Девочка, которая слишком сильно любила

Введение

Если ты держишь эту книгу в руках — значит, тебя что-то зацепило. Может быть, название. Может быть, обложка. А может быть, ты просто листала полку и вдруг увидела знакомое слово — «любила». Слишком сильно. Так, что это стало больше тебя.

Я не знаю, кто ты. Может быть, ты — девочка, которая сейчас влюблена и счастлива. Может быть, ты — та, кто только что столкнулась с первой болью. А может быть, ты — та, кто уже прошла через всё это и теперь хочет понять, что это было. Я не знаю. Но я знаю одно: если ты открыла эту книгу, значит, тебе не всё равно. Значит, ты хочешь понять, как это — любить так, что забываешь себя. И как это — вспомнить.

Эта книга — не выдумка. Это моя жизнь. Три года. С зимы 2023 до осени 2026. Больница, розовый зайчик, кулоны на руках, тайные встречи, деревня за 600 километров, Minecraft, двенашка, Saab, паузы, другие девочки, ночные звонки, сгенерированные фотографии, «хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай». Всё это было. Всё это — моё.

Я не буду рассказывать тебе, чем всё закончилось. Потому что это не важно. Важно то, как я шла к этому. Важно то, что я чувствовала. Важно то, что я прощала. И важно то, что в какой-то момент я перестала.

Я назвала эту книгу «Дневник девочки, которая слишком сильно любила». Потому что это правда. Я любила слишком сильно. Я любила так, что забывала о себе. Я любила так, что готова была терпеть всё: ложь, молчание, других девушек, ночные звонки бывшим, «полезные связи», «это сарказм», «я не понимаю своих мыслей». Я любила так, что думала: «Ну вот сейчас. Сейчас он поймёт. Сейчас он изменится». Он не изменился. Я изменилась.

Эта книга — не про него. Она про меня. Про то, как я училась выбирать себя. Про то, как я падала и поднималась. Про то, как я писала огромные сообщения, предлагала планы, ждала у телефона, извинялась за то, в чём не была виновата. Про то, как я однажды посмотрела на всё это — и поняла, что больше не могу.

Я не знаю, что ты найдёшь в этой книге. Может быть, узнаешь себя. Может быть, почувствуешь облегчение, что ты не одна. Может быть, заплачешь. Может быть, улыбнёшься. А может быть, закроешь её и скажешь: «Господи, какая же она была дура». Я не обижусь. Я и сама иногда так думаю.

Но я знаю одно: я не жалею. Ни о чём. Потому что эти три года — мои. Эта боль — моя. Этот опыт — мой. И эта книга — тоже моя. Я пишу её для себя. И для тебя. Для той девочки, которая, возможно, прямо сейчас сидит и смотрит на телефон, ждёт сообщения и думает: «Может быть, я слишком многого хочу? Может быть, я сама виновата? Может быть, надо просто потерпеть?»

Не надо. Не терпи. Ты заслуживаешь большего. Гораздо большего. И эта книга — доказательство.

Добро пожаловать в мою историю. Она начинается с зимы, с больницы, с мальчика, который попросил бутерброд и предложил паспорт в залог. С того дня, когда я сказала «да» — и не знала, что это «да» растянется на три года.

Если ты готова — переворачивай страницу. Я расскажу тебе всё. С самого начала.

Глава 1. Белая куртка

Зима в тот год выдалась злой. Не снежной, не волшебной, а именно злой — с колючим ветром, серым небом и ощущением, что мир за окном живёт своей жизнью, в которую меня не пускают. Снег падал редко, но каждый раз он казался каким-то неправильным: не мягким, не пушистым, а колким, будто мелко нарезанная бумага. Ветер гнал его по асфальту, и он шуршал под ногами прохожих, как чужие секреты. Я смотрела на это из окна и чувствовала, что зима — это не время года. Это состояние. И оно было у меня внутри.

Я лежала в больнице. И пора познакомиться: меня зовут Юля, и в тот момент мне казалось, что я знаю о боли всё. Но это была неправда. Настоящая боль ждала меня впереди. Я просто ещё не знала. Тогда, в той палате, я была уверена, что хуже уже не будет. Что самое страшное — это капельницы, анализы, больничная еда и невозможность выйти за пределы этого длинного, пахнущего хлоркой коридора. Я ошибалась. Но об этом позже. Сейчас — только зима, только окно, только я.

Палата была маленькой, с высоким потолком, выкрашенным в цвет старой сметаны, и с окном, которое выходило на улицу. Окно было моим единственным развлечением. Через него я видела людей. Они ходили, разговаривали, смеялись, курили, торопились куда-то. Они были свободны. А я — нет. Я лежала на кровати с металлическими прутьями, которые скрипели при каждом движении, и считала трещины на потолке. Их было семь. Потом восемь. Потом я сбивалась и начинала заново. Это было моё кино. Моя книга. Моя жизнь.

Со мной в палате лежала девочка. Назовём её Лерой. Она была из тех, кто не умеет сидеть на месте и страдает от скуки громче всех. Она постоянно что-то придумывала, кого-то звала, чем-то занималась. У неё были короткие волосы, которые она постоянно ерошила, и громкий смех, который заполнял всю палату, от пола до потолка. Она была старше меня на пару лет, но казалась ровесницей. Мы познакомились в первый же день — она просто села на мою кровать и спросила: «А ты чего тут?» Я ответила. Она кивнула и сказала: «Ну, значит, будем вместе скучать». И с этого момента мы скучали вместе. А потом — не только скучали.

Лера знала всех. У неё был телефон, который она прятала под подушкой, и она постоянно кому-то писала. Её друзья приходили к окну почти каждый день — или она их звала, или они сами. Я не вникала. Мне было всё равно. Я смотрела в потолок и считала трещины. Я не хотела ни с кем знакомиться. Я не хотела ни с кем общаться. Я знала, что через полтора года уеду из этого города. Я знала, что любые отношения здесь — это тупик. Я знала, что не хочу никаких знакомств. Никаких. Я была уверена в этом. Абсолютно.

У меня был план. В моей голове он был высечен, как на камне: окончить школу, поступить в университет в Питере, уехать. Начать новую жизнь. Без привязанностей. Без боли. Без людей, которые могут стать для меня слишком важными. Я не хотела сближаться ни с кем. Я не хотела, чтобы кто-то мог сделать мне больно. Я уже знала, что люди — это ненадёжно. Что они уходят. Что они не сдерживают обещаний. Я видела это дома, я видела это в школе, я видела это в своей семье. И я решила: всё, хватит. Больше никаких привязанностей. Только я. Только мои цели. Только моё будущее.

А потом они пришли.

