Девушка из лаборатории

Глава 1

Все любят путешествовать. И поэтому, когда я представляюсь новому человеку, и он узнает о роде моих занятий, то радостно кивает головой, говоря тем самым «да-да, я тоже люблю горы, пустыню, гулять по лесам», потом он вдруг приходит в себя и задает следующий вопрос «а как же семья, дети. Есть ли у тебя друзья? Или ты вынуждена быть одинокой?» За долгие годы я накопила массу вариантов ответов, и, конечно, мне понятны сомнения людей, близко не знакомых с моей профессией.

Среди коллег попадается огромное количество одиноких людей. Или таких как я, кто вышел замуж за того, с кем провел долгий полевой сезон. Ведь мы, геологи, и вынуждены по несколько месяцев жить вне дома, терпеть порой не самые лучшие условия быта, преодолевать горные перевалы, но при этом не занимать модные призы в «золотом ледорубе», форсировать бурные реки, изнывать от жары и холода, укутываться от ветра и идти дальше не ради наград, или славы. Скорее нас мучает любопытство, и немного любовь к земле, дух странствий, и страсть к открытиям в двери других миров где-то там, в бесконечном космосе, ведь мы надеемся, что если понять нашу планету, мы разгадаем тайны других звезд и вселенных.

Когда после полевого сезона возвращаешься в город, никто по твоему виду не определит и никому не расскажешь, как порой бывает сложно. Никогда я сама или кто-то из коллег не говорит о сложностях. А если такое и случается, то это означает ЧП космического характера. Один знакомый жаловался, что из-за погоды им полтора месяца не завозили вертолетом продукты. За то время они всего поймали одну рыбу. Закончилась даже соль. Продержались они на ягодах и вере - их не бросят, за ними придут люди, а пока надо как-то работать, преодолевать слабость и дрожь в коленях, терпеть холод - все это временные трудности. Вспоминаются такие истории долго. Этот мой знакомый до сих пор ездит в поля, его не напугали трудности. Ведь в конечном счете, если ты чувствуешь себя в профессии хорошо, ничто не может заставить сменить род деятельности. И постепенно работа становится убежищем.

Что такое геология, чем она может быть полезна или интересна? Давайте представим: любая высокотехнологичная вещь не была бы сделана, если бы из земли не достали бы редкий сплав, выкованный глубоко в недрах. И женщины не красовались бы на подиумах и приемах в золотых украшениях с драгоценными камнями, если бы мы не поняли, где те спрятаны и не ответили бы на вопрос «почему здесь, а не там». Оглянитесь вокруг, что вы видите? Если вы в метро, то чтобы его построить, необходимо прокопать туннели. На пути могут встретиться очень крепкие породы, их порой сложно преодолеть, а подземные реки трудно остановить, их поток настолько велик, что на некоторых станциях устанавливают дренажи, и они день и ночь отводят воду, чтобы нас с вами не затопило. Любой дом стоит на фундаменте, от того устоит ли он или нет, зависит работа геолога - правильно ли он определит то, из чего сложен подземный мир нашего дома.

Все чем мы пользуемся в быту - от тарелки или вилки до компьютера, состоит из материала, который мы добыли из недр земли. А когда мы идем по земле, то нам встречаются и овраги, и крутые склоны гор, и ямы, в которые проваливаются люди или дома, и я, как и любой другой геолог не просто пройдет мимо, но оглянется назад, на миллионы лет, а то и больше, чтобы восстановить историю этого места. Это очень любопытно, а как раньше здесь было? Почему именно в этом месте обрушился завод в небольшом городе Дзержинске, несмотря на то, что в подземные полости строители закачали тонны смеси, чтобы укрепить фундамент. Или почему вдоль Волги небольшой поселок провалился под землю и сейчас выглядит, будто на него сбросили несколько тонн взрывчатки. Почему здесь строить ни в коем случае нельзя, а в этом месте через сорок или пятьдесят лет из-за потепления климата здания и сооружения упадут при ленточном фундаменте. И наконец, почему на Земле всегда есть цикличность различных процессов.

