая. А тут… Наверное, сильно меня придавило Митькиным видом, пониманием того, как сильный здоровый пацан вот так легко опустил руки. Надломился внутри. Хотя по моим меркам причин тому и не было.
Мир наш такой. Каждый пытается из себя корчить того, кем не является - либо дурака, либо героя. Без полутонов. Подчас забывая, что от героя до дурака, от клоунады до подвига – полвдоха. А иногда и того не наскребается. И ты – живой, настоящий – ты и живёшь в этом полувдохе. Почти задыхаясь, на самом рубеже возможностей, на самом пределе сил. Но так – сложно, так – тяжело, поэтому проще сдернуть из «настоящести» в миры без полутонов… Там – проще.
- Знаешь, Мить. А это нормально…
Я закинула голову. Небо. Звёзды уже просочились бледными точками на тёмном. И ветер стих.
- Нормально. Тебе кажется, что, преодолевая себя, сделать всего один шаг к опасности – это трусость. Мизерная величина для подвига, да? Мужество – это гордо переть в гущу проблем и разбираться с ними бесконечно! А вот так, по мелочи – это ни о чём. Но знаешь… мне кажется, ты упустил главное. Мы все – не памятники, мы все не замерли в каком-то там мужестве или какой-то там подлой мыслишке о бегстве. Мы – живём, мы меняемся. Мы шагаем. Влево, вправо, а где-то и сдаём назад. А наша жизнь, наши поступки - как бусины на нитке, а не монолитный прямой стержень. Оттого человек гибок и силён, что перед каждым своим шагом может сделать выбор – отступить, обойти или переть напролом. Когда вляпываешься в дурную ситуацию, то в ней обычно время уплотняется, и этих бусин становится сорок штук в одной горсти, по пять выборов в секунду! И мужество тогда – делать правильный выбор перед каждой. И шагать. По маленькому шажочку – к цели. И ты шагнул…
- Как дурак, - скривился Митька.
- Как камикадзе! – возмутилась я и на память процитировала: - «Когда цель окажется рядом, наведите прицел на корабль. Войдя в пике, крикните. Не закрывайте глаз, и вы почуете, что плывете по воздуху. Все цветы радостно улыбнутся вам. И вас не станет». Так поучали камикадзе. И чем то, что ты сделал – хуже? Чем не такой же подвиг? Их подвиг хранит память, их поступком восхищаются так же, как и подвигами наших лётчиков, идущих на таран! Там всё делали моторы, несущие их по заданному курсу. А тут – пара-тройка матных фраз сработали не хуже. И тащили тебя уже так, что от тебя ничего не зависело. Автопилот! А когда зависело – на шаг назад – ты всё сделал правильно. И оставалось только не закрывать глаза, Мить.
Митька молчаливо почёсывал-поглаживал саднящие кулаки и нахмурено смотрел вдаль. Но это уже была другая задумчивость. И чувствовалось, что где-то внутри него утихает буря.
Такси забрало нас от больничного парка уже ночью. Возле Митькиного дома мы распрощались, и я укатила дальше, к себе.
И вся бы эта история забылась бы, растворившись в памяти под натиском ежедневных забот, но…
Спустя не больше нескольких недель я вновь приняла вызов на телефон и услышала знакомое гнусавое:
- Алё! Зэнзэй! Это я!
Сквозь зубы выдохнув привычное «твою-ж-ёшкин-кошкин», я тоскливо подумала о том, что нужно сейчас срываться из дома и торопливо искать место, куда на время пристроить своего мелкого ещё для самостоятельного домовничества сына.
- Митька? Ты где? Что там, как?
Но на другой стороне телефонной связи явно было судорожное постстрессовое веселье. Легкий отходняк, заставляющий глупо похихикивать-похрюкивать в трубку, словно под шампанским с текилой:
- Зэнзэей! А вы правы! Опять правы! Я – камикадзе! А эта… дура в халатике! Она что в халатике, что без халатика - дура!