Я услышала голоса. Громкие, весёлые, чужие. Я повернула голову к окну и увидела их. Троих или четверых парней. Они стояли на улице, под фонарём, и курили. Дым поднимался в морозный воздух и таял, как будто его и не было. Один из них был в белой куртке. Высокий, с сигаретой в руке. Он махал нам рукой и улыбался так, будто мы были старыми друзьями. У него были тёмные волосы, немного растрёпанные, и глаза, которые даже через стекло казались живыми. Слишком живыми. Такие глаза не могут врать. Или, наоборот, могут — но так, что ты этого не заметишь. Я ещё не знала, что это будет моя главная ошибка. Я просто смотрела.

Я смотрела на него и думала: «Господи, кто это?» Я никогда не думала, что мне может понравиться такой. Он курил. Он пил. Он был не сильно трезвый — это было видно по тому, как он стоял, как говорил, как смеялся слишком громко. Такие парни всегда меня отталкивали. Такие парни никогда не были в моём вкусе. Я всегда говорила: «Я никогда не буду с тем, кто курит. Я никогда не буду с тем, кто пьёт. Я никогда не буду с тем, кто старше меня». Я говорила это. Я была уверена. Я знала. И я смотрела на него. И не могла отвести взгляд. И ненавидела себя за это. И продолжала смотреть.

Но что-то в нём было. Что-то, что зацепило меня с первой секунды. Что-то, что поселилось у меня в душе ещё до того, как он сказал первое слово. Что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что я не хотела чувствовать. Но чувствовала. Смотрела в его глаза и чувствовала. Сама не веря себе. Сама не понимая, что происходит. Это было как удар. Как ток. Как что-то, что не спрашивает разрешения. Оно просто приходит. И остаётся. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только смотреть. И ждать. И бояться того, что будет дальше. И хотеть этого. Одновременно. И это — самое страшное. Потому что ты уже понимаешь: назад дороги нет. Даже если ты ещё не сделала ни шагу.

— Эй! — крикнул он. — У вас там еда есть?

Лера рассмеялась и открыла окно. В палату ворвался холодный воздух, смешанный с запахом сигарет и мороза. Я поёжилась. Но не отвернулась.

— Есть! А что?

— Бутерброд дадите?

— А что нам за это будет?

Он задумался на секунду. А потом полез в карман, достал паспорт и поднял его над головой, как флаг. Красная обложка, золотые буквы. Он держал его так, будто это было сокровище. Будто это было что-то, что могло что-то значить.

— Вот! Держите! В залог!

Я смотрела на него через стекло и не могла понять: он серьёзно? Он правда готов отдать паспорт за бутерброд? Он что, идиот? Или это шутка? Или он просто пьяный? Я не понимала. Я не понимала ничего. Но я уже улыбалась. Я уже смеялась. Я уже чувствовала, как что-то внутри меня тает. Что-то, что я так старательно замораживала. Что-то, что я так хотела сохранить. Оно таяло. И я не могла это остановить. И, честно говоря, я не уверена, что хотела.

Но Лера уже смеялась. И я — я тоже. Впервые за много дней. Впервые за целую вечность. Уголки моих губ дрогнули, и я почувствовала, как что-то внутри меня оживает. Что-то, что я уже почти похоронила. Это было странное чувство. Как будто я снова могу дышать. Как будто я снова живая. Как будто больница — это не приговор. А просто место. Просто комната. Просто окно. И за этим окном — кто-то, кто может заставить меня смеяться. Кто-то, кто может сделать так, что я забуду, где я. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Хотя бы на этот короткий, как выдох, момент.

Позже выяснится, что он даже не помнит этого. Ни паспорта, ни бутерброда. Потому что был пьян. Но я помню. Я помню всё. Я помню, как он держал этот паспорт. Как смотрел на меня. Как улыбался. Я помню даже, как дрожали его руки — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Я помню всё. И буду помнить. Даже когда захочу забыть. Особенно когда захочу забыть.

— Как тебя зовут? — спросил он. Первый. Не я. Он.

Я растерялась. Я не хотела знакомиться. Я не хотела ни с кем общаться. Я знала, что через полтора года уеду. Я знала, что не хочу никаких отношений. Я знала, что это плохо кончится. Я знала всё. И всё равно ответила. Потому что не ответить было невозможно. Потому что он смотрел на меня. Потому что он ждал. Потому что в его глазах было что-то, что я не могла проигнорировать. Даже если бы очень захотела.

— Юля, — сказала я.

— Юля, — повторил он. — Красивое имя.

И я почувствовала, как что-то внутри меня перевернулось. Что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что я не хотела чувствовать. Но чувствовала. Смотрела в его глаза и чувствовала. Сама не веря себе. Сама не понимая, что происходит. Я думала: «Это просто разговор. Это просто слова. Это ничего не значит». Но это уже значило. Всё уже значило. С первой секунды. С первого взгляда. С первого «Юля». Я просто ещё не знала. Или знала, но боялась признаться. Или призналась, но не до конца. Или до конца, но не вслух. Даже себе. Даже в мыслях. Даже в той тёмной, тихой комнате, где я оставалась одна со своими трещинами на потолке.

Я узнала, что он старше меня на шесть лет. Шесть лет. Это казалось пропастью. Это казалось невозможным. Я думала: «У нас ничего не может быть. Это слишком. Это несерьёзно. Это не для меня». Но я всё равно смотрела на него. Всё равно ждала. Всё равно чувствовала. И чем больше я говорила себе «нет», тем громче внутри звучало «да». Это было как с трещинами на потолке: я считала их, чтобы отвлечься, но они всё равно были там. Всегда. И я знала, что они никуда не денутся. Как и он. Как и это чувство. Как и всё, что должно было случиться.

Они приходили каждый день. Или почти каждый. Стояли под окнами, курили, шутили, смешили нас. Больница перестала быть больницей. Она стала местом, где я ждала. Ждала их шаги. Ждала его голос. Ждала, когда откроется окно и начнётся очередной маленький спектакль. Я ловила себя на том, что смотрю на часы. Что прислушиваюсь к звукам в коридоре. Что выглядываю в окно, даже когда никого нет. Я ждала. И ненавидела себя за это. И продолжала ждать. Это было сильнее меня. Это было больше меня. Это было что-то, что я не могла контролировать. И, наверное, впервые в жизни я не хотела контролировать. Я просто хотела, чтобы он приходил. Снова и снова. Чтобы окно открывалось. Чтобы голос звучал. Чтобы он был. Здесь. Рядом. Хотя бы через стекло. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы так.