****

Я помню свои самые счастливые дни, я с отцом иду в полутемный ангар лаборатории и на какой-то миг посещает чувство, что мы на земле остались одни. Стоят огромные длинные столы, гудят вытяжные шкафы, из стен торчат рычаги и огромные кнопки, кругом какие-то сложные, тяжелые и не понятные металлическиеустройства, потом еще одни двери, мы открываем их и будто по волшебству вспыхивает яркий свет, и в наш мир врываются другие люди, в основном это женщины в белых халатах. Вместе с ними появляются пробирки, чистые листы бумаги, в углу светлой комнаты то, что меня интересует больше всего – чайник на плитке, маленькая вазочка, в ней конфеты и можно все их есть.

В моем детстве конфеты – дефицит. Я ем конфеты, потом толи от сладкого, а может от монотонного гула вытяжных шкафов и непонятных разговоров на химические темы засыпаю, незаметно падаю под стол, кто-то накрывает меня телогрейкой, подкладывает другую такую же под меня. Через тридцать лет все повторяется в моей истории,только уже для сына. Он также будет спать у меня под столом на работе лежа на полевой телогрейке, прошедшей вместе с его хозяйкой много километров маршрутов.

Сколько проходит времени, я не знаю, но когда я просыпаюсь, какая-то женщина из лаборатории кормит меня макаронами с котлетой. Макароны слиплись, они не вкусные, котлета горячая и тает во рту, женщина разрешает мне выбросить макароны в ведро, оно стоит у дверей в темную лабораторию и надо пройти с тарелкой полкомнаты, показывая, что ты не смог одолеть макароны. Дома мне бы запретили это сделать.

Странность заключается в том, что с сыном происходит также, когда он просыпается у меня под столом на работе, наступает время обеда, я веду его в столовую, где из всех блюд мы берем именно котлету и радостно болтая ногами за круглым столом едим ее, запиваем сладким, горячим чаем и едем домой.

Лаборатория на долгие годы становится для меня убежищем. Это самое безопасное место на свете, чтобы мне не рассказывали об этом по телевизору. Когда мы с отцом возвращаемся домой, он по дороге мечтает о будущем, рассказывает истории, надолго застрявшие в памяти.

- Представляешь, - начинает он, очень скоро люди научатся делать котлеты из молекул.

- Как это? – интересуюсь я, поддевая осенний лист ногой и наблюдая, как он, кружась медленно оседает на асфальт.

- Смотри, нас окружают маленькие частицы, их можно собрать из воздуха или из земли и сделать вкусную котлету.

- А чем она будет пахнуть, - глядя на осенний листопад и впитывая в себя ароматы гниющих листьев вперемешку с бензином, не унималась я.

- Вот тут ты и права. Мы не научились еще имитировать хорошо запахи.

- А пусть котлета пахнет гладиолусом, - радостно подыгрываю отцу. Бабушка на подоконнике выращивала эти цветы, и мне они очень нравились.

- Вначале надо выделить молекулу этого запаха, но в принципе все возможно, - пускался в рассуждения отец, но кто же ее будет есть.

- Я! Я буду есть гладиолусную котлету. - сообщаю я. И начинаю представлять себе уже как из вытяжного шкафа женщины в белых халатах упаковывают и заворачивают нам с отцом в дорогу по котлете, и они почему-то увиты длинными листьями гладиолусов.

Приходя домой, он кричит из коридора, скидывая ботинки.

- Мать, дочь у нас будет химиком, она предлагает котлете аромат цветка придать.

- Пусть идет в учителя, там каникулы все время и дома в три дня уже. – отзывалась откуда-то со стороны кухни мама.

Я жила в спартанских условиях, и родители придерживались жесткого воспитания. Подобные разговоры закончились в детстве. Родители не проявляли ни друг к другу ни к детям любви или ласки, дома у нас был небольшой набор мебели, полагающийся каждой советской семье: пару шкафчиков для посуды и скудный ассортимент еды на кухне, пара кроватей в двух комнатах, по количеству жильцов, телевизор на комоде и пару шкафов с очень ограниченным количеством одежды. Жили мы на окраине большого города, напротив было кладбище, где как я представляла перед сном, сидели покойники и вели светские беседы, поэтому туда лучше было не ходить. Огромный парк и за ним высилась труба, из которой полыхал круглосуточно огонь – это нефтеперерабатывающий завод сжигал излишки, как мне объяснял отец. Иногда мы выходили гулять с родителями перед сном и подолгу любовались его горением.