Я обеспокоенно прижала трубку к уху:
- Мить! Тебе помощь нужна?
- В чём, зэнзэей?! Я зам зебе помог уже! Отмучался я з ней, всё! Разошлись кораблями!
- Во что ты влез опять, Мить?
- Я не влез, зэнзэй! – рассмеялся он. – Я вылез! Я раздал долги, зэнзэй!
- Но ты… ты опять нос сломал?!
- А… это… Ну, зломал. Наверное. Помахался з её бывшим. А он мужик не промах. Помахались, потом поболтали, выпили. И разошлизь. Да не беда! Круг замкнулся, вот и взё! Я в порядке, зэнзей! Я звоню, чтобы вы знали – я в порядке!
- Мить? – чувство, как у киношных спасателей «мы его теряем, мы его теряем!».
Но он ещё висел на проводе:
- Зэнзэй! Я женюсь! Я предложение сделал!
- Врачихе? – не поняла я.
- Да не! Дура она! Я нашёл назтоящую женщину! Зэнзэй, я познакомлю! Можно мы завтра в клуб придём?..
И, наверное, можно было бы красиво закончить историю и рассказать, как Митька пришёл с невестой в клуб и как у него стало всё отлично, но… на самом деле всё стало «по-человечески» только ещё лет через пять, когда «камикадзе», наконец, нашёл себе девушку, которая сумела ему внушить то, что не могла я – иногда нужно думать головой.
март 2022
Глава 4. Рождённый летать
Никиту мне принесли в июле.
Конечно, до этого был некоторый период переговоров. На меня по телефону вышла Никитина мама и попросила «ради Христа» просто выслушать. Ничего не решать, никуда не посылать – выслушать. И я стояла, слушала, прижимая сотовый к уху, таращилась в вечернее стекло спортивного зала, за которым в своём тёмном силуэте отражения видела огненные шары горящих уличных ламп.
Это была обычная история. Такие бывали и до того, и после хватало. Несколько раз в год кто-нибудь обязательно звонит и вот так, долго и эмоционально, перепрыгивая с пятого на десятое, пытается рассказать о своей беде. Пожалуй, я в этот момент просто работаю «жилеткой», которая не гонит, не раздражается, не обвиняет. А люди… люди рассказывают свои истории даже не мне – себе. Иногда – в попытке понять, что же пошло не так. Иногда – в желании сбросить с себя груз вины. Но всегда – с остервенением выживающих, хватающихся за соломинку.
Я не знаю, какими путями мой номер телефона приходит к таким людям. В этом году, когда позвонила женщина с похожей историей, я наконец надумала спросить – откуда? И получила сложную цепочку. От Лены, но не та Лена, которая в спортцентре, а та, которая где-то в соцзащите, а та получила от Наташи, но не той Наташи, которая… В общем, конца края я не сыскала. Иногда я удивляюсь – как на меня ещё кредит не повесили, с таким «хождением» моего номера телефона в народ!
Но тогда это ещё было редкостью. Потому что и у меня и специалитет всегда был другой, да и удачных работ с особенными людьми – всего две. Поэтому, наверное, я слушала Никитину маму так внимательно. А может быть потому, что отчаяние, как его не скрывай, как не ретушируй нотками усталости и апатии, а пробивается, продирается сквозь такой рассказ.
Когда она выговорилась, я ответила коротко:
– Посмотрим, что можно сделать! Приезжайте.
Время, адрес.
И Никиту привезли.
До занятий оставался час, а несколько моих воспитанников уже сидели в нашем клубном кабинете и пустопорожне болтали за чаем с печеньками. Так часто происходило, да и происходит у нас в клубе. Дети, по меткому замечанию моего супруга, как газ – заполняют весь объём предоставленного им времени. И как огонь – сжирают всё внимание, до которого могут добраться.
Но лишь, когда я увидела за окном подъехавшую старую «копейку», я поняла, что в этот раз совершила педагогическую оплошность, позволив воспитанникам так рано прийти и теперь – становится свидетелями первой встречи с новичком.