Я не хотела признаваться себе, но я ждала именно его. Даню. Того, кто был в белой куртке. Того, кто отдал бы паспорт за бутерброд. Того, кто смотрел на меня так, будто я — что-то большее, чем просто девочка в палате. Я ждала его. И когда он приходил, я делала вид, что мне всё равно. Что я просто смотрю в окно. Что я просто слушаю. Что я просто здесь. Но он смотрел на меня. И я знала, что он видит. Что он понимает. Что он чувствует то же самое. Или мне так казалось. Или я хотела, чтобы так казалось. Или это было правдой. Я до сих пор не знаю. И, наверное, уже не узнаю.

Однажды Лера передала мне телефон. Открытый чат в Телеграме. Его сообщение.

— Это тебе, — сказала она. — Он скинул мне. Попросил показать.

Я взяла телефон. И прочитала. Стихи. Его стихи. Неровные, неидеальные, но живые. Про меня. Про мои глаза. Про то, как я смотрю в окно. Про то, что он видит меня даже через стекло. Про то, что он хочет быть рядом. Не через стекло. А по-настоящему. Я перечитала их раз пять. Потом ещё пять. Потом вернула телефон и лежала, глядя в потолок, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Я не знала, что делать с этим. Я не знала, что говорить. Я не знала, как реагировать. Я просто лежала. И чувствовала. И это было слишком. Слишком много. Слишком сильно. Слишком быстро. Но я не хотела, чтобы это заканчивалось. Я хотела, чтобы это продолжалось. Чтобы он писал ещё. Чтобы он говорил ещё. Чтобы он был ещё. И ещё. И ещё. Пока я не привыкну. Пока я не поверю. Пока я не перестану бояться. Пока я не сдамаюсь. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

Он просил у меня номер. Я отказала. Он просил снова. Я отказала. Он просил в третий раз. И я сдалась. Я сказала себе: «Это просто номер. Это ничего не значит. Это просто способ общаться. Это не отношения. Это не привязанность. Это просто…» Но я знала, что это не просто. Я знала, что это начало. Я знала, что я делаю ошибку. И всё равно сделала. Потому что не сделать было ещё большей ошибкой. Потому что я уже была в этом. По уши. По самые глаза. По самое сердце. И назад дороги не было. Даже если бы я очень захотела. Даже если бы я очень старалась. Даже если бы я бежала. Он бы всё равно догнал. Потому что он был быстрее. Потому что он был сильнее. Потому что он был… он. И это решало всё.

— Ладно, — сказала я. — Лера тебе скинет.

Он улыбнулся так, будто выиграл в лотерею. А я подумала: «Что я делаю? Зачем? Я же не хотела. Я же отказывала. Почему я сдалась?» Я знала почему. Потому что он был другим. Потому что он был настоящим. Потому что он пришёл к моему окну. И не ушёл. Даже когда я молчала. Даже когда я отказывала. Даже когда я делала вид, что мне всё равно. Он не ушёл. И это было самое важное. Важнее слов. Важнее стихов. Важнее всего. Он остался. И я осталась. И мы остались. Вместе. В этом странном, невозможном, неправильном месте. И это было начало. Начало чего-то, что я не могла назвать. Начало чего-то, что я не могла остановить. Начало чего-то, что изменило меня. Навсегда. Бесповоротно. До самого конца.

В ту ночь мы переписывались почти до утра. Он скидывал мне свои фотографии и спрашивал: «Какая лучше?» Я выбирала. Он смеялся. Я смеялась. И мне было хорошо. Так хорошо, как не было уже давно. Я забыла, что я в больнице. Что я больна. Что мне страшно. Я просто была. С ним. В телефоне. В переписке. В этом моменте. Я забыла про трещины на потолке. Про капельницы. Про больничную еду. Про всё. Было только его имя на экране. Только его сообщения. Только его голос в моей голове. Только он. И я. И это было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё. Всё, что мне было нужно. Всё, чего я хотела. Всё, о чём я боялась даже мечтать. И это случилось. Со мной. Здесь. Сейчас. В этой маленькой палате. С этим высоким потолком. С этими трещинами. С этим окном. С этой зимой. С этой болью. С этой любовью. Которая только начиналась. Которая уже начиналась. Которая никогда не заканчивалась. Даже когда закончилась. Даже когда я думала, что всё. Даже когда я хотела, чтобы всё. Она была. Она есть. Она будет. Всегда. Где-то там. Глубоко. Внутри. В том месте, где живут самые важные вещи. Самые настоящие. Самые мои.

Была ещё одна история. В соседней палате лежала девочка младше нас. Мы потом дадим ей прозвище — «половинчатая». Не со зла. Потому что у неё была проблема с лицом. И вот Даня с другом по приколу познакомились с ней. А она — она возомнила себя королевой. Начала выпендриваться и ходить с важным видом. Думать, что она его заинтересовала. Мы с Лерой смотрели на это и смеялись. А потом она начала раздражать. Приходила к нам в палату, садилась и сидела. Ждала их. И мы не могли её выгнать. Потому что она была младше. Потому что она была «половинчатая». Потому что мы были вежливыми. А она — она просто сидела. И ждала. Как и мы. Только мы ждали молча, а она — громко. Она говорила без умолку. Рассказывала про свою жизнь. Про свои проблемы. Про то, как она познакомилась с Даней. Как он ей понравился. Как она думает, что он к ней неравнодушен. Мы слушали. И молчали. Потому что не знали, что сказать. Потому что не хотели её обидеть. Потому что она была младше. И потому что мы знали: она ошибается. Он не был к ней неравнодушен. Он просто шутил. Просто играл. Просто был пьян. А она — она приняла это за чистую монету. И теперь сидела с нами. И ждала. И не понимала, что ждёт напрасно. Что он не придёт к ней. Что он придёт к нам. Ко мне. И это было жестоко. И я знала это. И всё равно ничего не говорила. Потому что не хотела делиться. Потому что хотела, чтобы он приходил только ко мне. Потому что была эгоисткой. Потому что была влюблена. Потому что это было сильнее меня. И я ненавидела себя за это. И ничего не меняла. И она продолжала сидеть. И ждать. И говорить. И не понимать. И это было ещё одной трещиной. Ещё одной частью этой странной, невозможной, неправильной истории. Которая только начиналась.