Но в целом, колоссальная отчужденность между членами семьи заложилась очень рано и росла с каждым днем. У нас не было принято задавать личные вопросы, но было принято подолгу молчать, и ребенком я думала, что так везде, во всем мире. И какого же было мое удивление, когда в связи с рождением младших братьев и сестер мы переехали на другой край большого города, и я приобрела несколько подруг, у которых в семьях царила искренняя веселость, восхваление чужих успехов, даже если это незначительное событие вроде простой четверки по физкультуре.

Приободренная в детстве отцом, в старших классах я решила, что от химии я далека, но хочу стать биологом. Расшифровка ДНК, скрещивание различных видов и наблюдение за ростом клетки – вот истинное наслаждение. Сразу после школы по знакомству меня взяли в лабораторию, занимающуюся проблемами поиска лекарства от рака. В мои обязанности входила постоянная беготня по этажам, все молодые лаборанты начинали с этого. Для начала зайти в отделение, где лежали безнадежно больные люди, и забрать темную венозную кровь. Уже на этой стадии ноги мои подкашивались в коленках и дрожали от какой-то неприятной мне причастности к вскрытию чужого организма и знакомства с тем, что как казалось мне, должно быть скрыто от глаз. Кровь – тот самый живительный сок, чем люди наполнены до краев, не должна проливаться наружу, к тому же мне прекрасно было известно, что в руках у меня кровь больных людей, чьи шансы на выживание были сведены к нулю.

Когда я несла из отделения больницы в лабораторию пробирки, то я ощущала запах плесени. Но я ничего не могла чувствовать, ведь они были надежно притерты стерильной крышкой. Но тем не менее меня преследовал удушающий запах. Потом надо поставить ее в центрифугу, помыть использованную лабораторную посуду. Потом поехать и забрать молоко из роддома и привезти его. Опять посуда, мелкие поручения всех, кому я подворачивалась под руку.

В лаборатории был строгий дресскод. Все сотрудники ходили в белых халатах, исключались украшения, лак на ногтях, волосы плотно убраны в шапочки или косынки. Мне казалось это правильным. Основное правило лаборатории - стерильность во всем, даже капля чьей-то слюны могло непоправимо испортить препараты или анализы больных.

Однажды утром я узнала, что моя старшая лаборантка, тетя Женя, как все ее называли, придет позже, и я решила пройти по отделению, где лежали больные. По лестнице я поднялась на этаж выше. Коридор был не очень длинный, несколько палат по одну сторону, вдоль другой были процедурные, все двери открыты на распашку, если заглянуть внутрь, то видны высохшие лица, измученные страшной болезнью, тонкие руки, почти прозрачные ноги, они никогда больше не поднимут человека и не подведут к окну этих несчастных. Я подошла к одной из палат близко и обратила внимание на старика, высушенного до состояния мумии, несмотря на это, у него был очень властный взгляд, пронизывающий, колючий. И в этот момент я услышала страшный крик. Так кричит раненый зверь, огромный, когда-то могущественный, но сейчас униженный страшной раной. Это была команда, в тот же миг будто включили звук и послушались стоны и крики из разных дверей. В ужасе я бросилась вон к лестнице. Я выбежала на улицу и рванула что есть силы в сторону ворот, отделяющих наш институт с больницей от улицы, сердце бешено колотилось, в глазах застыл ужас. Подбежав почти вплотную к решетке, я поразилась тому, что за ней ничего не изменилось: все также ездили машины, гуляли люди, они шли по своим делам и им не было дела до криков, чьей-то боли, они и не знали, и не могли знать о ней ничего - стены были больницы толстые. Что делать дальше, я не понимала. Поэтому застыла где-то по середине между нормальным миром и своей первой взрослой работой. И в это время ко мне со спины подошла старшая лаборантка. Это была низкого роста, с серым крысиным хвостиком женщина средних лет, на улице такую встретишь и пройдешь мимо - ничем не примечательна. Она была лишена пола, голос прокурен, со всех сторон плоская, до прозрачности худая и если бы мне при знакомстве не сказали, что это женщина, я бы никогда сама не догадалась. Никто из сотрудников не видел, чтобы она что-то ела. Только крепкий чай, сигарета, с подчиненными разъяснялась матом, с начальством отмалчивалась.

