Обложка Девочка с глазами из самого синего льда

Девочка с глазами из самого синего льда

Рина Раум

0% прочитано
Стандартный
Рина Раум

Девочка с глазами из самого синего льда

Дорога без начала

Зоя по прозвищу Пересмешница умирала точно так же, как и жила: быстро, почти не больно. С улыбкой на совсем недавно повзрослевшем лице.

***

Когда-то давно, когда Зоя была совсем маленькой, папа рассказывал ей на ночь чудесные истории про ангелов-хранителей.

Первые воспоминания детства были довольно смутными и расплывчатыми, но бесконечно теплыми, ведь там были родители. Зоя хотела бы навсегда запомнить их такими: веселыми и смеющимися — но, к ее глубокому сожалению, так не получалось. Как бы она ни старалась при прокручивании счастливых моментов в голове стереть все плохое ластиком, это было невозможно, и, вспоминая ту маленькую девочку с криво заплетенными тонкими косичками, повзрослевшая Зоя неизменно знала, что будет дальше.

Папа, изрядно спившийся рок-музыкант, по пьяни выпал с балкона, едва Зое исполнилось пять. Он был веселым и добрым, и в детской памяти навеки отложилось то, что он всегда ходил в рваных джинсах и красивой кожаной куртке с шипами, а еще постоянно улыбался: дочка никогда не видела его без беззаботной улыбки, и, глядя на папу, безумно старалась подражать ему в этом. Зоя думает, что, наверное, он просто был ангелом, который улетел обратно на небеса.

Первое время мама держалась, честно держалась ради дочери, но чем дальше, тем чаще Зоя находила под кухонным столом пустые бутылки от водки и еще какого-то дешевого пойла, назвать которое вином даже не поворачивался язык.

Да, Зоя еще только совсем недавно пошла в школу, но уже научилась самостоятельности: девочка сама готовила нехитрые завтраки и обеды, сама убирала и уже научилась заплетать себе косички перед зеркалом. Приходя домой после уроков, семилетняя Зоя приносила из комнаты плед и бережно укрывала им мать, неизменно спящую на застеленном дешевым линолеумом кухонном полу старенькой хрущевки.

Папа никогда не верил в бога, да и вообще, наверное, ни во что на свете, кроме музыки, но сказки про людских защитников, которые наблюдают за всем происходящим на земле, были настоящей традицией. Когда их стало некому ей рассказывать, Зоя придумывала новые истории сама, подолгу глядя на звезды с печально известного балкона их верхнего этажа. Засыпая, она просила ангелов о помощи и верила, что когда-нибудь те обязательно придут.

Мама не работала и была абсолютно трезвой только однажды в месяц: когда ходила на почту за пенсией по потере кормильца. Зое не очень-то много перепадало с этих денег: мать все активнее глушила боль потери алкоголем, хотя в холодильнике время от времени появлялась самая дешевая ливерная колбаса, а в замызганном железном ведре — картошка. Этого было мало, и девочка приловчилась сдавать мамины пустые бутылки, в коих никогда не было недостатка, в пункт приема стеклотары. Не то чтобы такое занятие приносило много денег, но на скромную жизнь хватало.

Наслушавшись от пацанов со двора жутких историй про детский дом, Зоя старательно дурила органы опеки, шла на любые ухищрения, чтобы только ее не забрали, хотя никто особо-то и не собирался: таких же детей, как она сама, все еще с лихвой хватало не только на окраинах Москвы, но и по всей стране. Даже жалоб из школы не поступало, ведь девочка старательно делала вид, что всё хорошо или по крайней мере не хуже, чем у всех.

В четвертом классе мама запила еще сильнее. Это происходило не сразу: сначала бутылок и пустых пачек от сигарет на кухне становилось все больше, потом этот мусор постепенно начал появляться и в коридоре, а затем не только в обоих комнатах, но и по всей квартире, и девочка не понимала, как живой человек может столько выпить и выкурить всего за сутки. Десятилетняя Зоя училась в вечернюю смену, и практически каждый холодный зимний вечер по дороге из школы находила в одном из сугробов пьяную маму и с завидным постоянством волокла ее домой на своей спине.

Соседки часто обсуждали бедовую семью на почте, на улице и в очередях магазинов, даже несколько раз пытались воззвать к маминой совести и материнскому долгу — безрезультатно — но помочь делом не очень стремились. Изредка могли угостить девочку конфетой или яблоком с базара, но на этом их участие заканчивалось. Может, оно и к лучшему: по крайней мере, Зоя никогда не чувствовала себя чем-то им обязанной.

В том же году появился отчим: один из маминых собутыльников, которого она зачем-то притащила домой, и Зоя снова ничего не понимала. Мама ведь была красивой, очень красивой, пока не запила так страшно, и дочка всю жизнь была уверена, что у мамы никого нет только лишь потому, что она не может забыть папу: собственно, эту боль она и топит в выпивке. На черта матери сдался этот алкоголик, Зоя ответить не могла, а называть его «батей», как на следующий же день потребовало это пьяное тело, девочка наотрез отказалась.

Она могла бы, наверное, чтобы ее никто не трогал, но светлые и теплые воспоминания о настоящем папе не позволяли даже язык повернуть. Пускай он был не лучшим отцом — по крайней мере, так судачили неравнодушные соседки — но все-таки он был, катал дочку на спине, заплетал ей косички, иногда по неосторожности кололся шипами на рукавах кожаной куртки и — улыбался. Улыбался так заразительно, что за ним невозможно было не повторять, и Зоя помнит это слишком хорошо.

Сначала было спокойно: хоть мама и пила, но за все одиннадцать лет Зою и пальцем не трогала, да и вообще о существовании дочери вспоминала достаточно редко; ей так было легче, наверное, ведь дочка оказалась полной копией отца. А отчим, как выяснилось впоследствии, чуть что бросался с кулаками, как будто Зоя была обязана его слушаться, хотя это подобие мужчины в доме не имело совершенно никакого права даже рот раскрывать в ее сторону.

Весной, в пятом классе, она впервые сбежала из дома. Девочку никто не искал, и это было неудивительно: на кухне еще оставалась водка, и перед побегом Зоя заметила непочатую бутылку: значит, ее отсутвие вряд ли вообще заметят. Места, по которым пришлись удары маминого кавалера, еще болели, но это было ничего: она ведь раньше дралась с мальчишками во дворе, и уже успела привыкнуть. Конечно, этот ужасный человек, до сих пор тщетно заставлявший называть его «батей», был значительно сильнее, но и она ведь маленькая и достаточно ловкая, чтобы уворачиваться от пьяного неуклюжего мужика. В тот вечер вера Зои в папиных ангелов-хранителей пошатнулась: уже не первый раз, но гораздо ощутимее, чем прежде.

Идти было некуда, а потому девочка всю ночь просидела на качелях в соседнем дворе. Майская ночь была теплой, и для полной удачи оставалось только надеяться, что сегодня никто не будет проходить мимо: Зоя прекрасно понимала, что будь она хоть тысячу раз взрослее сверстников, на деле ей все те же одиннадцать. С рассветом она тихонько проскользнула в родную двушку с обветшавшим старым ремонтом, чтобы наспех переодеться и захватить сумку со школьными тетрадями. Первый раз делать это было очень страшно: а ну как отчим проснется и совсем прибьет?

Но никто не просыпался, и со временем Зоя даже привыкла по утрам заваривать себе горячий кофе, настолько крепкий и горький, что при каждом глотке она невольно морщилась, пока спустя пару месяцев окончательно не приучилась его пить. Она знала, что можно не торопиться: мама и отчим спят крепко, и после выпитого алкоголя их даже танком не разбудишь. Был самый разгар лета, и девочка, не скованная никакими обязанностями в виде уроков, была полностью предоставлена самой себе.

Неожиданно ей понадобились деньги: отчим смекнул, куда деваются из дома пустые бутылки, и начал таскать их в пункт приема самостоятельно. Конечно, никто бы не взял на работу одиннадцатилетнюю девочку: ей не позволили даже раскидывать по почтовым ящикам рекламные листовки — но около метро Зоя совершенно случайно натыкается на старушку, продающую простенькие букетики из ромашек и васильков, и что-то внутри подсказывает, что это ее шанс.