Эта больница изменила всё. Абсолютно всё. Я пришла туда одной девочкой. А вышла другой. Я не знала, что так бывает. Я не знала, что можно встретить человека, который перевернёт твой мир. Я не знала, что можно полюбить того, кто совсем не в твоём вкусе. Я не знала, что можно чувствовать такое. Я не знала, но я узнала. И это было самое важное. Самое страшное. Самое прекрасное. Самое моё. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что будут слёзы. Я не знала, что будут качели. Я не знала, что будут другие девочки. Я не знала, что будут слова «отъебись» и «я мёртв внутри к тебе». Я не знала, что буду плакать в ванной. Я не знала, что буду сидеть на таблетках. Я не знала, что буду бояться остаться одна. Но я знала одно: тогда, у окна, мне было хорошо. Тогда, у окна, я смеялась. Тогда, у окна, я была счастлива. И, наверное, именно за этим чувством я и держусь до сих пор. За этим коротким, как выдох, моментом. За этой белой курткой. За этим паспортом. За этим бутербродом. За этими стихами. За этим «Юля. Красивое имя». За всем этим. За всем, что было. За всем, что будет. За всем, что никогда не повторится. Но что всегда будет со мной. Где-то там. Внутри. В том месте, где живут самые важные вещи. Самые настоящие. Самые мои.

Глава 2. Первая встреча за пределами больницы

Меня выписали в середине декабря — кажется, четырнадцатого или пятнадцатого числа, точно уже и не вспомню. Дни в больнице сливались в один длинный, серый день, и я потеряла счёт времени. Но тот день, когда мне сказали «собирайся», я помню отчётливо. Помню, как медсестра сняла капельницу, как я впервые за две недели надела свою одежду — джинсы, свитер, куртку, — и почувствовала себя странно. Как будто это была не моя одежда. Как будто я была не я. Как будто всё это время я была кем-то другим, а теперь должна была вернуться к себе прежней. Но прежней меня уже не было. Прежняя я осталась где-то там, в палате, с трещинами на потолке и окном, которое выходило на улицу. А новая я стояла на крыльце больницы с сумкой в руке, вдыхая холодный зимний воздух, который казался мне чужим и непривычным после двухнедельного затворничества.

Воздух был острым. Он резал лёгкие, обжигал щёки, забирался под куртку ледяными пальцами. Но я дышала. Полной грудью. Впервые за много дней. И не могла надышаться. Я стояла на крыльце, смотрела на серое небо, на голые деревья, на редких прохожих, которые кутались в шарфы и торопились куда-то по своим делам, и чувствовала, что мир не изменился. Он остался таким же, каким был. Это я изменилась. Я уже не была той девочкой, которая зашла в эти двери две недели назад. Я была другой. Я была той, кто знает, что такое окно, за которым стоит кто-то, кто ждёт тебя. Кто-то, кто машет рукой. Кто-то, кто отдал бы паспорт за бутерброд. Кто-то, кто написал мне стихи. Кто-то, кто сказал: «Юля. Красивое имя». И это было самое важное. Важнее выписки. Важнее свободы. Важнее всего.

Мама пришла за мной — я увидела её ещё издалека, и от этого зрелища у меня внутри что-то сжалось. Она шла быстро, немного сутулясь от холода, в своей старой серой куртке, которую я помнила с детства. Она несла мне шапку, которую я забыла дома, и пакет с яблоками, потому что «в больнице плохо кормят». Она всегда так делала. Всегда думала о мелочах. Всегда заботилась. И я любила её за это. И ненавидела себя за то, что собиралась ей врать. Она подошла, обняла меня, и я почувствовала запах её духов — что-то тёплое, знакомое, домашнее. Запах детства. Запах безопасности. Запах той жизни, которую я уже начала предавать. Она спросила, как самочувствие, помогла взять сумку. Я отвечала односложно, улыбалась, кивала, а сама думала о нём. О том, что мы увидимся. О том, что теперь всё будет по-настоящему. Не через стекло, не через окно, не через телефон. Я ждала этого момента. Я боялась его. Я хотела его. И это желание было сильнее всего. Сильнее страха. Сильнее стыда. Сильнее голоса разума, который где-то глубоко внутри всё ещё пытался меня отговорить. Но я не слушала. Я уже не могла слушать. Я уже была не здесь. Я была там. С ним. В будущем. В том моменте, который ещё не наступил, но который я уже чувствовала каждой клеткой своего тела.

Она не знала ничего. Ни о нём, ни о голосах под окном, ни о стихах, ни о том, что я уже несколько дней переписывалась с мальчиком, который был старше меня на шесть лет и курил, пил и совсем не был похож на того, кого я могла бы выбрать. Она не знала, что я уже сказала «да». Что я уже была его. Что я уже не принадлежала себе. Я не сказала ей. Я не сказала никому. Это было моё. Только моё. Моя тайна. Моя любовь. Моя ошибка. Моя судьба. Я держала это внутри, как что-то драгоценное и опасное одновременно. Как стекло. Как огонь. Как что-то, что может согреть, а может обжечь. И я не хотела делиться. Не хотела, чтобы кто-то трогал это. Не хотела, чтобы кто-то говорил: «Ты сошла с ума» или «Это плохо кончится». Я и сама это знала. Но я не хотела слышать. Не хотела, чтобы кто-то разрушал то, что я только начала строить. Даже если это был дом на песке. Даже если это было на один день. Даже если это было неправдой. Это было моё. И я держалась за это. Как за спасательный круг. Как за что-то, что могло вытащить меня из той пустоты, в которой я жила до него. Из той серой, холодной зимы, которая была не только за окном, но и внутри меня. Он был моей весной. Моим солнцем. Моим теплом. И я не собиралась от этого отказываться. Никогда. Даже если бы мне пришлось врать всем. Даже если бы мне пришлось врать маме. Даже если бы мне пришлось врать себе. Я уже врала. И продолжала бы. Потому что это было сильнее меня. Потому что это было больше меня. Потому что это было всё, что у меня было. Всё, что я хотела. Всё, о чём я мечтала. И я не собиралась это терять. Ни за что. Никогда.

Мы встретились через день. Я помню, как тряслись руки, как я перебирала в голове, что сказать, как репетировала фразы. Я стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на себя, и не узнавала. Это была я? Эта девочка с горящими глазами, с румянцем на щеках, с улыбкой, которая не сходила с лица? Я не помнила, когда в последний раз так выглядела. Я не помнила, когда в последний раз так чувствовала. Я надела свою лучшую кофту — ту, которую берегла для особых случаев. Я расчесала волосы сто раз. Я проверила, как выгляжу, в зеркале, в телефоне, в отражении окна. Я не понимала, почему так волнуюсь — ведь мы знали друг друга. Мы переписывались ночами, он скидывал мне свои фотографии и спрашивал, какая лучше, я выбирала, он смеялся, я смеялась, и мне было хорошо, так хорошо, как не было уже давно. Но вживую всё было иначе. Вживую он был ещё выше, чем я представляла. Вживую его глаза смотрели на меня иначе. Вживую я чувствовала что-то, чего не чувствовала ни с кем и никогда.