Сперва тяжело выгрузилась сутулая усталая женщина, нагруженная папками. А потом пожилой тщедушный мужчина вышел из машины с водительского места и, обойдя автомобиль, открыл заднюю дверь. Наклонился, навьючился. И вынес Никиту. Так на руках и понёс – от машины до кабинета. И уже там опустил в кресло.
И была немая сцена. Мы смотрели на Никиту: я – с осознанием того, в какую авантюру влезаю, пацаны – с некоторым испугом. А Никита и его родители смотрели на нас. И хотелось бы для красного словца прихвастнуть, что смотрели, как на последнюю надежду… Но нет. Устало они смотрели. Без всякого уже выражения.
Так и познакомились.
Никите было пятнадцать. Но на вид он выглядел как девятилетний ребёнок, только что освобождённый из Освенцима. Худой, костлявый, бледный. А ещё… его тело его не слушалось.
ДЦП.
И я уже знала – родители сражались. За него. За его будущее. Не забрасывали, не останавливались. Бились во все стены, ходили по всем инстанциям, пользовались любой возможностью. И уже стояли на очереди в один из бюджетных российских центров реабилитации в другом регионе - ведь самарский центр принимал только коммерческих заказчиков. Но в тот, бюджетный, очередь шла в год по чайной ложке… А помощь нужна была уже сейчас и каждый день! Упускалось такое важное время – роста, формирования! А на лечение денег не было. Тогда у нас только на отчётах оказывалась серьёзная помощь таким больным… а на деле – того, что давалось государством, не хватало даже для выживания, уж что там говорить о хоть каком-то росте возможностей!
И кто-то из знакомых тогда посоветовал Никитиным родителям авантюру… А я в неё влезла по самые ушки. Просто увидела его и поняла – отказать уже не смогу.
Я не впервые видела ребят с этим диагнозом и серьёзной формой, той, когда движения практически нет. И привыкла к тому, что лица у них особенные, с выражением сродни буддистским монахам, только что отвлечённым от медитации. А вот у Никиты лицо было живое. Изумлённые широкие глаза и робкая, чуть скошенная улыбка.
- Парни, сообразите чай гостям, - кивнула я своим воспитанникам. И те, наконец, отлипнув взглядами от Никиты, метнулись к нашей импровизированной кухоньке. А, занятые делом, они уже не мешали на горизонте, догадливо оставаясь где-то за пределами нашего общения. И я в который раз порадовалась, что мои педагогические и организационные ошибки небо исправило за-счёт смышлёности и душевности учеников нашей школы.
Мама Никиты разложила передо мной папки с бумагами и стала рассказывать. Я пыталась вслушаться, вдуматься и понять. Эта героическая женщина знала и понимала в болезнях и диагнозах сына побольше, чем я. Да что там я! Она наверняка понимала больше, чем иной профильный врач! Да, у неё было меньше больных перед глазами, зато – самый дорогой, самый любимый, единственный и – каждую минуту его жизни. От рождения до сего мгновения. И в его жизни, в его болях и в его надеждах она стала настоящим профессионалом. Потому я слушала… а смотрела на Никиту.
Он молчал. Но его глаза рассказывали больше, чем мог выразить словами и человек, способный к свободной речи!
Его взгляд метался по кабинету моего клуба, жадно вбирая каждый предмет. Вот на столе китайские циновки, а на них куколки в кимоно, вот восточные веера и маленькая выставка нэцкэ, вот развешенное оружие, а на комоде в традиционной японской подставке настоящая катана. А там, на стенах – картины из быта самураев. А ещё макивары горкой, подвешенная груша, забытые кем-то из учеников в неположеном месте боксёрские перчатки…
Никита смотрел с таким восторгом, с такой радостью выжившего, что…
Я всё больше впадала в хандру. Потому что понимала – отказывать нельзя.