- Что стоим, почему не на рабочем месте? – дальше ее обычный набор слов. В правой руке у нее зажата сигарета. В левой - клетчатая большая сумка.

- Там, там… - начала было я.

- На работу идем? – перебила мой писк тетя Женя и бросила на асфальт окурок.

- Не могу.

- А кто может? - вдруг спросила она. Я вот утром сегодня отвезла пробы и протокол на проверку друзьям, встала рано. Думаешь, хотелось потом сюда тащиться и видеть твои ошалелые глаза? – столько слов я от нее никогда не слышала.

- Да там больные орут! - выпалила я и разревелась. А мы ничем, ничем не можем им помочь!

- Ну, знаешь, - ответила она. В нашей профессии нет места сентиментальности. - Она оставила меня там, прям на асфальте, возле окурка.

Когда я набралась смелости и вернулась на своей место, то узнала, что старшая лаборантка, железная леди, как ее шутливо называли медбратья, поднялась на четвертый этаж, подошла к заведующей отделением и сказала, что работать со мной больше не будет.

И все. Вот так просто. В тот же день меня «повысили», перевели в виварий. Отдали приятной и очень добросердечной женщине, которая должна была научить работать с подопытными животными. Она-то и рассказала, как много здесь, в этом небольшом помещении, происходит опытов. Именно здесь опробуют сыворотки, это надежда тех самых больных и всего человечества. И в наших руках на краю иглы- волшебное зелье.

После этих слов я засучила рукава и приступила к работе с энтузиазмом.

Каждый день я приходила к пушистым созданиям и чистила им клетки, меняла воду, сыпала корм. В одной самой большой комнате жили мыши. Белые комочки, очень доверчивые, каждое утро они приветствовали меня, стоя на задних лапках, и как люди протягивали их, сжимая и разжимая кулачки «дай, дай!» это так они просили еду. В другой комнате жили кролики, и стояла клетка с морскими свинками. Не знаю почему, но мышек я очень любила. Я приходила, разговаривала с ними.

В то время у всех моих подруг появились парни. А я гуляла одна и готовилась к экзаменам в биологический, ведь у меня была мечта - сделать самую вкусную котлету. Шутка. В то время я уже понимала, что интересно было бы придумать так, чтобы люди совсем не болели и не кричали бы такими страшными голосами.

Неделю я привыкала к новой работе. В виварии было хорошо, на окнах полно цветов, даже коврики кое-где на полах. Здесь не очень заботились о стерильности. Всегда царила какая-то добрая и заботливая друг о друге атмосфера среди сотрудников. Но очень скоро беззаботное время закончилось. В виварий привезли колбочки с новым лекарством, целая тележка. Старшая лаборантка по виварию начала вводить мышам первые препараты. Перед обедом подошла ко мне и сказала.

- Что ж иди, пообедай, после на тебе сотня тех мышей, что стоят в клетках у окна. Я научу тебя вводить препарат.

Я немного погуляла возле больницы, настраивала себя на новый эпизод в своей рабочей жизни. Цвела сирень, тетя Женя, та, что избавилась от меня за трусость, как она сказала, курила с медбратьями на скамейке, я полюбовалась на цветы. Вдруг услышала прокуренный смех, в то время я искренне верила, что весь мир крутится вокруг меня, поэтому я и решила, что смеются надо мной. Волной меня окатил стыд и, потаптавшись еще с минуту на месте, я вернулась к мышам, в родной запах. К тому времени, я везде носила этот запах и даже косынка не спасала.

И вот долгожданный момент. Мне поручили настоящую работу. Это очень ответственно и интересно. На столе лежит толстая тетрадь, в нее вносятся данные. Сколько и какого препарата ввели, самочувствие подопытных, сколько ввели другого препарата, читаю я бегло по графам. Последняя графа «дата и время смерти».

- А это обязательно? - я четко повторяю все манипуляции за старшей лаборанткой. Звали ее, кажется, Зинаида Никаноровна.

- Что? Не отвлекайся. Препараты все дорогие. Призывает она меня к сосредоточенности.

- Смерть обязательна?

Она очень странно на меня посмотрела. И со шприцом в одной руке и зажатой и пищащей мышью в другой начала объяснять, что все мы смертны. Но мы ищем препараты. В начале испытания проводятся на мышах, потом на кроликах и морских свинках. И если испытания проходят успешно, то преступаем к людям.