Я вышла из дома, сказав маме, что иду гулять с собакой. Собака осталась дома. Я врала. Первый раз. Первый из сотни. Первый из тысячи. И это было легко. Легче, чем я думала. Потому что цель была важнее. Потому что он был важнее. Потому что я уже не могла остановиться. Я шла по улице, и снег скрипел под ногами, и мороз щипал щёки, и я улыбалась. Улыбалась небу, деревьям, прохожим. Улыбалась всему миру. Потому что мир вдруг стал другим. Не серым. Не холодным. А каким-то ярким, живым, настоящим. Как будто кто-то включил свет. Как будто кто-то нажал на кнопку. Как будто кто-то сказал: «Проснись». И я проснулась. Впервые за долгое время. Впервые за зиму. Впервые за всё.

Он пришёл в той же белой куртке, с сигаретой в руке. Я увидела его издалека и подумала: «Господи, кто это?» Я никогда не думала, что мне может понравиться такой. Он стоял у входа в парк, прислонившись к ограде, и курил. Дым поднимался в морозный воздух и таял. Он смотрел по сторонам, искал кого-то. Меня. И когда увидел, улыбнулся. И я поняла, что пропала. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. Это была та улыбка. Та самая. Которая заставляла меня забыть обо всём. Которая заставляла меня делать глупости. Которая заставляла меня врать маме. Которая заставляла меня стоять здесь, на морозе, и чувствовать, что я — самая счастливая девочка на свете. Потому что он смотрел на меня. Потому что он ждал меня. Потому что он улыбался мне. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.

Но что-то в нём было. Что-то, что зацепило меня с первой секунды. Что-то, что поселилось у меня в душе ещё до того, как он сказал первое слово. Что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что я не хотела чувствовать. Но чувствовала. Смотрела в его глаза и чувствовала. Сама не веря себе. Сама не понимая, что происходит. Это было как удар. Как ток. Как что-то, что не спрашивает разрешения. Оно просто приходит. И остаётся. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только смотреть. И ждать. И бояться того, что будет дальше. И хотеть этого. Одновременно. И это — самое страшное. Потому что ты уже понимаешь: назад дороги нет. Даже если ты ещё не сделала ни шагу. Даже если ты ещё стоишь на месте. Даже если ты ещё не сказала «да». Ты уже сказала. Внутри. Тихо. Без слов. Просто согласилась. И теперь оставалось только одно — идти вперёд. И я пошла. Буквально. Пошла к нему навстречу. И он пошёл ко мне. И мы встретились. Посреди улицы. Посреди зимы. Посреди жизни. И это было начало. Начало чего-то, что я не могла назвать. Начало чего-то, что я не могла остановить. Начало чего-то, что изменило меня. Навсегда.

Мы пошли гулять. Просто пошли. Без плана, без цели, без маршрута. Просто потому что хотелось быть рядом. И пока мы шли, он рассказывал мне свою историю. Не всю, конечно, но многое. Про детство, про семью, про то, как он оказался здесь, про то, что его ждёт в Питере — он должен был уехать туда работать, но остался. Остался ради меня. Я тогда ещё не знала, что это значит. Я тогда просто слушала его голос и чувствовала, как что-то внутри меня успокаивается, как будто я наконец-то нашла то место, где мне хорошо. Он говорил, а я смотрела на него и думала: «Как же так? Как же так вышло, что я стою здесь, рядом с ним, и слушаю его, и чувствую, что это правильно? Что это моё? Что это то, что должно было случиться?» Я не находила ответа. И не искала. Мне было достаточно того, что я чувствовала. Что я наконец-то была не одна. Что я наконец-то была с кем-то. С тем, кто мог меня понять. С тем, кто мог меня услышать. С тем, кто мог меня полюбить. Хотя бы на время. Хотя бы на этот момент. Хотя бы на эту прогулку. Хотя бы на эту зиму. Хотя бы на эту жизнь.

Я чувствовала что-то родное. Что-то, чего не чувствовала ни с кем и никогда. И это было странно, потому что мы знали друг друга всего несколько дней. Но это было. И я не хотела, чтобы это заканчивалось. Мы шли по парку, и снег падал на наши плечи, и он брал меня за руку, и я не сопротивлялась. Я не хотела сопротивляться. Я хотела, чтобы он держал меня за руку. Хотела, чтобы он не отпускал. Хотела, чтобы это длилось вечно. И он не отпускал. Он держал мою руку в своей, и его рука была тёплой, и я чувствовала, как тепло растекается по всему телу. Как будто я оттаяла. Как будто я ожила. Как будто я снова стала человеком. А не просто девочкой в палате, которая считала трещины на потолке и смотрела в окно. Я стала кем-то. Я стала его. Его девочкой. Его солнцем. Его счастьем. И это было самое важное. Важнее всего на свете. Важнее всего, что было раньше. Важнее всего, что будет потом. Это было сейчас. И сейчас было всё.

В тот день мы обменялись кулонами. Парными. У него было красное сердечко, у меня — чёрное. Мы решили, что это будет кулон дружбы. Просто дружбы. Потому что мы ещё не были вместе. Потому что мы ещё не сказали друг другу тех слов. Но мы оба знали, что это не просто дружба. Мы оба знали, что это что-то большее. Мы оба знали, но молчали. И в этом молчании было что-то очень нежное, очень хрупкое, очень наше. Мы стояли под фонарём, и он достал из кармана два кулона, и протянул мне один, и я взяла его, и наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовала ток. Настоящий. Как будто между нами что-то пробежало. Что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что я не хотела объяснять. Я просто взяла кулон и надела его на шею. И он сделал то же самое. И мы стояли и смотрели друг на друга, и молчали, и улыбались, и я знала, что он чувствует то же самое. Что он тоже понимает. Что это не просто дружба. Что это что-то большее. Что это любовь. Или начало любви. Или что-то, что станет любовью. И я не хотела, чтобы это заканчивалось. Я хотела, чтобы это длилось вечно. И оно длилось. В тот момент. В тот день. В ту зиму. В тот год. В той жизни. Которая была моей. Которая была нашей. Которая была всем.