А как работать-то?! - я себе ещё не представляла…
Все, с кем приходилось работать до этого, могли двигаться сами…
- Он очень умный, - устало выдохнула мамочка, – Он читает много. Фильмы смотрит. Компьютер ему купили, там программу такую установили, чтобы словами набирать… и он пишет. У него даже товарищи по переписке образовались…
Смотря на Никиту, на его живой взгляд, я даже не сомневалась в этом.
- И он очень… - мамочка замерла на миг, словно ставя особое ударение, - он очень любит всякие единоборства.
Последнее слово она сказала с трудом, словно тяжело произносимое. И мрачный взгляд её молчаливого супруга не оставил сомнений – родители не разделяли любови сына. Но были готовы с ней мириться, если… если вдруг получится.
- Хорошо.
Я подсела к Никите и по-деловому спросила:
- Как насчёт начать с меча?
Мальчик, задыхаясь от восторга и недоверия, с трудом вытолкнул ответ:
- Спа-си-бо!
Я кивнула одному из своих воспитанников, сидящих неподалёку – принеси! Парень проследил за моим взглядом и быстро сообразил, что в этот момент нужно.
И через минуту у меня в руках был гладиус. Весь металлический, даже рукоять. Почти настоящий, только толще и с затупленными кромками. Сделанный когда-то на заказ для тренировок кистей. Тяжеленный, зараза. Взмахов двести сделаешь и чуешь себя так, словно вагон разгрузил.
Я молча показала Никите несколько классических движений с мечом и положила клинок перед мальчиком на стол, рукоятью ему под правую руку.
- Подними, - кивнула я.
Никита потянулся. Не рукой. Всем телом. Чтобы сделать такое простое движение, ему потребовалось задействовать весь кор! Это было плохо. Всё обстояло хуже, чем я думала.
Но он справился. Потянулся, достал. Вцепился.
А потом были попытки поднять. Рукоять оторвалась от столешницы, а вот кончик меча так и остался на ней. И когда Никита со всей силы попытался его поднять, то кончик заскользил по полировке, скрипя железом по стеклу и оставляя тонкую белую борозду.
- Ой.
Никита вскинул на меня глаза, полные дикого ужаса, почти слёз. Он, видно, хорошо знал цену своих ошибок… И не раз, видно, попадало за них. За вот эту немощь, безрукость и слабость.
Только, если он думал увидеть, как моё лицо темнеет и я готовлю жестокую тираду… Ну, нет. Собственно, на этом я всегда и выстраивала свою педагогическую работу: отсутствии вины ученика, присутствии права на ошибку, данное детям самой природой.
- Попытайся ещё раз, - ровно предложила я, проигнорировав происшествие.
Никита сперва не поверил. Но быстро взял себя в руки. И попробовал ещё раз.
Новый скрип. Новая царапина на добром полированном столе.
Но всё-таки на неуловимые сантиметры мне показалось, что рукоять поднялась выше.
- Воспользуйся и левой рукой, - посоветовала я спокойно.
Никита сморщился от напряжения, сосредоточенно смотря на меч. И помогая себе двумя руками, попробовал снова. Одна рука на рукояти, а второй стискивает пальцы первой…
Он поднял его.
Не с этой попытки. Попозже, когда мы сделали с ним гимнастику для пальцев и точечный массаж по рукам. Но он его поднял. Сам. Двумя руками.
Восторг был неописуемый. Глаза горели, рот кривился, не в силах остаться в покое.
После приступили к планомерному, по группам, тестированию мышечного тонуса.
В общем и целом, оказалось, что всё несколько лучше, чем мне показалось на первый взгляд. Никита мог приподнимать ноги, правда только обе сразу. Мог наклоняться и разгибаться корпусом, правда с большим усилием. Вообще, что бы он ни делал, он делал это всем телом. Так, как это делает человек с тотальной слабостью… Но всё-таки какое-то движение было, а значит, ещё можно было попробовать «включить» тело, пока ещё шёл период роста и формирования. Конечно, пятнадцать лет… Время было упущено. Но опускать руки – самый большой грех, не так ли?