Весь шестой класс Зоя исправно ходит в школу и прогуливает лишь изредка, когда дома появляются неотложные дела: отчим обычно засыпает уже под утро и спит всю первую половину дня, и если не пропустить занятия, то бывает никак не успеть: это переодеться и причесаться она может за пару минут и даже не опоздать, а что делать с домашними заданиями? Чаще всего Зоя, конечно же, скатывает домашку на подоконнике в школьном туалете, но это не всегда ей удается.

После уроков она спешит в Медведково и возле метро сменяет свою пенсионерку с букетами, отправляя ту на законный отдых до самого вечера. Зоя неожиданно для себя открывает, что ей нравятся цветы: раньше она просто не могла этого понять, ведь видела их так близко всего несколько раз. Девочка улыбается и продает хризантемы и гладиолусы, подснежники и ландыши, лилии и васильки.

Бывают весенние, летние и даже осенние дни, когда Зоя не торгует у метро, а ездит с доброй бабушкой за город и собирает вместе с ней полевые цветы и целебные травы; старушка рассказывает девочке об их свойствах, а после, уже дома, поит ее вкусным чаем с чабрецом. Они вместе выращивают цветы на продажу, и все — безумно красивые, но больше всего Зое нравятся пионы.

Свою старушку Зоя от чистого сердца называет бабушкой и в глубине души очень хочет поселиться у нее насовсем, но каждый вечер, задерживаясь допоздна, твердит себе: нельзя. Она ведь не бездомная попрошайка, а одинокая пенсионерка и так слишком добра к ней, и глупо даже мечтать о чем-то большем.

Зое уже двенадцать, и она не теряет надежды поговорить с мамой, но это затруднительно: вечно пьяный, как и она сама, отчим, постоянно ошивается где-то рядом. Стены квартиры насквозь пропахли алкоголем, табачным дымом, по́том и какой-то гнилью. Зоя бы даже не удивилась, найдя в кровати дохлых мышей или еще каких-нибудь вредителей: тараканы вон бегают по кухне, не стесняясь, и даже уже не пытаются прятаться от людей.

После очередной неудачной попытки разговора с вечно пьяной матерью, Зоя шепотом читает над женщиной только ей одной известную молитву — да и придумала ее Зоя тоже сама — и бережно, со всей любовью, которой ей так не хватило в детстве, укрывает маму стареньким, побитым молью пледом. Прибирать в квартире уже не имеет смысла, и Зоя лишь собирает свои немногочисленные вещи: пару маек, белье и тоненький свитерок. Она расплетает косички мышиного цвета, аккуратно складывает в рюкзак все школьные учебники и тетради в надежде, что никто из учителей или одноклассников ни о чем не узнает, и собирается покинуть этот дом навсегда.

В последний момент девочка вдруг вспоминает о самом важном, что просто не может здесь оставить: далеко, в глубинах старого платяного шкафа, висит папина кожаная куртка с шипами на рукавах. Она приятной тяжестью ложится на плечи, и девочке кажется, будто она утонула в такой огромной для нее вещи, но в целом оказывается очень удобно: папа был худощавым, и его куртка сейчас идеальна для того, чтобы почувствовать себя в тепле и, насколько это возможно, уюте.

В последний раз Зоя бросает прощальный взгляд на то место, которое когда-то было ее домом. За столько лет здесь изменилось слишком многое, но она не перестает видеть в этом клоповнике и пристанище алкашей прежнюю квартиру, как в далеком-далеком детстве: ей даже кажется, что вот-вот в коридор выйдет вечно улыбающийся папа. Зоя одергивает себя: не выйдет, больше никогда, а ждать и надеяться на чудо бессмысленно: она ведь своими глазами видела, как папа погиб, и с того страшного дня прошло уже больше семи лет.

Произнеся про себя очередную выдуманную ей молитву, Зоя переступает порог своего дома — бывшего дома — и, копируя папину улыбку, делает первый, но уверенный шаг во взрослую жизнь.

Взрослая жизнь в двенадцать лет оказывается совсем не такой радужной, но Зоя привыкла к трудностям. Гордость и совесть не позволяют ей напроситься к одинокой бабушке, и она ночует где попало: в подъездах, под мостами, в заброшенных домах — словом, везде, где только можно поспать. Зое хватает ума не идти в залы ожидания на вокзалах, где она сразу же привлечет внимание милиции; людей в форме ей вообще лучше избегать. Этот апрель до бесконечности теплый и солнечный, и несколько раз Зоя даже остается на всю ночь на лавочке в парке, но вскоре отбрасывает эту идею: местные бомжи оказываются не самыми приятными соседями.

Этот учебный год Зоя заканчивает кое-как, с прогулами и двойками, но никто не удивляется: переходный возраст, трудное детство, пьющая семья. Среди ее одноклассников такое не редкость, и это явление слишком масштабно для того, чтобы нескольким учителям обычной средней школы с ним бороться: гораздо удобнее и привычнее просто закрывать глаза. Здесь всегда так жили.

Ее район и правда был далеко не самым лучшим, а выпускники их школы обычно шли одним из двух популярных здесь путей: кого-то приветливо встречала зона, кто-то поджидал алкоголизм или использованные шприцы на грязных лестничных пролетах. Судьба Зои, как и многих других, была определена еще задолго до ее рождения, заложена глубоко в генетическом коде, и ей не нужно было дорастать до старших классов, чтобы это понять. Шатаясь днями напролет где попало в потрепанной папиной куртке, девочка твердо решила бороться с этой самой судьбой до последнего.

Тем же летом Зоя попала в плохую, как она это уже потом поняла, компанию старшеклассников из соседней школы, ничем не отличавшейся от ее собственной: разве что новые знакомые были не широко известной гопотой из спального района, а патлатыми неформалами. Эту категорию людей она еще с детства возводила в ранг святых: хотя бы потому, что точно таким же был и ее папа, который по определению всегда оставался абсолютом, нерушимым идеалом. Если бы только он не пил, Зоя росла бы самым счастливым ребенком на свете: так она считала.

Именно поэтому всегда честно отказывалась от алкоголя, хотя поначалу ей не предлагали ничего крепче пива. Зое было всего двенадцать, но она старалась казаться выше и старше, как могла: носила ботинки на высокой подошве и короткие юбки с Черкизовского рынка, красила губы едкой красной помадой, неизменно оставлявшей яркий след на сигаретном фильтре, и густо подводила глаза черным. Материлась громче всех и с готовностью разукрасила бы лицо каждому, кто назвал бы ее мелкой. А что до ангелов — их попросту не существует, и в этом она уже убедилась сама.

Зоя курила с тех же двенадцати лет, так, словно делала это всю жизнь. Соблазн пуститься во все тяжкие был слишком высок, но она всё еще исправно каждый день торговала незамысловатыми букетами вместе со своей пенсионеркой и любовно ухаживала за растущими в ее саду пионами. Бабушка смотрела на нее и лишь качала головой, но не пыталась ни поучать, ни воспитывать, и Зоя была ей за это благодарна: она не любила нравоучений.

После шумного Нового года, в который она не сделала даже глотка купленного в честь праздника шампанского, прошел и ее тринадцатый день рождения. В компаниях Зоя отказывалась не только от алкоголя: она стала замечать, что многие из друзей — по крайней мере, она считала этих ребят друзьями — порой нюхают белый порошок и курят отнюдь не сигареты, кажущиеся ей теперь совсем безобидными.

В этом году Зоя снова учится во вторую смену, и всю последнюю четверть своего седьмого класса старается задерживаться в школе подольше, потому что ей попросту некуда идти. Она улыбается учителям хорошо отработанной за годы учебы улыбкой и ни капли не дрогнувшим голосом из раза в раз врет, что у нее все хорошо — или, по крайней мере, не хуже, чем у всех.

