Девочка в поезде

Глава 1

Девочка в поезде

Я вышла из дома около пяти утра в серое, дождливое, промозглое утро, из таких, когда и не верится, что на дворе ещё лето. Светло, да, но в остальном, самый настоящий ноябрь: холодина, туман, то дождь, то морось.

В такую рань (и такую погоду) заставишь себя выйти из дома лишь по одной причине: отъезд. Поезд отправлялся в 6.04 с вокзала Кингс-Кросс (шутка). Мне предстояло ехать на московском поезде в сидячем вагоне – неудобно, а что делать, билеты пришлось брать в последний момент, только ближе к вечеру накануне позвонила сестра, мол, приезжай, как только получится, родила, наконец, все благополучно, но сама не справлюсь! Я к такому была готова, она заранее никогда не просила, зато, когда припекало, тут же била тревогу: Алён, помоги! Да я и не против была, у меня своих детей хоть и не было, а управлялась я с ними все равно лучше своей младшей сестренки. Та, что в руки ни возьмёт, все валится, заранее хоть бы о чем подумала, небось, приеду, а в доме ни кроватки, ни ползунков, с сестры станется.

Ну а что с нее взять-то? Молодая совсем, двадцать два года, мужа нет, подруг тоже, как забеременела, уехала в Тверь, сняла там квартирку ото всех подальше, да и выносила свое чадо в полном одиночестве, как дикая кошка. Я ей звонила почти каждый день, подкидывала денег (а как иначе?), и, кроме меня, она, пожалуй, что ни с кем не общалась. Дикая кошка.

Я собралась за пару часов. У меня много что было заготовлено, я ж знала, что так и будет: кое-что из одежды, пеленки, там, чепчики, упаковка подгузников, соска и банка смеси на всякий случай (а ну как молока не будет? Анюта тощая ведь, как жердь, и нервная, запросто может без молока оказаться, ее бы саму кто выкормил!) Я ведь хоть и не рожала, но кое-что понимала в материнском деле: соседкиного сына почти что сама вынянчила, тоже попалась мне, как и сестрица, молодая дуреха.

У меня в руках был лёгкий, но здоровенный пакет со всей этой детской ерундой, с которым я, должно быть, напоминала челночницу. Неловко удерживая его то сбоку, то прямо перед собой, я пробиралась сквозь плотный людской поток на вокзале (в такое время суток это, наверное, было единственное людное место в городе), забралась в вагон и с трудом устроилась на своем месте. Благо, рядом со мной было свободно: на соседнем месте сидела только маленькая девочка, лет десяти, не больше.

Я закрепила свой пакет на багажной полке и нерешительно обратилась к девочке:

— Ты маму ждёшь? — мне было неудобно садиться рядом с ней, а ну как ее матери досталось место в другом ряду и ребенку с мамой приходилось ехать порознь? (Если до конца маршрута, то восемь часов, не шутки!) Но девочка только молча покачала головой.

Я не унималась:

— Одна, что ли, едешь?! До Москвы?!

Девочка кивнула (видимо, на первый вопрос), и, не глядя на меня, ответила на второй:

— До Бологого.

Я вздохнула с некоторым облегчением, но сесть так и не смогла.

— К окошку не хочешь? — почти заискивающе спросила я, отчего вдруг девочка заметно оживилась и с готовностью закивала.

Она уселась на сиденье у окна, и я наконец опустилась на освобожденное ей соседнее место.

В моих планах было половину пути ( из шести часов первые три) проспать, стоит ли говорить, что в четыре утра мне доводилось вставать нечасто? Но теперь о том и речи не было! Ребенок, такой маленький, совсем один теперь оказался практически на моей ответственности!

Я посмотрела на девочку: русые волосы, курносый носик, милое, но, в то же время, совершенно простое лицо. Невольно я заерзала на своем месте.

— Тебя как зовут? — аккуратно спросила я, ожидая, что девочка и на этот раз не удостоит меня взглядом, но она с хитрецой посмотрела на меня и с неожиданно приветливой улыбкой ответила:

— Настя.

Я тоже улыбнулась:

— Я – Алена.

Почувствовав себя увереннее, я заговорила снова:

— Ты почему одна едешь?

Но тут лицо девочки приняло какое-то странное выражение, и она отвела глаза.