Родители, сидящие рядом, смотрели с надеждой. Они снова проснулись, выплывая из своего ежедневного кошмара. Мать кусала платок. Отец беспрерывно крутил в руках чайную ложку.
- Хорошо, – подытожила я результат первой встречи перед ними. – Меч заберёте домой. Тренироваться поднимать – раз. Два – напишу гимнастику и зарисую схему для точечного массажа. Придёте завтра – выдам. Дома будете работать. Через неделю встретимся снова, – и повернулась к уставшему мальчику, без сил полулежащим в кресле: - Ты, ведь, согласен работать со мной, Никита?
- Да, сэн-сэй, - глухо, привычно выталкивая слова по слогам, ответил он.
И на том мы разошлись.
Уже через полчаса на тренировке меня воспитанники пытали, стремясь выведать, что происходит и сможет ли Никита двигаться. Я честно призналась, что не знаю. Всё зависит от него. И я сама в это поверила…
На следующий день я, подхватив оставленные мне копии выписок из Никитиной медицинской карты, уже направилась к знакомому Опытному_Хорошему_Врачу, работающему по схожим диагнозам.
Посмотрев-послушав, он пожал плечами:
- Случай как случай. Таких много. И – да, это безнадёга. Даже не думай соваться. Только репутацию свою подмочишь. Работать с такими можно, а вот вытащить до здорового движения – нет. Если он сможет чашку до рта доносить, не расплёскивая – будет чудо!
- А если собрать деньги по людям и в наш реабилитационный центр всё-таки пристроить? – не сдавалась я.
Опытный_Хороший_Врач снял очки и посмотрел на меня в упор:
- Олька. У нас в реабилитационном с удовольствием возьмут деньги и прогонят его через всё, что возможно. И после разведут руками и скажут, что ничего не получилось, давайте ещё раз. И ещё. И ещё. Пока ты ещё будешь собирать деньги на лечение. Понятно?
- Понятно. То есть – без вариантов? – задумчиво переспросила я.
Опытный_Хороший_Врач пожал плечами:
- Если больной хочет жить, то медицина тут, как известно, бессильна. И это всё, на что можно рассчитывать.
И с кипой выданных мне добрым Айболитом методичек по лечению ДЦП и с пониманием, что рассчитывать можно только на упорство Никиты и Его Высочество Чудо, я отправилась обратно, в свой спортивный мирок из мира стерильно белых крашенных стен.
Я штудировала книги и статьи.
Я рыскала по сетевым форумам и новостным порталам.
Я искала по друзьям и знакомцам.
Помните, что у самурая нет цели, а есть Путь? Вот тогда я это поняла всей шкурой: у меня не было цели, я не могла сказать точно, получится или нет, да и что именно ставить, как планку, к которой можно стремиться? Но я знала, что Цель есть у Никиты. Он хотел ходить. Сам. А у меня оставался только Путь. Даже так – мне оставалось только придумать для него Путь к этой Цели и… провести его по нему, не дав свалиться в малодушие.
И я искала Путь. Из разрозненных картинок, из эфемерных надежд, из непроверенных методик, упоминаемых тут или там…
Акупунктурный массаж? Отлично, поднимаю трубку.
- Анжела? Привет… Тут такое дело. Нужна помощь. По твоей специальности. Ты же, ведь, ещё практикуешь массаж на дому? Хочу к тебе пацанёнка направить… По старой дружбе бесплатно прими на курс, а? Ну, ладно, хоть за пол-цены! Потом рассчитаемся…
Бассейн? Хм… почему бы и нет?