Чем ближе лето, тем сильнее Зоя понимает, что ей не очень хочется каждый раз возвращаться в то подобие притона, где она живет уже больше полугода. Вообще-то, в старом заброшенном гараже чьего-то отца проходят только тусовки, но Зоя каждый раз остается там ночевать, разве что вещи, уходя к бабушке или на занятия, всегда забирает с собой — на всякий случай. Никто не возражает, ведь под утро, когда она просыпается и покидает свое пристанище, веселье по-прежнему не заканчивается, и в гараже еще стабильно остается несколько человек.

Компания никогда не остается той же: новые люди приходят, кто-то, наоборот, уходит, и неизменным остается только костяк из нескольких человек. В пьяном угаре старшеклассники и уже работающие выпускники даже не помнят, как Зоя появилась среди них около года назад: «Ну прибилась девчонка — пусть будет, не мешает ведь», — и она всеми силами пытается заслужить уважение, быть нужной и ценной.

Зоя добровольно берет на себя обязанности по уборке гаража, проставляет на всех пиво и, хоть все еще не пьет алкоголь, но порой соглашается покурить что-нибудь помимо сигарет. Она очень удивляется, когда однажды, подкрашивая губы ярко-алым, ловит на себе заинтересованный взгляд какого-то парня, заглянувшего сегодня на огонек среди многих других. Зоя едва заметно улыбается ему уголком рта, чувствуя, что ее уже не считают ребенком.

К началу сентября, когда она подсознательно принимает неизбежность судьбы, начинает забывать о своей цели не пойти по родительскому пути и понемногу погружается в мир более тяжелых веществ, в тусовке появляются новые лица. Сначала Зоя не обращает на них внимания: скорее всего, она видит этих ребят не только первый, но и последний раз в жизни.

Каково же оказывается ее удивление, когда эти студенты приходят в гараж снова и снова, почти каждый вечер. Зоя относится к ним настороженно: кто знает, чего ожидать от странных знакомых знакомых знакомых, — и старается держаться поближе к своим друзьям. Она пробует предложенную ей таблетку — какой-то неизвестный препарат — и слышит, что для нужного эффекта ее необходимо запить хоть каким-нибудь алкоголем. Что-то внутри начинает неистово сопротивляться, она ведь поклялась себе, что никогда в жизни, — но рука одного из знакомых уже так привычно и по-хозяйски ползет вверх по ее бедру, а он сам говорит про близость и про доверие: слова не задерживаются в сознании ни на секунду, но кажутся очень убедительными, и Зоя делает свой первый глоток. Ангелов — не существует.

Ей плохо: так, как еще не было никогда в жизни. В тринадцать лет Зоя считала себя опытной во всех жизненных вопросах — наверное, это чувство было с ней всю жизнь — и всегда знала, что делать, но этот раз был исключением. Она ничего не соображает, перед глазами все плывет, а ставшие уже почти привычными небольшое искажение реальности и легкое головокружение растут в геометрической прогрессии.

Зоя думает, что теперь умрет — совсем по-настоящему, что это конец, ведь она едва может контролировать свои движения, не то что подняться с холодного бетонного пола, на котором она сидела, прислонившись к стене. Кажется, она отключается, потом снова приходит в себя, и это повторяется несчетное количество раз. Затуманенным взглядом Зоя осматривает помещение в надежде найти знакомые лица, но ни черта не видит в окутанной сигаретным — и не только — дымом полутьме гаража. Она пытается позвать хоть кого-нибудь, но из горла выходит лишь тихий невнятный хрип, который Зоя скорее чувствует, чем слышит.

Ей кажется, что душа отрывается от тела: как иначе объяснить, что она отправляется в полет и стремительно покидает это место?

Лишь почувствовав твердую почву под ногами и вдохнув прохладный сентябрьский воздух, Зоя понимает, что не умерла. Она не может удержать вертикальное положение даже на минуту и обреченно падает наземь, но в последний момент ее подхватывают незнакомые руки. Эти же руки держат ее спутанные волосы, пока Зою несколько раз выворачивает на промокший от ночного дождя асфальт. Становится легче.

Почему-то из носа идет кровь, и Зоя утирает ее тыльной стороной ладони. Рядом никого нет, и, должно быть, это и правда какой-то ангел-хранитель спустился на землю ради нее, ведь как иначе объяснить то, что она до сих пор жива? Возвращаться внутрь не хочется, и Зоя подползает к стене гаража и обессиленно опускается на редкую отмирающую траву. В этом году холодная осень.

Она даже не задерживает внимание на человеке, присаживающемся рядом: зачем? Все меняется, когда Зоя совершенно случайно замечает край татуировки, выглядывающий из-под кожаного рукава, и из замутненной памяти всплывают похожие картинки: кажется, ее личный ангел оказался вполне реальным человеком. Зоя выдавливает из себя кривую улыбку.

Он протягивает ей стакан, но, уловив испуг и недоверие, миролюбиво объясняет:

— Не бойся, это вода. Станет легче, — и, всунув стакан в тонкие дрожащие руки, спрашивает: — Как тебя зовут?

Вопрос сто́ит того, чтобы поперхнуться: мало кто стремился узнать у Зои ее имя. Она была только рада такому раскладу: если бы ее звали как-нибудь красиво, тогда другое дело, но Зоя — это ведь ужасно звучит. Было бы неплохо придумать новое имя, но на данный момент она не в состоянии даже для такого нехитрого мыслительного процесса, а потому тихо отвечает правду:

— Зоя, — и почему-то опускает взгляд.

— Я еще не встречал никого с таким именем, — едва заметно улыбается парень. — Дима, — он представляется сам и в честь знакомства протягивает руку, которую Зоя неуверенно пожимает. — Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — на этой маленькой лжи она даже не запинается, потому что слишком часто ей задают подобный вопрос.

— А если не врать?

Зоя хочет сказать, что не врет, но в горле застревает комок, а сил что-то доказывать уже совсем не осталось, и, отвернувшись, она отвечает:

— Тринадцать.

Парень хмурится.

— Давай отведу тебя домой? Где твои родители?

Хоть Зоя и живет в гараже уже больше года, но вдруг с удивлением и горечью понимает:

— У меня нет дома, — и смотрит на Диму широко распахнутыми голубыми глазами, совсем по-детски.

Дима вздыхает и предлагает собрать ее вещи, но это и не нужно: большой грязно-фиолетовый рюкзак всегда запакован для того, чтобы отправиться в путь. Через несколько минут парень возвращается с этим самым рюкзаком и заметно опухшими костяшками пальцев, но на вполне логичный вопрос Зои отвечает спокойно, будто все это — самое обычное дело.

— Уладил пару вопросов. Идем, — закинув на плечи нетяжелый багаж — в восьмом классе Зоя даже не получала в библиотеке учебники — Дима берет ее за руку, и, как ни странно, Зоя и правда идет за ним, хотя совсем недавно еле ползала, и она уже почти готова поверить и в ангелов, и даже в бога, и вообще во все на свете, потому что так попросту не бывает.

Они бредут по ночной улице, одинокие и промокшие под дождем. Циферблат простеньких наручных часов на мужской руке показывает две тысячи десятый год, двадцать четвертое сентября, двадцать три пятьдесят девять. Впереди — бесконечная дорога, и Зоя, еще не до конца пришедшая в себя, оборачивается назад, но начала этой дороги уже не видит.

От земли и до звезд

Дима — один из тех самых новых ребят — оказывается студентом последнего курса технологического колледжа, что в метрогородке, и через черный ход проводит Зою в общежитие. Ведет ее длинными коридорами, и, когда они наконец попадают в комнату, одалживает ей чистую одежду и уступает кровать. Зоя пытается отказаться: все-таки неловко — но ей до ужаса хочется, чтобы ее заметили, согрели и приютили, и уже через полчаса Зоя засыпает в показавшейся до невозможности мягкой постели.

За всю ночь новый знакомый так и не сомкнул глаз, и утром уже окончательно пришедшая в себя девчонка заваривает для него дешевый растворимый кофе в щербатую кружку со смешным зайцем и готовит ему яичницу: в стареньком советском холодильнике не находится других продуктов.