Чтобы мышь не укусила, а бедным пушистикам ужасно страшно и они вырываются, пищат, и лапками пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, надо натянуть их кожу на холке, тогда голову повернуть они не могут. Тоже самое с крысами, но для крыс мы натягиваем на руки перчатки с тройной защитой- зубы у них что надо. Когда никто не видит, они пытаются прогрызть железные прутья клетки и если бы им дали немного больше времени, верю - у них бы получилось.

Сейчас я стою с шприцом в правой руке, в левой хорошо зафиксированная мышь. В других клетках мыши сочувствуют ей, кто-то проявляет безразличие, кто-то выпрашивает корм, один мышонок, недавно появился на свет, замечаю, как он пытается перевернуться на лапки, его секунду назад сбили с ног. Время замерло и все как в замедленном кино. Я сжимаю шприц в руке и пытаюсь проколоть шкурку мыши. Иголка толстая, мышка маленькая, она пищит, в глазах у нее читается ужас, а еще утром она тянула лапки, приветствуя меня. И тут предательски у меня из правого глаза скатывается слеза, я отпускаю мышь, и она с явным облегчением бежит по столу. Зинаида Никаноровна ловким движением руки ловит ее, быстро всаживает в нее порцию отравы. Мышь выскальзывает из ее руки в клетку, возмущено попискивает еще с полминуты и замолкает, вылизывая лапки и оглядываясь вокруг. Через время она успокаивается, через два дня умирает.

Все повторяется. Препараты, которые прибывают и прибывают из лаборатории главного здания не справляются с болезнью. Мыши умирают, а я упаковываю их в мешки и выкидываю на помойку. Там живут кошки, у них настоящий пир.

Старшая лаборантка говорит в какой-то момент, что страшно занята, у нее масса других обязанностей и оставляет с новой партией лекарства и отравы и уходит. Я остаюсь один на один со следующей партией мышей. В самом углу у большого окна есть клетка, где мышей разводят. Там подрастают следующие подопытные, цель в жизни которых умереть ради науки. Так теперь думаю я каждое утро, вычищая им клетки. Потом я поливаю цветы и думаю о том, что пусть они порадуются на них в своей ужасной жизни.

Любая оранжерея позавидовала бы нашей богатой коллекции, на табуретке стоит кадка с щедрой кроной лимона, на подоконниках и полках пышные традесканции, алое, герани и другие, название которых уже и не вспомню. Растениям в лаборатории хорошо, они – наши безмолвные свидетели. А мыши. Ну что мыши. Их я ловлю по одной, держу в руке шприц и рыдаю над каждой, выбираю побольше или поменьше и надеюсь, что смогу, но каждый раз ни могу справиться с собой. Столько слез я не выплакала с самого рождения. С меня лились потоки. В какой-то момент старшая лаборантка не выдерживает, через четыре дня, в пятницу, спустя час после моих вслипываний, она вбегает в лабораторию, выхватывает шприц, ловко колет положенные по протоколу дозу и убегает к заведующей.

Опять унизительная процедура разбора моего поведения и решения, что надо переводить меня на работу с микроскопом. Считать эритроциты, лейкоциты и прочее. Ведь я достойна лучшей доли, говорит мне заведующая. Она только вернулась из Франции. Там проходила конференция по проблемам онкологических заболеваний. Она полна надежд и устремлений. И делится этим со мной. Я слушаю и соглашаюсь с ней, киваю в такт ее словам головой, ведь она единственная, кто носит дорогие золотые сережки в ушах, на руках у нее браслеты, на губах яркая помада. Эта женщина пахнет французскими духами и от нее исходит какой-то шарм, не наш, лабораторный строгий дресс код, а иной. Я не могу самой себе ответить, что в ней отличает нас от нее, или вот меня. Вся эта одежда или иное. Я знаю, что она очень умна, она разработчик препарата от горла, она победила очень сложную инфекцию, научилась расправляться с ней за несколько часов, именно для ее изготовления я езжу два раза в неделю в роддом за молоком. Эта женщина открывает ногой очень многие кабинеты где-то наверху, про что мне еще знать совсем не положено, но эти ее знакомства дают финансирование. Она дает эффективные и почти безвредные лекарства, их не найдешь на полках аптек. Они есть только в нашей лаборатории.