Мне стало тревожно:

— В Бологом тебя мама встретит? — спросила я первое, что пришло в голову, но девочка только покачала головой.

Я уже не могла от нее отстать:

— А где твоя мама?

Тогда девочка окончательно отвернулась от меня и, уставившись в окно, тихо произнесла:

— У меня нет мамы.

От жалости к малышке у меня сжалось сердце, захотелось ее обнять, но я понимала, уж что там, что эти объятия будут сейчас совершенно не к месту. Я заозиралась в поисках поддержки, но, хотя в вагоне уже было полно людей, ни малейшего участия ни в одном из них я, разумеется, не нашла.

Не лезть к малютке я уже просто не могла. Сжавшись изнутри, как перед тяжким испытанием, я спросила почти что шепотом:

— Неужто умерла?

В ответ на мой вопрос лицо девочки сделалось каменным, и она опустила глаза. Мне подумалось, что это значило, что я попала в точку, но тут девочка неожиданно покачала головой:

— Нет, — сказано было почти беззвучно, и всё-таки совершенно отчётливо. Я растерялась.

— Так как же? — это я выпалила, не подумав, просто вылетело изо рта, как будто и вовсе против моей воли.

Настя пожала плечами и посмотрела в окно. Поезд как раз недавно тронулся и теперь медленно катился по облысевшему пейзажу Ленинградской области: кусты, покосившиеся домики, да столбы электропередач.

Девочка заговорила снова:

— Я с тёткой живу. Оксаной, — произнесла она с тем же серьезным лицом и поспешила добавить: — Она мне не родная.

— Почему? — спросила я, уже не пытаясь обдумывать свои слова. Образ девочки, ее странный тон, такое серьезное лицо – все это просто выбило меня из колеи. Хоть ты тресни меня, я уже не могла оставаться в стороне.

Девочка все ещё сидела с опущенными глазами, а затем словно бы с усилием подняла их и посмотрела прямо на меня. Она сказала:

— Оксана злая. И не любит меня. — Девочка понизила голос: — Все время бьёт!

Мои глаза, наверно, были похожи на две тефлоновых сковородки. Меня буквально парализовало признание девочки, и я понятия не имела, как на него реагировать.

Но та и не ждала моей реакции. Она продолжала:

— Она держит меня в шкафу! Почти все время! А в комнате она постоянно курит,там все время пахнет... — Настя подбирала слова: — горелым! И почти не даёт мне есть! — на глаза девочки навернулись слезы. — Она взяла и другую девочку!

— Да как же... — промямлила я, совершенно не представляя, что могу в такой ситуации сказать, — как же так получилось-то, что ты у нее оказалась? У этой Оксаны...

Девочка отвернулась.

— Она сказала, что мои родители умерли. И дядя так сказал... Тот, что в сером плаще с такими синими полосками на рукавах, — чтобы продемонстрировать мне эти полоски, девочка провела пальцем по внешней стороне рукава своей курточки.

В моих глазах уже стояли слезы. Настя это очевидно заметила и продолжала:

— Он ко мне в школу пришел. Меня с урока вызвали, и он сказал, что родители мои попали в автокатастрофу! — серые глаза девочки расширились, будто она сама была в ужасе от своих слов. — Он и отвёл меня к Оксане. И потом ещё приходил. — Настя понизила голос до шёпота: — Он и привел другую девочку!

Я чувствовала, как мои руки немеют, а кончики пальцев становятся холодными, как лёд. Подмышки вспотели, меня начало тошнить.

— Ещё девочку...? — прошептала я, еле шевеля языком. — Какую девочку?

— Марину, — как само собой ответила Настя. — Она почти совсем взрослая, ей скоро шестнадцать. Она добрая.

Слова про Марину были произнесены уже совсем светским голосом, после чего Настя вдруг резко снова перешла на шепот:

— Но мне не дают с ней дружить! Ее все время увозят!

На мгновение Настя отвернулась к окну, а потом, опять повернувшись ко мне, наклонилась ближе и, касаясь моего лица своим горячим дыханием, зашептала:

— Однажды, когда я пришла домой, в квартире Оксаны пахло мамиными духами! Я их сразу узнала: ваниль и сандаловое масло, она мне сама рассказывала! Оксана меня сразу прогнала и пошла кого-то провожать, но из окна я видела, кто вышел из подъезда!