Умывшись холодной водой, Зоя впервые за очень долгое время не притрагивается к косметике. Дима внимательно наблюдает за ней: изучает, пытается разгадать, но Зоя сразу знает, что ничего у него не выйдет — она ведь и сама не понимает, какая она настоящая.

Наверное, стоит обсудить то, что было прошлой ночью, но никто из них двоих не решается начать этот разговор, и Дима что-то пишет в студенческом конспекте, а Зоя от скуки решает что-нибудь почитать, но на хлипкой книжной полке мало интересного: точнее, вообще ничего. Зою не интересуют ни математические учебники, ни фэнтези, ни именитые классики русской литературы. Наугад она цепляет пальцами выцветший переплет и извлекает на свет изрядно потрепанный сборник пьес Горького.

С Димой оказывается очень уютно находиться даже в молчании: Зоя совсем не чувствует напряжения, как с кем бы то ни было. Она очень надеется, что он больше ничего не будет спрашивать, потому что даже после спасенной жизни не готова была ни с кем откровенничать и уж тем более — плакаться в жилетку. Она ведь сильнее этого, и всегда такой была. Через пару часов, когда она будет готова, лучше всего будет просто уйти.

Около полудня в комнату вваливается еще один субъект. «Сосед», — догадывается Зоя и только теперь замечает еще одну кровать, притаившуюся в углу. Взгляд у парня веселый и озорной, да и весь он прям-таки пышет жизнью, но, несмотря на богатырскую фигуру, обладает абсолютно неприметным лицом, и Зоя не может вспомнить, видела ли его когда-нибудь в гараже. Брови новоприбывшего удивленно ползут вверх, а рот так и остается открытым в немом вопросе, когда его взгляд натыкается на девчонку.

Дима, обернувшийся только на хлопок двери, с невозмутимым видом поясняет:

— Это Зоя, она будет жить с нами, — не успевает Зоя понять услышанное, как Дима уже обращается к ней: — А это Пашка, мой лучший друг.

Зоя тихо посмеивается, рассматривая физиономию этого Пашки: эмоции на ней достойны кисти какого-нибудь да Винчи.

— Димас, ты чего? Она же мелкая совсем, — обращается он к другу.

Привычно ощетинившись, Зоя вскакивает на ноги и уже готова с кулаками отстоять свою взрослость, как вдруг за спиной слышит тихое, но уверенное:

— Нет.

Это «нет» стоит того, чтобы проникнуться к Диме еще большей благодарностью. За чаем они наконец знакомятся по-человечески, но Зоя тактично умалчивает перед Пашей свой возраст: на всякий случай. Судя по поведению Димы, от его друга можно было не скрывать вообще ничего, но доверие — это, наверное, не про нее.

Дима любит свой планшет, сколотую с одного бока оранжевую кружку с белым зайцем и читать. Он, конечно, не навязывает Зое свои пристрастия, но советует прочитать ей «На дне» из сборника Горького. На следующий день, когда она отказывается, Дима начинает показательно громко читать пьесу вслух: хочешь не хочешь, а начнешь вникать. К середине Зоя с ногами забирается на кровать и устраивается у парня под боком: так удобнее слушать.

Всю ночь, свернувшись калачиком, Зоя думает о правде и человеческом предназначении в этом мире. Черт, а ведь она и сама была на таком же дне, только, наверное, в разы хуже, и страшно подумать, что было бы, если бы Дима ее оттуда не вытащил.

Зоя исправно ходит в школу и даже делает уроки, в чем Дима ей регулярно помогает. Паша почти не ночует в комнате: ходит к своей девушке, которая учится там же, но на другой специальности, и живет двумя этажами ниже. Бывает, что наоборот, Люся сама забегает к ним, и тогда долгими осенними вечерами ребята пьют сладкий чай и рассказывают Зое детдомовские истории. Не те, которыми ее в детстве пугали пацаны со двора, а совсем другие, захватывающие, но все-таки немного грустные: Зоя понимает, что у ее новых друзей никогда не было семьи.

Спустя два месяца, в конце ноября, дружная компания в составе Зои, Димы и Пашки оказывается на улице: Диму отчислили за неуспеваемость, а друг ушел вместе с ним, за компанию. Зоя понимает, что в этом есть и ее вина: когда месяц назад она свалилась с ангиной, ее более чем человечный ангел-хранитель две недели не появлялся на занятиях. Лечил ее, выхаживал, как ребенка, по ночам не отходил от кровати; нахватал кучу долгов, которые не успел закрыть в указанный срок. Зоя даже не представляла, чем такое можно искупить, но Дима выглядел так, словно абсолютно ни о чем не жалел. Дима всегда был уверен в том, что он делает.

Люся осталась доучиваться, а трое — без лодки, без крыши над головой и даже без намека на хоть какую-нибудь собаку. Зоя предлагает снять квартиру и даже находит в газете более-менее недорогой вариант, но даже на него с трудом хватает денег: приходится занимать у каких-то знакомых знакомых — и так до бесконечности. В итоге им хватает на еле живую однушку в Алтуфьево, и весь декабрь Зоя работает и продает цветы с тройным усердием, чтобы всем вместе хватило и на квартиру, и отдать долг. Кажется, в этом году она впервые покупает и даже запаковывает новогодние подарки.

Когда Зое исполняется четырнадцать, она впервые за долгие годы — лет десять, наверное, — ощущает в этот день настоящий праздник и улыбается искренне и широко. Ребята ведут себя так, словно она, черт возьми, важна для них, и это так странно и непривычно, что даже пугает: Зоя очень настороженно относится к хорошему.

В крохотной квартирке они с Димой обычно кукуют вдвоем: Паша по-прежнему втихоря бегает к Люсе в общагу и остается у нее. Дима чем-то напоминает Зое папу: она сама не знает, в чем схожесть, но самого факта уже достаточно, чтобы накрепко привязаться к этому человеку.

Зоя плохо понимает, что такое любовь: ей попросту неоткуда было это узнать — но чувствует бесконечное тепло и радость, чувствует желание делиться всем этим богатством с окружающим миром и, пожалуй, счастье. Что такое счастье, Зоя тоже не особо в курсе, но когда был папа, она чувствовала что-то очень похожее на то, что теперь.

В один из вечеров, разговорившись, она незаметно для себя рассказывает Диме про свое детство и про родителей. Он хмурится, как и каждый раз, когда его что-то не устраивает, а одним мартовским днем вдруг тащит Зою по месту прописки. Она растеряна, но все равно послушно идет следом: почему-то Диме хочется верить.

За почти два года ее отсутствия здесь ничего не изменилось: если только стало еще хуже. Мама совсем ее не узнает, хотя, наверное, в ее венах алкоголя уже давно больше, чем крови, и мама не сможет узнать вообще никого, и все попытки поговорить проваливаются, как и каждый раз до этого. Зоя с сожалением отмечает, что отчим никуда не делся, и он, к сожалению, просыпается. Что еще хуже — он ее вспоминает.

Когда отчим неуклюже замахивается в ее сторону, Зоя не успевает среагировать, но Дима — и вправду ангел-хранитель — шустро задвигает ее за свою спину, блокирует удар, а затем и сам бьет четким выверенным движением: ну конечно, он ведь дрался с малых лет. Когда они вдвоем покидают квартиру, Дима смущенно улыбается и краснеет, объясняя, что просто разговор не задался. Зоя до сих пор инстинктивно жмется к нему, не переставая про себя ругаться на то, что так и не смогла перебороть страх, но все мысли почему-то уходят в совершенно другую сторону: оказывается, Диму очень приятно обнимать.

Этой же весной Люся заканчивает колледж и выезжает из общаги, и в маленьком квартирном мирке одного из Алтуфьевских домов становится заметно теснее. Зоя заканчивает восьмой класс всего с двумя тройками, и, когда видит довольную улыбку Димы, понимает, что готова всю жизнь учиться на одни пятерки, лишь бы он почаще улыбался вот так.