Но сейчас, когда я вроде и любуюсь и одновременно слушаю эту красивую женщину, мысленно переношусь к мышам, я провела с ними почти полтора месяца, подружилась, изучила характер некоторых, особенно проворных, и говорю себе «я не согласна! Я не согласна идти таким путем!» через неделю я пишу заявление на увольнение, еще через время обнаруживаю себя сидящей возле реки Яуза. Мне не чего делать и я слоняюсь без дела по своему большому городу, гуляю в парках, хожу в гости к подругам, сплю и читаю. Там у реки я в задумчивости смотрю на воду и мне приходит в голову мысль, почему она течет так, а не по другому и почему фракция песка возле моих ног оказывается мельче, а крупная вся в воде? Что с ней не так? Куда текут реки. Вспоминаю школьный курс, но вводных данных маловато для понимания. Как все устроено, почему так, а не иначе, я хочу взять в свои руки этот песок, пощупать и понять из чего он состоит, и могу ли я быть ему чем-то полезной. Это важно для меня. Не менять его, не сковывать его движение, но помочь.

Когда я смотрю на реки в городах, закованные в бетон, мне их жаль. Когда мы с коллегами бурим скважины, чтобы понять, а что скрывается внутри земли, я не слышу криков боли, исходящих из ее недр. Возможно ей не нравится что мы делаем, но я знаю, ее возможности, и если что-то пойдет не так, она свернет и горы и реки, и сметет людей, копошащихся и вечно куда-то спешащих. А все сооружения, построенные человеком, она смахнет, и не заметит.

Проходит еще немного времени, и я понимаю, что мое место в геологии. Я поступаю в геолого-разведочный институт, выхожу замуж, устраиваюсь на работу. Все происходит так стремительно, в какой-то момент я просто обнаруживаю, как за плечами законченное образование, ребенок и работа, почти не приносящаяся дохода. Собственно в этом и был парадокс. Доход того времени был только в одном - на меня обратил внимание мужчина и от этой связи у меня родился ребенок.

На работе, куда я хожу, чтобы как-то продержаться на плаву и прокормить себя и ребенка - маленький отдел в огромном институте, и мы занимаемся поисками, разведкой месторождений золота. Начинается следующий этап моей жизни.

***

Золото - редкий металл. Его содержание в земной коре всего 2,5 микрограмма на килограмм. Это металл воспетый Геродотом, именно он указал, что в России в районе Уральских гор сокрыты несметные запасы золота. Более менее системно золото добывали в Египте, вспомним гробницы фараонов, изображение Клеопатры, Нефертити и стремление англичан вывезти как можно больше обнаруженного при раскопках в туманный Альбион. Когда черные копатели отправляются на поиски с металлоискателями, они мечтают найти не только монеты, все слышали истории, что обязательно в соседней деревне есть и оставленное золото Бонапартом, или бежавших дворян, и чего только не услышишь за свою жизнь. Но ясно одно – этот драгоценный металл притягивал людей с давних времен.

Начало добычи золота в нашей стране принято считать 21 мая 1745 года. Открытие богатого прииска принадлежит крестьянскому сыну - Ерофею Маркову и получил он за это из казны - 24 рубля 63 копейки. Тем не менее добыча в окрестностях Екатеринбурга, откуда он был родом ведется и по сей день и на сегодняшний день добыто уже более 140 тонн. Сейчас, наверное, в каждой семье есть золото и грабители, как-то забравшись ко мне в квартиру, когда я жила с мужем, забрали все ювелирные изделия, которые были у меня. Кажется, кроме этого больше ничего и не унесли. В квартире были еще книги, пару шкафов и стулья, два дивана, но это ценности не представляет. Что я тогда испытала? Горе, конечно, ведь все было подарено кем-то и это больше напоминало расставание с памятью о моих друзьях.