Я уже готова была схватиться за сердце, когда Настя выпалила:

— Тётенька, как две капли воды, похожая на мою маму! Я улизнула из дома и побежала за ней. И знаете что?! Я догнала ее на автобусной остановке, она говорила по телефону. Я подошла поближе и услышала, как она произнесла два слова! — я затаила дыхание, и Настя проговорила: — "Привезите завтра!" И на следующий день привезли Марину!

Теперь Настя смотрела на меня почти с торжествующим видом. Я поежилась и слегка отодвинулась от девочки. От ее истории мне было нехорошо: одновременно жутковато и грустно, и девочку было жалко до глубины души. Она казалась такой трогательной, беззащитной и, в то же время, какой-то пугающей.

Я не знала, что ей сказать. Выговорившись, она теперь безмятежно смотрела в окно и выглядела такой... как бы это сказать... умиротворенной. Я глядела на нее, а в голове у меня, как мошки вокруг фонаря, вертелись мысли: что делать, как помочь, и надо ли вмешиваться? Как относиться к такой истории? Как к крику о помощи? Или же... все эти странные вещи следовало списать на особенности детского восприятия?

Я поймала себя на том, что уже и думать забыла о своем новорожденном племяннике, об Анютке и ее молоке, о графике кормлений, детских смесях и всем том, что так беспокоило меня всего-то с час назад!

Вскоре девочка задремала. Она чуть сползла со своего кресла, доверчиво положив голову на мое плечо, и теперь тихо посапывала во сне. Я аккуратно потянула за край ее рукава. Настя говорила о побоях, и я украдкой хотела взглянуть на их следы. Тот небольшой участок кожи, что открылся мне, был абсолютно чистым. Устыдившись своего интереса, я поспешно поправила на девочке одежду.

Когда она проснулась, мы уже подъезжали к Бологому, а я уже приняла решение. Я протянула Насте вырванный из моей записной книжки листок, на котором наскоро нацарапала свой номер телефона и имя.

— Если тебе понадобится помощь, любая, просто позвони, я сразу приеду!

С несколько растерянным видом, ещё сонная, она приняла мой подарок и сунула его в карман своих джинсов. Затем надела через голову толстовку, натянула капюшон и буркнув "до свидания" направилась к выходу.

Почти не моргая, я смотрела ей вслед, а, стоило ей покинуть вагон, я вперилась взглядом в платформу вокзала.

Я увидела, как Настя сошла на перрон, поежилась от холодного ветра (здесь, в Бологом погода была ещё мрачнее, чем в Питере, тучи сгустились, начало накрапывать). На платформе уныло ожидали прибывших всего несколько человек: одна-две бабули с тележками, толстая тетка продавщица, компания пьянчуг.

Но один человек, мужчина, стоял в стороне ото всех, и чем-то (я не сразу поняла, чем) он привлек мое внимание.

Я всмотрелась в него: совсем ещё молодое лицо, светлые волосы, широкие плечи, как у солдата, а на них – просторный плащ, серый с синими полосками на рукавах.

Невольно я поднялась на своем месте и едва не ударилась головой о багажную полку. Мужчина в сером плаще с синими полосками! Точно, как в Настином рассказе!

Я даже дернула вниз ручку на окне, оно легко поддалось и в вагон ворвался холодный воздух вперемешку с мелким моросящим дождем. Соседние пассажиры заворчали, но я, не слушая их, высунула голову из вагона, стараясь рассмотреть мужчину получше.

Но тут поезд тронулся и медленно покатился прочь, как вдруг я услышала звонкий девчоночий голос:

— Пап! И чего ты стоишь-то? Вот она я!

Мужчина в сером плаще обернулся и двинулся навстречу кричавшей девочке. Поезд уже набирал скорость и быстро покидал вокзал, но я все же успела разглядеть, как Настя, весело хохоча, бросилась отцу на шею.

Я закрыла окно и, отвернувшись, опустилась на свое место. В голове ещё звучал голос девочки, такой грустный, встревоженный. Откинувшись на спинку сиденья, я закрыла глаза. До Твери оставалось ехать ещё два часа, хорошо было бы хоть немного поспать.