Несмотря на близость душ, которая со временем ощущалась все ярче, Дима мало рассказывал про свою работу. Он мог бы стать первоклассным программистом, но вакансий было очень мало, поэтому парень вместе с Пашей разгружал вагоны. Дима всегда был искренним и открытым: вот он, весь на поверхности — но вместе с этим до сих пор оставался для Зои загадкой, как и смысл человеческой жизни.

Она даже не удивляется, когда однажды в процессе уборки находит наспех спрятанный пистолет, судя по тяжести — настоящий, и усмехается про себя: такой умный Дима мог бы соорудить полноценный тайник, а не закапывать оружие в Пашкины грязные носки. Почему-то она даже не сомневалась в том, кому принадлежит старый советский ТТ.¹ Зоя так и не полюбила читать, но совсем недавно старательно штудировала учебники истории для старших классов ради новых знаний и была в курсе, что этих пистолетов не выпускают уже лет так шестьдесят, и достать такой сейчас не так-то просто. Господи, да где ж он его взял?

Несмотря на возраст, Зоя все-таки была женщиной. Она не собиралась устраивать допросов с пристрастием, потрясая перед лицом недоумевающего парня найденным раритетом далеких военных лет, ведь можно было действовать хитрее, зайти издалека. Поэтому, когда Дима вернулся домой, ловко выудила из его рук планшет, с которым парень никогда не расставался. За просмотром старого военного фильма Зоя как бы невзначай завела разговор об оружии.

Дима не умел врать, а потому нервничал, что не скрылось от зорких голубых глаз. Оставив его наедине со своими мыслями, Зоя отлучается на кухню, чтобы под фильм похрустеть собственноручно сделанными из картошки чипсами, и приносит в комнату целую миску. Для пущего эффекта она включает «Брат»,² а затем и «Брат-2»,³ и победно наблюдает за апогеем нервозности, когда Дима слышит слова: «Тульский Токарев, он же ТТ».⁴ Кажется, на этом моменте он окончательно все понимает.

— Тебя ведь не устроит красивая фраза про эхо войны? — аккуратно спрашивает парень.

Зоя ничего не отвечает, только молча смотрит на него и улыбается. Дима вздыхает.

— Это старый, еще дедовский, — она скептически выгибает бровь, ведь из рассказов ребят давно в курсе старой как мир детдомовской игры придумывать себе знаменитых родственников. Зоя прекрасно знает, что Дима в детстве утверждал, будто его дедушка — сам маршал Жуков.

Дима вздыхает снова и начинает объяснять, что этот пистолет — единственная вещь, которую подкинули вместе с ним на порог детского дома. Уже будучи взрослым, он носил потрепанный ТТ по оружейным магазинам и историкам, но пистолет оказался вполне обычным: ни тебе характерных примет, ни гравировки на рукояти — но от этого не стал представлять для парня меньшую ценность.

Зоя слушает внимательно, но смотрит на на него как на идиота.

— Ладно, спрошу по-другому: сейчас он зачем тебе понадобился?

Дима очень хочет соврать, но не умеет, поэтому просто скрывает большую часть правды, оставив лишь прямой ответ на вопрос:

— На всякий случай.

Она больше не допытывается и тактично умалчивает о том, что выяснит все сама. Она чувствует, что Дима многого не рассказывает лишь потому, что это знание может оказаться опасным, но не привыкла отступать. Его доверие настолько велико, что на запароленном планшете нет никакой дополнительной проверки, а следовало бы: графический ключ на экране блокировки Зоя выучила практически сразу.

Она ничего не понимает в этих странных программах, да и компьютеры видела только в школе; у нее и телефона-то нет, и ее познания в современных технологиях ограничиваются просмотром фильмов и путешествиями по просторам интернета на Димином планшете. Откуда-то возникает убеждение, что если иконка на рабочем экране черная и на ней нарисован неизвестный символ, — то дело пахнет хакерством. Неужели Дима взломал что-то очень важное?

Почти неделю Зоя строит догадки, а в один из последних майских вечеров, когда все уже давно дома и ждут только Диму, он врывается сам не свой и с порога несет какую-то ахинею про то, что им всем грозит опасность. Запыхавшийся, словно после быстрого бега, с сожалением и отчаянием в глазах, но все еще уверенный в том, что делает.

— Надо срочно валить, — парень окидывает друзей беглым взглядом. Немного отдышавшись, поясняет: — Я вляпался.

Пока что ничего толком не ясно, но Зоя знает, что пойдет за ним и на край света: с Димой она не боится. В конце концов, даже ангелы-хранители могут совершать ошибки.

Пока Люся и Паша выпытывают у Димы подробности, она молча собирает немногочисленные вещи: не только свои, но и самое необходимое для всех ребят. Идти им некуда: денег сейчас нет, да и таких дешевых квартир сейчас уже не найти даже в каком-нибудь Бирюлево или за МКАДом. Зоя лихорадочно пытается сообразить, куда им четверым податься, даже грешным делом размышляет, осилят ли они вчетвером выкинуть ее весьма габаритного отчима из квартиры: если да, то, пока мама будет на лечении — уж с этим-то точно справятся — можно будет пожить у нее, а там они еще что-нибудь придумают.

Она тащит доверху набитый рюкзак в коридор и сразу же видит, как Люся трясет испуганного Диму за грудки; кажется, Зоя впервые слышит, как он заикается.

— Может, разберетесь потом? — все трое оборачиваются на звонкий голос. — Идем уже, — немного лениво добавляет Зоя, ощущая вдруг, как ни странно, небывалое спокойствие.

Люся шипит в ответ что-то неодобрительное, в конце добавляя, что податься все равно некуда: разве что на вокзал, но и это можно будет провернуть только один раз, а уже к следующей ночи у них все равно не останется вариантов. Только Зоя хочет поделиться соображениями насчет мамы и ее кавалера, как понимает, что такое она не сможет доверить больше никому, кроме Димы, да и с ним это вышло совершенно случайно. Она чувствует, как в считанные секунды в ее голове проносится длиннющая логическая цепочка, но успевает уловить лишь ее начало и самый конец.

— Кажется, нам есть, куда идти, — Зоя улыбается несмотря на то, что каждое слово дается с трудом.

— Что у тебя с голосом? — запоздало спрашивает Дима, а в ответ она гордо демонстрирует ему только сегодня проколотый язык.

Пирсинг был спонтанной идеей: вчера у Зои покупал цветы странный парень, у которого половина лица была в простеньких колечках или сережках с шариками на концах. Она видела подобное и раньше, но не так много сразу. Раззнакомившись, узнала, что человек, представившийся Тохой, сам занимается пирсингом, и ненавязчиво напросилась к нему на процедуру.

Тоха жил в коммуне — примерно как хиппи в прошлом столетии — только подвал, в котором он обитал, был населен вообще всеми возможными неформалами и просто людьми, по тем или иным причинам отвергнутыми обществом. Увидев сквот — как ей объяснили, это любое заброшенное помещение, занятое панками, — Зоя невольно вспомнила творчество Горького. Тоха панком не был: он утверждал, что отошел от субкультуры уже давно.

Зоя не разбиралась в таких тонкостях, а потому просто поверила на слово. На данный момент ее гораздо больше интересовало то, что на сквоте радушно принимали каждого, кто туда заглядывал, и пожить пускали тоже всех желающих.

Телефона у Зои никогда не было, но номер нового знакомого — был.

— Кто-нибудь, дайте мобильник. И давайте уже пойдем наконец, — словно опомнившись, четверка покидает квартиру.

Уже через час, подходя к условленному месту, они видят, как кто-то приветственно машет рукой.

Тоха был высоким и худощавым, как шпала, и помимо пирсинга в нескольких местах имел еще одну отличительную черту: волосы, выкрашенные в ярко-бирюзовый цвет. Несмотря на то, что ему было, кажется, двадцать три или двадцать четыре, Тоха оставался вечным ребенком. Пашка сразу же посмотрел на него с сомнением, и Зоя предчувствовала, что ей предстоит в будущем уладить не один конфликт. Слава богу, хоть Дима не возникал: Зоя могла бы поспорить и с ним, но тот почему-то в итоге всегда оказывался прав.