В Советском союзе существовал подпольный бизнес: незаконно работали целые артели, или отдельные смельчаки бросались на поиски драгоценных золотинок. С лотками, порой просто тазиками отмывалось золото в реках. Или вот еще мечта любого геолога или искателя приключений - жильное или самородное золото. Вот удача! Дальше - сбыт. Самое сложное. Найти людей, кто по хорошей цене купит, а потом, конечно, перепродаст ювелирам. Этих ювелиров часто навещала милиция. Каждый был на счету. В одном фильме «Парень из тайги» шахтер просит девушку-геолога определить откуда на его руке золотинка. И девушка вслух называет россыпь. Это похоже на многоступенчатое идентификационное исследование. Когда по внешнему виду крупинки можно назвать место добычи. Иногда этого достаточно. И бывает, человек, много лет проработавший на одном месторождении с легкостью определит его это или нет золото. Но это очень легкий путь, но чаще криминалистам попадаются в руки золотники, совершившие большое путешествие. Тогда размеры и форма или цвет пленки на поверхности становится недостаточным, геолог-эксперт берет в руки микроскоп и разглядывает шлих - тяжелею фракцию, в ней спрятано куда больше информации. Так, можно определить, минералы-спутники золота. Это даст больше информации, а если определить состав самого золота, его пробу, то взвесив все, можно с уверенностью сделать заключение откуда попало оно. Тогда раскрываются пути и методы хищений, определяются тяжесть вины и наступаетнеотвратимость наказания.

Я - молодой специалист и хожу на работу каждый день. В других отделах много молодых людей. Что делают они в институте? Чаще всего скрываются от армии, чтобы не забрали, они вынуждены поступать в аспирантуру. Тогда, в начале 2000-х это было легко. Если ты пришел сдавать экзамены - это уже была удача. Молодые люди очень ценились. Ведь платили мало, а старики один за другим уходили кто на пенсию, а кто совсем….

Лаборатория, в которую я в тот период каждый день прихожу, расположена на третьем этаже, меня посадили спиной ко всем. Не иначе, чтобы наблюдать за тем, чем я занимаюсь за компьютером. Мне, как молодому специалисту необходимо освоить массу программ, научиться работать с микроскопом, мне обещают, что летом обязательно мы поедем в поле.

Я узнаю, что в нашем институте много отделов, и в разных кабинетах люди занимаются самыми разнообразными делами. Есть геологи, кто целенаправленно ищет уран, они сидят на четвертом этаже, их больше всего, они перекрыты решетками, которые на моих глазах однажды спилили и вынесли, сдав на металлолом. Времена секретности закончились, объясняют мне, теперь можно к ним заходить свободно. Я хожу, заглядываю в кабинеты, где одинаковый набор: крупный вытяжной шкаф, несколько столов, и масса книжных полок. Были и другие отделы: отдел черных, редких металлов, лаборатория, музей, печатная мастерская, мастерская для машин, и много чего еще, где я так и не побывала.

Мой путь в науку был очень долог, я шла в нее почти тридцать лет. Когда сейчас я оглядываюсь и вспоминаю, что со мной происходило в то время, я удивляюсь, сколько времени потрачено впустую. Сколько ночей я не спала, когда писала отчет, или как долго я вглядывалась в микроскоп, силясь понять, что то или иное сочетание минералов может означать, и вглядываясь в разрез с точностью определять, где самая крупная, богатая залежь руды будет точно обнаружена. Как много времени потрачено на гранты, никогда не полученные, или отказы в выезде в поле, или финансировании простых вещей, например, покупки принтера. Преодоление трудностей – это путь в науку, преодоление себя – это второй путь, поиски себя в науке, нахождение места и людей.

Сейчас я пишу статьи, мне очень нравиться делиться с научным миром, коллегами крохотными открытиями, которые иногда удается совершить. Наверное, самое большое удовольствие, после путешествий – это написание текстов, пока у меня не очень их много. Но я жду и надеюсь, что пройдет немного больше времени, и я научусь видеть лучше, и понимать, получать результаты станет легче.

Путь в успешную и большую науку не описан пока никем. Есть очень общие советы по успешному менеджменту, которые помню, я получала, когда называлась «молодым бойцом». Чем-то я и хочу поделиться, а может что-то мне удастся вытащить из себя, чтобы кому-то помочь разобраться – а хочется ли ему идти в этот мир?

Утро всегда следует за ночью и надо вставать, надо дописывать очередной отчет, сколько их было, я уже и не вспомню. Но сегодня я самой себе хочу рассказать две истории: одна – это та, что действительно произошла со мной, вторая – то, чего бы я хотела, чтобы случилось.