Поднимаю трубку:
- Аркадий Михайлович, вы меня, возможно, уже не помните, мы с вами встречались на областном тренерском слете в прошлом году… У меня к вам большая просьба…
Нужна тренажёрка? С этим тоже можно разобраться:
- Денис? Привет. Ты можешь одолжить свой домашний спорткомплекс на время? Очень нужно…
Но самым важным решением оказалось иное:
- Надь, привет. Ты как, лошадей ещё держишь? О! Даже ослики?! И как прокат идёт? Есть просьба… Позаниматься иппотерапией с мальчиком. Пятнадцать лет. ДЦП. Всё сложно…
Как тогда пели «Сплины» – «Ключ поверни и по-ле-те-ли!»
И мы полетели.
Через месяц домашних занятий Никиту привезли в инвалидном кресле. Нет, это не было какой-то победой – просто до этого кресло у Никиты было в ремонте. Но сам мальчишка радовался небольшой своей независимости – хоть не на руках родителя, словно младенчик! И то дело. И потому, наверное, смотрел в будущее с уверенностью. К этому времени он уже сносно поднимал меч. Двумя руками, но не меньше десятка раз в сет и почти не теряя плавности хода движения. Это было достижение. Достижение настолько серьёзное, что у родителей уже не оставалось сомнений: единоборства - так единоборства! Глубоко верующие, как оказалось, люди, они изначально не одобряли странного выбора сына, но результат работы помог им смириться и даже поверить, что этот выбор ему был подсказан свыше.
Мы снова работали. Тестирование. Подбор движений для оттачивания. Проверка. Снова тесты, снова подбор… Изучение домашней индивидуальной гимнастики Никитой. Изучение новой схемы стимулирующего массажа родителями…
И снова Никита отправился на домашнюю работу, в которой вкраплениями раз в сутки появлялось что-то особое – то упражнения в бассейне, то акупунктура от хорошего специалиста, то работа с тяжем, то езда на меланхоличном ослике… Чтобы на следующей неделе снова повторилось – тест, подбор, проверка и снова по кругу.
А ещё через пару месяцев Никита ползал. Опираясь на руки, подтягивая корпус и ноги. И мы начали заниматься ещё и в спортзале индивидуально. Отец привозил его в кресле и сгружал с него на татами. Никита самостоятельно приподнимался на локтях, чтобы поприветствовать:
- Кони-чива, сэн-сэй!
Я ложилась с ним рядом. И мы вместе проползали весь зал по татами вдоль и поперёк. Сперва на локтях. Потом на руках. Потом на одних плечах. Потом с перекатом. Потом…
Он стал просить, чтобы родители привозили его пораньше, чтобы застать тренировку. Сидел в кресле и смотрел. На то, как другие дети – его ровесники – отрабатывают технику. Как спаррингуют. Как ЖИВУТ движением.
Ещё через полтора месяца Никита сидел сам. И владел телом достаточно, чтобы сесть на татами в традиционную японскую позицию на коленях и оставаться в ней, сохраняя равновесие довольно долго.
Мать его шёпотом рассказывала мне, что он сам ПЬЁТ! Не обливаясь… И что попросил к компьютеру купить мышь… И каждый божий день после вечерней молитвы в своей постели он садится, берёт в руки тот самый гладиус и выполняет ежедневную норму «боя с тенью»…
Я человек неверующий… как-то не срослось у меня с верой. Но. В это время я беззвучно молилась за Никиту. За парня невероятной воли. Молилась о том, чтобы этот Путь привёл его к Цели.
А однажды, когда он, как обычно, прибыл заблаговременно и сидел в своём кресле, наблюдая за разминкой на тренировке, я вдруг поняла, что в этот день количество учеников на занятии нечётное… И не знаю, наверное, просто сошла с ума. Или потеряла рассудок, ослеплённая надеждой и восторгом сопричастности к этому великому Пути…
- Никита! - позвала я. И показала одними глазами на ряд воспитанников. – Присоединяйся!
Никита распахнул глаза и замер, задыхаясь от эмоций.
А мои юные бойцы обернулись на него и все, как один, стали подбадривать:
- Никит! Давай! Пошли! Вот сюда! Давай!