— Владимир Галактионович Короленко, «Дети подземелья», — Дима не смог сдержать саркастичный комментарий при спуске в подвал.

Зоя лишь крепче сжала его руку, заставляя замолкнуть: хозяином положения сейчас был отнюдь не Дима, а если бы она не нашла хотя бы временное место жительства, то вообще непонятно, что бы с ними стало. Он ведь говорил о какой-то опасности, и этот факт бессмысленно отрицать или делать вид, что ничего особенного не случилось.

Когда все четверо обустраиваются на новом месте, Дима рассказывает о том, как взломал базы данных одного подпольного казино: прошло уже два года, как эти заведения стали нелегальными, хотя от этого вовсе не перестали существовать. К сожалению, на Диму довольно быстро вышли то ли хозяева казино, то ли мафия, его контролирующая, то ли и те, и другие в одном лице. Парень косится на Зою и добавляет, что именно из-за этого он и достал ранее тщательно спрятанный пистолет: на всякий случай.

Когда с одним из преследующих его неприятных типов Дима сталкивается в соседнем дворе, то понимает, что его дом вычислили. Он подумывает уйти в одиночку: сам-то выкарабкается как-нибудь, а ребята местной мафии ни к чему. В последний момент перед принятием решения в мыслях почему-то проносится образ девчонки, как две капли воды похожей на него в том же возрасте: недоверчивая, но где-то в глубине — острая нехватка тепла; совсем дикая, так похожая на маленького волчонка, оставшегося без семьи. Когда-то и Дима был точно таким же.

Ему начинает казаться, что, находясь дома, ребята подвергаются опасности: мало ли что может быть на уме у этих отбитых мафиозников. И если Пашка с Люсей выкрутятся — не впервой — то что будет с Зоей? С их знакомства не прошло и года, а он уже привязался к ней так, словно она всю жизнь была его сестрой, хотя, наверное, такой близости душ вообще ни с кем, кроме нее, не бывает, даже с родными сестрами. Конечно, ребята не оставят мелкую, и с ней все будет в порядке — снаружи. Что она будет при этом чувствовать, Дима даже представить боится, а потому со всех ног бежит домой.

Конечно же, таких подробностей он не озвучивает, но Зое хочется верить, что прежде, чем выбрать прятаться всем вместе, Дима думал о ней. Веры в людей у нее давно нет: только в определенных — но она знает, что если бы Дима ушел, то больше никто и никогда не смог бы убедить ее в том, что ангелы существуют.

Несколько дней ребята живут как на иголках, но ничего не происходит, и друзьям, да и самому Диме, начинает казаться, что он перепаниковал. Первой неладное чувствует Зоя, а когда Дима уже третий час не возвращается домой из магазина, то сомнений не остается. Она делится соображениями с Люсей и Пашей, но, пока они вместе пытаются что-то придумать и бессмысленно нарезают круги вокруг продуктового, неподалеку останавливается черный тонированный джип, и из задней двери на свет выходит Дима: живой и здоровый, на первый взгляд. Зоя первая бросается к нему, но слышит лишь глухое и короткое:

— Не здесь.

Она чувствует, что спорить сейчас нельзя, и задавать вопросы — тоже. Дома он рассказывает все сам.

— Если бы мне раньше сказали, что в мой двадцатник одна из самых влиятельных семей предложит мне работать на них после того, как я им помешал, я бы ни за что не поверил, — Дима улыбается.

Зоя тоже, хоть и до жути боится за него: мало ли, что может случиться; работа на мафию — это ведь не цветочки поливать. Пока Дима делится подробностями, она внимательно слушает и одновременно пытается придумать, как по возможности обезопасить самого близкого ей человека, но последнее пока что не получается.

Уже потом, когда все давно спят, Зоя приползает к нему в комнату. Дима успокаивает ее тем, что работа не полноценная: скорее, просто выполение редких заказов. Он говорит, что ничего сильно опасного ему поручать никто не будет, но Зоя чувствует, что он недоговаривает. Когда «ничего сильно опасного» — человека не похищают в тонированном джипе на несколько часов.

Пару раз Дима берет с собой на задания Люсю и Пашу: тогда, когда их умения могут пригодиться; Люся, например, мастерски вскрывает замки, а Паша, хоть и не отличается ловкостью, но незаменим, если требуется физическая сила. Зоя тоже много чего умеет, но Дима всеми правдами и неправдами оставляет ее дома — если их подвал можно так назвать.

Однажды, возвращаясь от бабушки, она спонтанно приезжает по адресу, который вчера подсморела в планшете. Увиденная на пустой промзоне драка ее не удивляет и не пугает, но когда Зоя видит блеск металла, то вдруг понимает, что все по-настоящему.

Против оружия, какого бы то ни было, человеческие руки бессильны, и внутри у Зои все холодеет. Кому, как не ей, знать, что у Димы нет с собой пистолета: раритетный ТТ был благополучно забыт им дома, а теперь покоился в стареньком фиолетовом рюкзаке. В общем-то, она и поехала в такую даль для того, чтобы передать ствол: на всякий случай. Как назло, этот случай уже настал.

Можно было бы, как в крутых боевиках, расстрелять всех противников, но Зоя не умеет, поэтому лезет в эпицентр нешуточного сражения, чтобы неуклюже всунуть пистолет в Димину ладонь.

Дома, в самый разгар нотаций и нравоучений, которые Зоя с чистой совестью пропускает мимо ушей, она ни с того ни с сего говорит:

— Научи меня стрелять, — даже не просит, а требует.

Дима так и замирает на полуслове, с открытым ртом: смешно и мило одновременно, но Зоя серьезна как никогда. Он даже не спрашивает, зачем ей: по лицу парня и так видно, что он уже готов отказаться наотрез, но в последний момент почему-то соглашается.

Как ни странно, вскоре у нее получается даже лучше, и Дима шутит, что ученик превзошел учителя. Зоя смотрит на него влюбленными глазами и продолжает выбивать «десятки» на мишени.

Как-то случайно к их маленькой семье прибился и Тоха, чему Зоя была даже рада: он привносил в это братство нотку веселого и яркого сумасшествия. Тоха подружился даже с Пашей — или они просто смирились друг с другом — но жили очень даже мирно. Заказы от Жилинского — именно этот человек держал связь с Димой — поступали не очень часто, но каждый раз были огромным событием. Поворчав около недели, Дима все-таки берет Зою с собой, и теперь она не просто чувствует себя своей — это ощущение с ней уже давно — она не чувствует себя бесполезной.

Потом в выполнение заказов вливается и Тоха, которого Зоя точно не допускала бы до такого: друг почти никогда не бывает полностью трезвым. Да, даже когда он выпьет целую бутылку водки, он все равно твердо стоит на ногах, говорит внятно и даже умудряется заниматься уборкой или готовить на костре, но все это не отменяет факта: Тоха пьет, и пьет каждый день. Не пить он категорически не хочет, и остается лишь чудом уживаться под одной крышей.

В их коммуне порядка двадцати человек, и разношерстная компания живет на удивление дружно. Дима начинает иногда брать других ребят на помощь в заданиях, а порой и просто дает им мелкие поручения: подвальные соседи находят легкий криминал вполне себе безобидным. Конечно, основную часть работы выполняют они впятером, да и знают гораздо больше, но это уже не так важно: все равно Дима становится негласным лидером. Даже Тоха находит свое призвание в открывшемся им мире: парень мастерски налаживает контакты с людьми, а за стаканом пива или чего-нибудь покрепче может разговорить даже глухонемого.

В девятом классе Зоя учится не хуже, чем в восьмом: Дима по-прежнему помогает ей с математикой и физикой и рассказывает много интересного по истории, которую он всегда очень любил. Такого не найдешь в учебниках, и Зоя получает на этих уроках одни пятерки. Люся занимается с ней другими гуманитарными предметами, а Тоха, оказывается, неплохо знает химию.