Я ношу его до сих пор. Прямо сейчас, когда пишу эти строки, оно висит у меня на шее. Чёрное сердечко. Маленькое. Тяжёлое. Как память. Как обещание. Как напоминание о том, что когда-то мы были одним целым. Или думали, что были. Я не снимаю его. Даже когда больно. Даже когда хочется забыть. Даже когда кажется, что это уже не имеет значения. Оно всё ещё здесь. Со мной. Как и он. Где-то там. Внутри. В том месте, где живут самые важные вещи. Самые настоящие. Самые мои. И я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сниму ли я его когда-нибудь. Не знаю, захочу ли. Но пока — оно здесь. И я здесь. И мы здесь. Вместе. В этой памяти. В этом моменте. В этой любви. Которая была. Которая есть. Которая будет. Всегда. Даже когда закончится. Даже когда я перестану верить. Даже когда я перестану ждать. Она будет. Потому что она была. А то, что было, нельзя отменить. Нельзя стереть. Нельзя забыть. Можно только жить с этим. И я живу. С кулоном на шее. С памятью в сердце. С любовью в душе. С ним. Всегда с ним. Даже когда его нет. Даже когда он далеко. Даже когда он с другой. Он всё равно здесь. Со мной. В этом чёрном сердечке. В этой памяти. В этой любви. Которая никогда не закончится. Даже если закончится.

А ещё у нас были кулончики на руках. Магнитные. Они притягивались друг к другу. Как мы. Как будто нас что-то тянуло. Как будто мы были созданы, чтобы быть вместе. Я тогда верила в это. Я тогда думала, что это знак. Я тогда думала, что это навсегда. Мы носили их на запястьях, и когда подносили руки близко, они соединялись с тихим щелчком. И мы смеялись. И думали, что так будет всегда. Что мы всегда будем притягиваться. Что нас ничто не разлучит. Что мы — одно целое. Два кулона. Два сердца. Одна любовь. Одна судьба. Одна жизнь. Я верила в это. Правда верила. Каждой клеткой. Каждой мыслью. Каждым ударом сердца. Я верила, что мы — исключение. Что у нас всё будет по-другому. Что мы не станем теми, кто ссорится, кто изменяет, кто расстаётся. Мы были уверены, что мы — особенные. И, может быть, мы и были. Особенными. Но не в том смысле, в котором думали. Мы были особенными в своей боли. В своей любви. В своей неспособности отпустить. В своей готовности терпеть. В своей вере в то, что можно всё исправить. Что можно всё вернуть. Что можно всё начать заново. Мы были особенными в своей надежде. В своём упрямстве. В своём желании быть вместе. Даже когда всё против нас. Даже когда мы сами против себя. Даже когда уже нет сил. Мы всё равно держались. За кулоны. За руки. За память. За любовь. За что-то, что было сильнее нас. Сильнее всего. Сильнее даже самой смерти. И это было наше. Только наше. Никто не мог этого отнять. Никто не мог этого понять. Никто не мог этого разрушить. Кроме нас самих. И мы разрушили. Но это будет потом. А пока — были кулоны. И руки. И любовь. И мы. И всё было хорошо. И всё было правильно. И всё было нашим. И это было самое важное. Самое настоящее. Самое моё. Самое наше. Самое.

На третий день знакомства он подарил мне розу и зайчика. Не просто розу. Розу и мягкого зайчика. Милого, смешного, с длинными ушами и глупой мордочкой. Он протянул их мне, смущаясь, и сказал: «Будешь ли ты моим счастьем? Будешь ли ты моим солнцем?» Я смотрела на этого зайчика, на его глупую мордочку, на его длинные уши, и чувствовала, как внутри меня что-то тает. Что-то, что я так долго держала в себе. Что-то, что я боялась показать. Я сказала «да». 17 декабря 2023 года. Я сказала «да». И это было самое важное «да» в моей жизни. Потому что оно было не просто словом. Оно было обещанием. Оно было клятвой. Оно было всем. Я сказала «да» и отдала ему себя. Всю. Без остатка. Без условий. Без страха. Я отдала ему своё сердце, свою душу, свою любовь. И он взял. И я была счастлива. Потому что он взял. Потому что он хотел. Потому что он был рядом. И это было всё, что мне было нужно. Всё, чего я хотела. Всё, о чём я мечтала. И это случилось. Со мной. Здесь. Сейчас. В этой зиме. В этом городе. В этой жизни. С этим зайчиком. С этой розой. С этими словами. «Будешь ли ты моим счастьем?» Да. Да. Да. Тысячу раз да. Миллион раз да. Навсегда да. Я буду. Я твоя. Я с тобой. Всегда. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что нет сил. Я буду. Потому что я люблю. Потому что ты — моё счастье. Моё солнце. Моя жизнь. Моя любовь. Моё всё. И я не отдам тебя никому. Никогда. Даже если ты сам захочешь уйти. Я буду держать. Я буду бороться. Я буду ждать. Я буду верить. Я буду любить. Всегда. До конца. До последнего вздоха. До последней слезы. До последней мысли. До последнего удара сердца. Я буду. Потому что я обещала. Потому что я сказала «да». Потому что я твоя. Навсегда.

Но предложение встречаться он сделал не тогда. Он сделал его чуть позже. Он написал мне: «Ну что, солнце мое, маленькое! Ты готова разделить одно большое счастье на двоих?» И я ответила «да». Снова «да». Я говорила «да» ему снова и снова. И каждый раз это было искренне. Каждый раз это было по-настоящему. Каждый раз это было моё. Я говорила «да» и не думала о последствиях. Не думала о том, что будет через год. Через два. Через три. Не думала о других девочках. Не думала о боли. Не думала о слезах. Не думала ни о чём. Я просто говорила «да». Потому что любила. Потому что верила. Потому что хотела. И это было самое главное. Самое важное. Самое моё. И я не жалею. Ни о чём. Даже сейчас. Даже когда больно. Даже когда обидно. Даже когда хочется всё вернуть и всё изменить. Я не жалею. Потому что это было. Потому что это моё. Потому что это я. И я не откажусь от этого. Никогда. Даже если бы могла. Даже если бы захотела. Даже если бы попросила. Я бы всё равно сказала «да». Потому что это был он. Потому что это была я. Потому что это была любовь. Настоящая. Первая. Моя. И я буду помнить её всегда. Даже когда забуду всё остальное. Даже когда сотрутся лица. Даже когда исчезнут имена. Эта любовь останется. Где-то там. Глубоко. Внутри. В том месте, где живут самые важные вещи. Самые настоящие. Самые мои.

Тогда я ещё не сказала маме про него. Ничего. Ни слова. Я боялась. Я знала, что она не поймёт. Я знала, что она будет против. Я знала, что он старше меня на шесть лет, и для неё это было недопустимо. Поэтому я молчала. И мы продолжали встречаться в тайне. Предлог был простой — гулять с собакой. Я говорила маме, что иду гулять с собакой, и шла к нему. Собака оставалась дома, но мама не проверяла. Она доверяла мне. А я врала. Каждый день. Каждую минуту. Я говорила: «Я на репетиции». И шла к нему. Я говорила: «Я у подруги». И шла к нему. Я говорила: «Я скоро приду». И приходила поздно. Я врала. И мне было стыдно. И мне было страшно. Но я не могла иначе. Потому что он был моим. Потому что я любила. Потому что я не хотела терять. И я не теряла. Пока. Но это было только начало. Только первый шаг. Только первая ложь. А дальше их будет больше. Много больше. Целая жизнь из лжи. Целая зима из обмана. Целая любовь из тайн. И я буду врать. Буду врать всем. Маме. Сестре. Друзьям. Себе. И каждый раз это будет легко. Потому что цель будет важнее. Потому что он будет важнее. Потому что любовь будет важнее. И я буду врать. И буду любить. И буду жить. В этой лжи. В этой любви. В этой жизни. Которая была моей. Которая была нашей. Которая была всем.