И раздались, создавая ему место в середине. Там, где можно было уберечь его от неожиданной потери равновесия. Где можно было защитить с двух сторон от случайно летящего с броска человека.
Никита дополз и сел. На колени. В традиционном японском положении. Криво, косо, сутуло. САМ.
А потом была разминка. Он повторял, как и что мог.
А за разминкой настало время приёмов.
Как обычно, я показала технику сваливания противника на старшем ученике-ассистенте и поклонилась ряду «До-зо!». Ребята разошлись работать, а Никита замер на месте, с паникой смотря на меня. Пришлось подойти:
- В чём дело?
- Как? Как я… буду делать? Я не могу ходить…
- Будешь ползать, - пожала я плечами.
- Ползать? – не веря, повторил Никита.
Оставалось только усмехнулся:
- Рождённые летать тоже сперва ползают!
Подозвала старшего ученика и, опустившись на татами, бодро показала, как из партера можно свалить стоящего.
Восторг в глазах Никиты был как маяк надежды!
- Рождённый летать… - повторил он и загорелся.
В пару ему пошёл работать один из моих старших «умняшек» - Артём - ответственный, умный, спокойный и добрый парень. Такой не только мог просто грамотно поассистировать неумелому напарнику, сберегая свою жизнь и здоровье неумехи или новичка, но и рассказать-подсказать, помогая сделать на себе правильно технику.
Я, несколько минут напряжённо наблюдая за ними со стороны, поняла, что пара подбирается хорошая – с взаимным уважением и бережностью. И смогла отвернуться, заняться остальным коллективом, проходя меж пар и подправляя технику.
Пока не услышала глухой короткий вскрик.
Развернулась.
Никита стоял на коленях над поверженным напарником. Артём лежал на татами, морщась и потирая подбитую коленку. Но смотрел с неудовольствием, не с болью, да и цвет лица был нормальным – значит, не до поломки.
Подошла:
- Что у вас?
Никита смотрел снизу вверх с ужасом:
- Я… его… я…
- Отлично подсёк, - обрезал Артём и, хмурясь, поднялся на ноги и кивнул: - Всё нормально, сенсей. Он быстро и точно всё сделал. Просто я не ожидал.
Я кивнула:
- Работайте аккуратнее.
Отошла и окончательно – до конца тренировки – отвернулась от этой пары. Там я была бы лишней – ошибки были простыми и их с лихвой мог исправить Артём, а заботиться о том, чтобы напарники были друг к другу бережны уже не приходилось – жизнь научила их и без меня.
Никита с восторгом неофита окунулся в тренировочную жизнь. Он не пропустил ни одну тренировку – ни с ребятами, ни индивидуальную. Работал в зале. Работал дома.
На тренировках – он ползал и учился всё новым способам сваливания противников. Под колени, «ножницами», «накатом», «вертелом», «стяжкой», «растяжкой», «в пустой угол», «штурвалом»… Учился с инвалидного кресла – перехватывать атаку, обивать, стягивать агрессоров в партер и переходить на удушающие и контроли…
И работал дома. Раз в неделю – к нему приезжала кинолог с обученной собакой, позволяющей себя неловко гладить и обнимать… По полмесяца каждый день – массажи… Четыре раза в неделю – гантели и упражнения с собственным весом. Два раза в неделю – на иппотерапию, кататься на Надином ослике в парке, по полчаса-часу выполняя упражнения. Через день – иглорефлексотерапия. И каждый день после молитвы – меч. Рубка: вверх, вниз, диагональный вверх, диагональный вниз, по горизонтали. Укол: вперёд, вверх, вниз, за спину… Сперва двумя руками. Потом одной. От всей руки. От кисти… Меч сам стал молитвой… Короткий гладиус сменился облегчённым учебно-тренировочным мечом а-ля «катана». Потом – утяжелённым, полновесным…
Нет. Чуда не произошло.