Как у нее хватает времени совмещать учебу, заказы от Жилинского и работу со своей старушкой, Зоя и сама порой не понимает, но точно знает: если бы не Дима, она была бы сейчас намного глубже, чем на дне. Несколько раз они вдвоем предпринимают новые попытки достучаться до ее матери, но, впрочем, безуспешно, и остается только принять, что эта дорога закрыта навсегда.

Вспоминая папу, она объявляет ребятам, что хочет поехать на рок-фестиваль. Когда-то, когда Зоя была совсем еще малышкой, они с родителями вместе ездили на такой, и папа выступал на сцене со своей группой. Билеты стоят дорого, и таких денег ни у кого нет, но Люся находит другой вариант: можно поехать волонтером и помогать с организацией. Они впятером заполняют анкеты и рассылают их по всем сайтам, но в итоге утверждают почему-то только девчонок. Зоя уже хочет оказаться: куда она поедет без Димы — но он говорит, что единственный держит связь с Жилинским, что ему и правда лучше никуда не ехать, и уверяет ее не отказываться от мечты.

Зоя не может не замечать, сколько внимания Дима — ее Дима — получает от других девушек. Она изо всех сил старается, чтобы парень ее заметил, но все впустую: он смотрит с такой же теплотой, как и всегда, но совсем не как на женщину. Зоя снова начинает красить губы красной помадой: не такой, как когда-то — действительно красивой, но это, разумеется, ничего не меняет. Остается только ждать: когда-нибудь Дима поймет, он ведь ее ангел-хранитель, а пока этого не произошло, она готова любить и за двоих.

В феврале количество заказов резко увеличивается, а Дима неожиданно оказывается большим любителем раздавать всем прозвища и говорит, что для конспирации это порой необходимо. Правда, эти позывные приживаются далеко не за всеми, но после просмотра недавно вышедших «Голодных игр» парень уверяет, что Зоя похожа на Китнисс.⁵ Она сама вовсе так не считает, но предательница Люся вдруг говорит, что даже имя у нее созвучное: Зойка — сойка. Зое хочется вскипеть от ярости, но прозвище Пересмешница⁶ сразу же намертво прилипает к ней, и с этим уже ничего не поделать.

В июне Паша с Люсей притаскивают — в прямом смысле приносят на руках — странную девчонку со странным именем Джина. Больше всего удивляет то, что у нее есть собака, и Зоя думает о том, что в таких условиях это, должно быть, очень неудобно, но вскоре и сама привязывается к лохматому черному щенку.

История Джины, сбежавшей из дома, чем-то напоминает Зое ее саму: за исключением того, что ее даже не пытались искать. Новая соседка моментально вливается в компанию; не то чтобы они много общаются — Джина вообще не очень разговорчивая — но она чувствует в ней что-то близкое, даже родственное. Несмотря на то, что Джина старше ее на целый год, Зоя ощущает себя намного взрослее.

В последний день июня Тоха, которого черти носили непонятно где больше двух дней, заявляется в подвал с раной в боку и невесть откуда взявшейся черной флешкой: говорят, он свистнул ее у Елисеева — главного конкурента Жилинского, на которого они подрабатывают. В это время Зои нет дома: она торгует цветами — но в какой-то момент ей дозванивается Дима, и приходится спешно все бросать и стремглав мчаться домой. Как же хорошо, что на пятнадцатый день рождения ребята скинулись и подарили ей телефон.

Столько вооруженных людей сразу Зоя еще никогда не видела. Ей повезло, ведь и в их подвале хранилось немного огнестрельного, вот только все равно было очень страшно. Сначала потому, что без Димы, потом, когда он приехал — за него. Телефон надрывался навязчивой трелью и все никак не хотел униматься; отстреливаясь и попутно ища более-менее сносное укрытие, Зоя не глядя поднимает вызов.

— Ну что там у вас? — на том конце послышался обеспокоенный голос Джины.

Время было совсем неподходящим для светских бесед: пока телефон вываливался из рук, в Зою чуть не попали, но подхватить кнопочный аппарат на лету все-таки удалось.

— Приходи прямо сейчас, подстрахуешь, — отрывисто бросила она в надежде, что Джина где-то неподалеку.

Не успела она услышать ответ, как в трубке начались какие-то помехи, и следующие слова доносились уже сквозь них.

— Твою мать, я перезвоню, — выпалила Джина и сбросила вызов.

Зоя не услышала, что у нее произошло, но сейчас было не до того. К счастью, все обошлось, и никто из ребят не пострадал, но жилья у них больше не было. Коммуна распалась: никто не был готов к такому повороту событий, и, когда все стало гораздо серьезнее, народ просто разошелся кто куда. Грешным делом Зоя подумала, что Джина тоже решила смыться под шумок: в конце концов, ее даже судить было не за что, ведь эта девчонка была с ними едва ли месяц, но чувство горечи от ее ухода уже прочно обосновалось внутри.

Их пятерка уже была в пути — Дима вел, и Зоя даже не спрашивала, куда, — когда Джина позвонила снова. Не ей, тому же Диме: Зоин телефон, издав последний предсмертный писк, разрядился за пару пройденных дворов до того.

— Встретимся на Белорусском вокзале, — слышит она упавший, но такой родной мужской голос; теперь хотя бы понятно, куда они идут. — Дома больше нет.

Уже на следующий день Дима находит какой-то пустой дом в Заречье: скорее всего, ничей. Зоя визжит от радости, когда обнаруживает не только кухню, а еще и кое-какую посуду и даже примус, на котором будет очень удобно готовить: теперь остается только занять себе комнату. Кажется, здесь намного уютнее и лучше, чем было в подвале.

В тот же вечер они отмечают новоселье запеченной в золе картошкой и травяным чаем: не зря ведь Зоя почерпнула от бабушки-цветочницы столько знаний. Рассевшись вокруг костра, ребята поют под гитару, и даже Тоха, все еще еле живой, подпевает чуть ли не громче всех. Июль начинается хорошо.

На следующий день Зоя затевает генеральную уборку нового жилища, но Дима вместе с Джиной уматывает в интернет-кафе, чтобы раскрыть тайну содержимого украденной Тохой флешки: она уже успела принести достаточно проблем, чтобы просто пылиться в чьем-нибудь кармане. Зоя снова чувствует легкий укол ревности, но тотчас же понимает: нет, это не оно. Она знает, как смотрят на женщин, а потому может быть уверена, что эти двое — не больше, чем друзья.

Когда они возвращаются, Джина собирает всех на кухне и несет какую-то ересь про то, что на самом деле она — Снегирева. Эта фамилия Зое знакома: у Леонида Жилинского, который и снабжал их заказами, имелся партнер по бизнесу, Игорь Снегирев. В последнее время задания поступали не от самих боссов, а от Константина и Никиты, их сыновей. Зоя почти не удивляется: Камикадзе, как прозвал новенькую Дима, с самого начала была какой-то скрытной — но ее интересует совсем другой вопрос.

— Стой, Джи, притормози, — наверное, она умрет, если не спросит прямо сейчас. — То есть ты хочешь сказать, что лично знакома с Константином Жилинским?

— Да, — вздыхает та, — это и есть тот самый переучитель-недопарень, про которого я говорила, — теперь все становится гораздо интереснее.

— И ты — одна из наследников семьи Снегиревых?

Джина не отрицает, но уверяет ребят, что новая жизнь с ними ей нравится гораздо больше прежней. Зоя улыбается: все-таки они не ошиблись в этой девчонке. Несмотря на то, что Зоя младше, она чувствует к Джине какое-то материнское тепло, и боится ее потерять не меньше, чем кого-либо из уже давно знакомых членов их импровизированной семьи.

Несмотря на ворчание своего ангела, Зоя все еще иногда курит: когда выдыхаешь дым, думается легче. Особенно без сигарет никуда, когда внезапно приходится делиться накопленной за пятнадцать лет жизненной мудростью с совсем еще зеленой Джиной, которая окончательно запуталась в своих чувствах к молодому Жилинскому. Зоя очень хорошо ее понимает, хотя в том, что она любит Диму — а она действительно любила, в самом сильном и глубоком смысле этого слова, — не сомневалась ни разу за все время.