Мы виделись буквально на пять минут, на десять, на пятнадцать. Просто чтобы побыть вдвоём. Просто чтобы почувствовать друг друга. Просто чтобы не сойти с ума. Мы стояли в подъезде, или за углом дома, или в парке, где нас никто не видел. Мы держались за руки. Мы целовались. Мы говорили о будущем. О том, как будем жить вместе. О том, как он переедет ко мне. О том, как мы будем счастливы. Мы строили планы. Мы мечтали. Мы верили. И нам казалось, что это навсегда. Что мы — исключение. Что у нас всё будет по-другому. Что мы не станем теми, кто ссорится, кто изменяет, кто расстаётся. Мы были уверены, что мы — особенные. И, может быть, мы и были. Особенными. Но не в том смысле, в котором думали. Мы были особенными в своей боли. В своей любви. В своей неспособности отпустить. В своей готовности терпеть. В своей вере в то, что можно всё исправить. Что можно всё вернуть. Что можно всё начать заново. Мы были особенными в своей надежде. В своём упрямстве. В своём желании быть вместе. Даже когда всё против нас. Даже когда мы сами против себя. Даже когда уже нет сил. Мы всё равно держались. За руки. За кулоны. За память. За любовь. За что-то, что было сильнее нас. Сильнее всего. Сильнее даже самой смерти. И это было наше. Только наше. Никто не мог этого отнять. Никто не мог этого понять. Никто не мог этого разрушить. Кроме нас самих. И мы разрушили. Но это будет потом. А пока — были пять минут. Десять. Пятнадцать. И это было счастье. Настоящее. Наше. Моё. И я не хотела ничего другого. Только это. Только его. Только нас. Только эту зиму. Только эту любовь. Только эту жизнь. Которая была моей. Которая была нашей. Которая была всем.

Я помню, как мы гуляли. Помню, как он обнимал меня. Помню, как я чувствовала его тепло. Помню, как я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье. Вот любовь. Вот моё». Мы ходили по улицам. Смеялись. Говорили обо всём. Молчали. Держались за руки. Смотрели на звёзды. И нам казалось, что это навсегда. Что мы — исключение. Что у нас всё будет по-другому. Что мы не станем теми, кто ссорится, кто изменяет, кто расстаётся. Мы были уверены, что мы — особенные. И, может быть, мы и были. Особенными. Но не в том смысле, в котором думали. Мы были особенными в своей боли. В своей любви. В своей неспособности отпустить. В своей готовности терпеть. В своей вере в то, что можно всё исправить. Что можно всё вернуть. Что можно всё начать заново. Мы были особенными в своей надежде. В своём упрямстве. В своём желании быть вместе. Даже когда всё против нас. Даже когда мы сами против себя. Даже когда уже нет сил. Мы всё равно держались. За руки. За кулоны. За память. За любовь. За что-то, что было сильнее нас. Сильнее всего. Сильнее даже самой смерти. И это было наше. Только наше. Никто не мог этого отнять. Никто не мог этого понять. Никто не мог этого разрушить. Кроме нас самих. И мы разрушили. Но это будет потом. А пока — была зима. Была роза и зайчик. Было «будешь ли ты моим солнцем?». Было «да». Было 17 декабря 2023 года. Было счастье. Было тепло. Было «навсегда». И я верила в это. Верила каждым кусочком себя. Верила, что мы справимся. Что мы сможем. Что наша любовь сильнее всего.

Приближался его день рождения. И приближалась наша первая проблема. Первая серьёзная. Та, с которой мы столкнёмся. Но это будет уже другая глава. Другая история. Другая боль. А пока — была зима. Была роза и зайчик. Было «будешь ли ты моим солнцем?». Было «да». Было 17 декабря 2023 года. Было счастье. Было тепло. Было «навсегда». И я верила в это. Верила каждым кусочком себя. Верила, что мы справимся. Что мы сможем. Что наша любовь сильнее всего. Я верила. Правда верила. И, может быть, именно эта вера и была самым важным. Самым настоящим. Самым моим. Потому что без неё не было бы ничего. Ни любви. Ни боли. Ни истории. Ни книги. Ни меня. Той меня, которая пишет эти строки. Той меня, которая всё ещё любит. Той меня, которая всё ещё помнит. Той меня, которая всё ещё верит. В то, что где-то там, в глубине всего этого, было что-то настоящее. Что-то, что стоило всех слёз. Всех бессонных ночей. Всех прощений. Всего. И я найду это. Когда-нибудь. Обязательно найду. Потому что я заслуживаю. Потому что я — Юля. Потому что я слишком сильно любила. Но я всё ещё здесь. И я всё ещё верю. В любовь. В счастье. В то, что всё будет хорошо. Когда-нибудь. Обязательно. Я верю.

Глава 3. Закрой глаза

Я не умела целоваться.

В свои шестнадцать лет — не умела. И это было не просто неумение, это была настоящая фобия, которая сковывала меня изнутри, стоило только подумать о том, что кто-то может захотеть меня поцеловать. Я стеснялась этого до дрожи в коленях, до холодного пота на ладонях, до глухого, панического стука сердца где-то в горле.

Когда Лера, моя соседка по палате, рассказывала мне про своих парней, про то, как они целуются, где это происходит, как долго это длится, какие ощущения при этом возникают, — я слушала и кивала. Я делала вид, что понимаю, о чём она говорит. Я поддакивала, вставляла какие-то незначительные фразы, улыбалась в нужных местах. А на самом деле я не понимала. Совсем. Я чувствовала себя чужестранкой в мире, где все вокруг уже давно знают какой-то важный язык, а мне этот язык не даётся.

Я боялась. Я боялась, что когда-нибудь это случится, и я не буду знать, что делать. Куда деть руки? Куда наклонить голову? Как дышать? Нужно ли закрывать глаза или можно смотреть? А если я случайно стукнусь с ним зубами? А если ему не понравится, как пахнет моя кожа, или как я двигаюсь, или как я дышу? Я думала, что это как в кино — красиво, легко, само собой разумеется. Там герои всегда знают, куда деть руки, они всегда идеально наклоняют голову, они всегда выглядят безупречно. Но я не была героиней кино. Я была обычной девочкой, которая только что вышла из больницы, которая ничего не знала о настоящей жизни и которая панически боялась опозориться перед мальчиком, который был старше её на целых шесть лет.