Просто в середине февраля я сильно заболела. У меня так часто бывало – февраль – моя ахиллесова пята. Вот и в тот раз я свалилась до больницы. Никиту, как и остальных, предупредила, что временно тренировок нет и напутствовала, чтобы не сдавался, не останавливался и работал дома. В нём я была уверена!
Но, когда в начале марта я вернулась в свой спортзал, Никита не пришёл на тренировку.
Его родители, как и остальные родители учащихся группы, получили СМС, но Никита не пришёл. Ну, всяко бывает – решила я, - вдруг и он заболел? На всякий случай продублировала сообщение. И в конце недели – ещё раз послала приглашение на тренировку.
Но не пришёл он и на следующей неделе. На смс родители не отвечали, а других контактов на тот момент и не было…
На третью неделю я решилась и позвонила.
Ответила мама:
- Ой. А мы больше не придём! Извините, что не предупредили. Всё некогда!
- Почему? – не поняла я и сердце сжалось: – Что-то случилось с Никитой?
- Нет, нет! Всё хорошо, что вы! - зачастила Никитина мама. – Наоборот даже! Чудо Господне! Бог ответил на наши молитвы! Ниспослал нам спасение! Никите место нашли в реабилитационном центре! Мы уезжаем в другой город – там его лечить будут! Нам тренировки больше не нужны, слава Господу!
И так она всё это высказывала…
- Позовите Никиту, я с ним поговорю, - попросила я.
Но родительница была непреклонна:
- Занят он! Спасибо, нам ничего больше не нужно! Прощайте!
И бросила трубку.
Я стояла, держа перед собой на ладони телефон и тупила.
Никите. Ничего. Не нужно.
Я усмехнулась и поняла: нет. Просто - мавр сделал своё дело. Мавр должен уходить. И хорошо, если и действительно моя помощь уже не потребуется.
А вечером мне позвонили с незнакомого номера.
Не Никита – хотя от него звонка я и не ждала - Никитин папа.
- Вы простите, Христа ради. Жена в радости вся. Не думает больше ни о чём… Мы столько ждали этого места. Мы же столько молились, чтобы Господь нам помощь этого центра даровал. Два года же постоянных молитв!
- Я понимаю. Без обид.
И сама поняла – действительно, обида растаяла. Что я, прям, как девчонка малолетняя, обиды себе придумать успела! У людей радость же. И столько, поди, хлопот перед переездом! Ну, забыли позвонить и предупредить – бывает…
- Мы очень надеемся, что Господь не оставит его, и Никите станет облегчение в этом центре, что врачи его вылечат, наконец! Он такой добрый и благодетельный юноша… - продолжил папа, - Никита вас поминает в молитвах. И вас, и друзей ваших, что ему помогали! Всех! Господь ему большое сердце дал…
С этим я, пожалуй, была согласна. Большое… и сильное.
- Спасибо. Мечи верните, пожалуйста, - напомнила я.
- Да, да, конечно! – заторопился папа и уже собирался прощаться, но вдруг: - А ещё! Сказать-то я чего забыл! Никита на ноги встал! По-настоящему! Он на восьмое марта подарок маме сделал! С палочками одними дошёл до остановки и купил матери цветы! И сам донёс! Вот Чудо святое! Господь его храни! Как узнал, что в центре ему место нашли - до сердца уверовал и Господь сотворил с ним Чудо! Мы так Господа благодарим, так благода…
- Меч принесите на тренировку, пожалуйста, - ровно повторила я. – Спасибо. До свидания.
И отключила связь.
Так закончилась в моей жизни Божья задача: сделать Путь для Никиты, которого Он привёл ко мне однажды, как приводит всех, сводя тропы и судьбы и вверяя их друг другу…
Feci quod potui faciant meliora potentes.
Я сделал всё, что смог и пусть те, кто может, сделают лучше. А моя совесть перед Небом чиста.
…
А мечи в зал так и не принесли.
апрель 2022
Спасибо за чтение
Вернуться к книге