Долгие вечерние разговоры с Джиной уже становятся традицией, когда приходит время ехать на Тамань — тот самый рок-фестиваль. Зоя не хочет оставлять эту девчонку одну, но уже ничего не поделать, а когда они с Люсей возвращаются, то находят подругу совершенно разбитой. Настолько, что даже парни заметили, что что-то не так.

— Ну все понятно, — резюмирует Люся, выслушав суть проблемы. — Мы идем тусить.

Сборы в клуб приносят чувство легкой эйфории, и Зоя увлеченно красит девчонок собранной по общим запасам косметикой. Они выбирают самые красивые платья, какие только есть в секонд-хенде, и уверенной походкой вышагивают навстречу секьюрити: Люся уверяет, что это ее знакомый.

Если бы у подруги имелся здесь еще и знакомый бармен, то было бы еще чудеснее, но Люся мастерски кокетничает с парнем за стойкой, при этом не давая никаких обещаний, и несколько раз он наливает всему их трио бесплатно. Зоя вообще-то не пьет, но и безалкогольные коктейли и лимонады оказываются здесь очень вкусными.

Пока некурящая Люся заказывает новые напитки, Зоя идет получить новую порцию никотина: сейчас ей, кажется, нужно. Непонятно, зачем она берет с собой Джину, не выносящую табачный дым в принципе: может быть, потому, что она догадалась о ее чувствах к Диме. Зоя никому никогда не рассказывала, но Джина порой смотрела так, словно и без того всё знает.

Задушевного разговора не получается: как назло, именно сегодня и именно сюда приезжает Константин Жилинский, и Джина из кожи вон лезет, лишь бы тот ее не заметил. Когда Зоя начинает подозревать неладное, то не может найти никого из подруг и уже начинает волноваться, но тут со стороны курилки прямо на нее вылетает Камикадзе, растрепанная и встревоженная.

— Что такое? — она пытается понять, что произошло.

— Во-первых, это клуб моего брата. Во-вторых, я только что целовалась с Жилинским, в-третьих, здесь люди Елисеева, и с минуты на минуту начнется мясо, — на одном дыхании выкладывает Джина, но Зою, разумеется, по-настоящему интересует только один факт.

— Ты целовалась с Жилинским? — с восхищением спрашивает она, будучи в восторге от этой новости.

Правда, почти сразу же радость за одну подругу сменяется беспокойством за другую, и голос предательски дрожит, когда Зоя объясняет, что позвонить Люсе не получится: последний раз она заряжала телефон так давно, что батарейка уже давно села.

Люсю они все-таки находят, но за пару минут до этого начинается облава, и Зое страшно, до жути страшно: не боится она только с Димой, да и верит по-настоящему тоже, наверное, только ему. Поэтому когда Джина вдруг срывается с места, яростно проталкиваясь через напуганную орущую толпу, Зоя уже на грани истерики, хоть и старается держать себя в руках.

— Джи, что ты делаешь? Камикадзе! — кричит она, но подруга не слышит: она уже изо всех сил тащит Люсю к выходу.

Вокруг так много людей, что Зоя вообще ни черта не понимает, но, когда они втроем оказываются на улице, одергивает себя: только не паниковать. Сколько раз за пятнадцать лет она едва не погибла — пять, десять? По правде говоря, она сбилась со счета уже после третьего. Она ведь сильная и всегда знает, что делать: значит, и сейчас справится не хуже.

Когда уже вчетвером — вместе с ними Константин Жилинский — они убегают от вооруженных до зубов Елисеевских людей, Джина каким-то чудом взрывает машину, а Зоя убеждается в том, что она точно сумасшедшая. Дима говорил, да и она сама замечала, что Камикадзе зависима от адреналина, и под его воздействием способна на любые безумства. Зоя и не подозревала, что даже на такое, но в любом случае, в этот раз жизнью она обязана именно ей.

Кажется, самая главная опасность миновала, но теперь нужно срочно валить отсюда к чертовой матери, пока они не привлекли к себе ненужное внимание.

— Нам надо на другую улицу, — командует Зоя. Она же показывает водителю дорогу, когда они все вместе запрыгивают в такси.

На следующий день Джина уезжает вместе со своим Жилинским: Зоя знала, что так и произойдет, и была искренне рада за них. Вскоре их официально берут работать в «Вестерн Анлимитед Интернешнл», как называется бизнес-империя Снегиревых и Жилинских. Жилье тоже предоставляют, и ребята принимают решение разъехаться: Люся с Пашкой откалываются сразу, Тоха тоже решает жить отдельно. Зоя, хоть и вовсе не боится оставаться одна, врет напропалую, лишь бы не разлучаться с Димой, и только потом понимает: он и так не отпустил бы ее от себя. Он же Дима.

Несмотря на то, что ребята больше не живут большой дружной семьей, они видятся почти каждый день, и все складывается просто чудесно. В середине сентября Дима говорит, что подвернулось одно интересное и сложное задание, и Зоя даже не мечтает на него попасть, но парень предлагает сам, и ее счастью нет предела.

План сам по себе очень рискованный, и группа проводит дни и ночи за обсуждением деталей. Их четверо: помимо Зои и Димы, идут еще Джина — они так давно не виделись! — и ее двоюродная сестра Талина, которую Зоя с первых минут общения уже называет просто Талей. На сложность задачи ей, в общем-то, наплевать: рядом с ангелом-хранителем ничего не страшно.

Все срывается и летит к чертям в последний момент, когда ребята уже собираются уходить. Они уже в холле, когда обеспокоенный охранник, перепрыгивая через ступеньку, спускается на первый этаж и что-то бормочет на ухо своему боссу.

— Задержать их, — единственные слова, после которых начинается настоящий хаос.

Зоя не в курсе, что там думают Дима и Джина, когда подхватывают ее за руки с обеих сторон: она уже знает, что дом Елисеева сегодня покинут не все. Где-то в глубине еще мелькает надежда на спасение, но и она разбивается вдребезги, стоит Зое услышать первый выстрел. Она знает, что сейчас кто-то один должен прикрыть остальных, иначе их всех сейчас же перестреляют, как бездомных собак. Она знает, кто положит свою жизнь ради спасения команды: просто потому, что Дима — он ведь такой Дима.

Именно поэтому Зоя, не дожидаясь его действий, вырывается из крепкой хватки и бежит прямо на пули, закрывая его. Сразу же вслед за ней бросается Джина, и Зоя пытается показать ей, чтобы не лезла, но та выкрикивает такие страшные ругательства, что спорить бесполезно. Непонятно, услышав слова Джины или Зоины молитвы, Дима все-таки вытаскивает Талю наружу, и Пересмешница спокойна: самое главное она сделала.

Все происходит за несколько секунд, но из-за напряжения они кажутся целой вечностью. Зоя вымученно улыбается: получилось. Ее ангел-хранитель и по совместительству единственная, всепоглощающая любовь остался в живых.

***

Она не видит летящие в нее пули, но за мгновение перед тем, как одна из них прошьет ее грудь, чувствует, что это произойдет: все так, как и должно быть. Зоя по прозвищу Пересмешница умирает точно так же, как и жила: быстро, почти не больно. С улыбкой на совсем недавно повзрослевшем лице.

Когда-то давно, когда Зоя была совсем маленькой, папа рассказывал ей на ночь чудесные истории про ангелов-хранителей.

***

1 - Тульский Токарев — самозарядный пистолет, разработанный в 1930 году советским конструктором Федором Васильевичем Токаревым. Первый самозарядный пистолет советской разработки, принятый на вооружение в СССР.

2 - фильм 1997г., Россия

3 - фильм 2000г., Россия

4 - отрывок диалога из фильма «Брат-2»

5 - Китнисс Эвердин — персонаж трилогии книг Сьюзен Коллинз «Голодные игры» и одноименной кинотетралогии.

6 - прозвище Китнисс Эвердин

Спасибо за чтение

Вернуться к книге