Шесть лет. Для меня это была целая пропасть. Он уже знал жизнь, он уже умел всё на свете, а я... я боялась даже просто смотреть ему в глаза, когда он говорил что-то серьёзное.

Мы гуляли за моим домом. Это было через несколько дней после того, как он подарил мне того самого зайчика и сказал, что я его солнце. Дни летели стремительно, как будто кто-то нажал на перемотку. Я жила от встречи до встречи, считая часы, минуты и секунды. На улице было холодно, но это был не тот злой, колючий холод, как в те зимние дни, когда я лежала в больнице и считала трещины на потолке. Это был другой холод — мягкий, почти нежный, с лёгким морозцем, который щипал щёки, заставлял дышать глубже и румянил лица. Воздух был свежим, как будто его только что вынули из морозильной камеры. Мы ходили по узкой тропинке между домами, где горели тусклые, желтоватые фонари и лежал нетронутый снег. Он был белым, пушистым, чистым, и мне казалось, что мы идём по какой-то другой планете, где нет никого, кроме нас двоих.

Я помню, как скрипели мои ботинки. Этот звук — скрип-скрип-скрип — отдавался в тишине двора, как метроном, отсчитывающий время. Помню, как он крепко держал меня за руку. Его ладонь была большой, тёплой, немного шершавой. Моя рука утопала в его руке, как в гнезде. Помню, как мне было тепло, несмотря на зиму. Тепло не снаружи, а изнутри. Казалось, что внутри меня разожгли маленький костёр, и он согревал меня изнутри, не давая замёрзнуть.

Я не думала, что это случится в тот вечер. Я вообще не думала, что это случится так скоро. В моей голове это должно было случиться где-то там, в далёком будущем, когда я стану смелее, когда я прочитаю достаточно книг и посмотрю достаточно фильмов, чтобы понять, как это делается. Но жизнь не спрашивает, готова ты или нет. Жизнь просто ставит тебя перед фактом.

Мы просто гуляли. Он что-то рассказывал — кажется, про свою работу, про какие-то забавные случаи, которые там происходили. Я слушала его голос, этот низкий, немного хрипловатый тембр, и смеялась. Мне было так легко с ним. Я забыла про все свои страхи. Я забыла про то, что я не умею. Я просто была счастлива. В какой-то момент он замолчал. Мы шли молча, и это молчание не было неловким. Оно было тёплым, как плед, которым ты укрываешься в зимний вечер.

И вдруг он остановился.

Просто остановился посреди тропинки. Я сделала ещё полшага, остановилась, потому что его рука не отпустила мою, и обернулась к нему. Он стоял передо мной, и снег медленно падал на его плечи, на его тёмные волосы. Лицо у него было серьёзным. Не злым, нет. Просто очень сосредоточенным. Он смотрел на меня так, что я замерла. Мой смех застрял где-то в горле. Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз.

— Закрой глаза, — сказал он.

Голос у него был тихим, но в этой тишине он прозвучал как гром.

И я поняла. В ту же секунду. Мгновенно. Я поняла всё по его взгляду, по тому, как он стоял, по тому, как он держал меня за руку. Я поняла, что он хочет меня поцеловать. И я испугалась.

Паника накрыла меня с головой, как тёмная волна. Не потому что я не хотела. Я хотела. Я хотела этого так сильно, что у меня перехватывало дыхание. Но я не знала, как. Я боялась, что сделаю что-то не так. Что будет неловко. Что это будет неуклюже. Что он поймёт, что я никогда этого не делала. Что он подумает, что я какая-то неправильная. Что я слишком маленькая для него. Что он разочаруется. Что он уйдёт.

Я стояла и смотрела на него, и в голове у меня проносились тысячи мыслей, и ни одна из них не была спокойной. Я думала о том, как выглядят мои губы. Не обветрились ли они. Не слишком ли холодные у меня руки. Не слишком ли громко бьётся моё сердце — наверное, он слышит, как оно стучит, как сумасшедшее. Я думала о том, что сейчас всё испорчу.

— Закрой глаза, — повторил он.

На этот раз его голос был чуть мягче. Он не торопил меня. Он просто просил.

— Я… — начала я. Мой голос дрогнул. Я сглотнула, чтобы смочить пересохшее горло. — Я не знаю, как.

Это было самое честное признание, которое я когда-либо делала. Я чувствовала, как краска стыда заливает моё лицо, шею, уши. Мне казалось, что от меня сейчас пойдёт пар, как от чайника. Я готова была провалиться сквозь землю, сквозь этот снег, сквозь весь мир. Вот и всё. Вот и наступил тот самый момент, когда он всё понял. Понял, что я — просто глупая, неопытная девочка, которая ничего не умеет.

Но он не засмеялся. Он не сказал ничего обидного. Он улыбнулся.

Не насмешливо. Не снисходительно. В его улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как мои плечи немного опускаются, а напряжение уходит из тела.

— Просто закрой глаза, — сказал он. — Доверься мне.

Доверься мне.

Я смотрела в его глаза и видела там что-то такое, чему не могла не верить. В них отражались огни фонарей, падающий снег и я. Только я. В этот момент весь мир для него перестал существовать. Был только я.

И я закрыла.

Медленно. Медленно, как будто шагнула в темноту. Как будто прыгнула с обрыва. Как будто отдала ему что-то, что уже не могла забрать обратно. В темноте за закрытыми веками все мои чувства обострились до предела. Я слышала, как скрипит снег под его ботинками, как ветер шуршит в ветвях деревьев, как бьётся моё собственное сердце. Я чувствовала запах мороза, запах его куртки — табака и какого-то древесного парфюма. И я ждала.

Время растянулось в бесконечность. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я почувствовала его приближение. Я почувствовала тепло его дыхания на своих губах за секунду до прикосновения. И эта секунда была самой долгой в моей жизни.

А потом его губы коснулись моих.

И мир исчез.

Просто исчез. Не стало ни холодного воздуха, ни фонарей, ни скрипа снега под ногами, ни серых стен панельных домов. Всё это испарилось, растворилось, перестало иметь значение. Был только он. Его губы. Его дыхание. Его руки, которые мягко легли мне на талию, притягивая ближе. Я почувствовала, как его пальцы сжимают ткань моей куртки, и я поддалась. Я сделала шаг вперёд, сокращая последнее расстояние между нами. Я не думала. Я не анализировала. Я просто была. С ним. В этом моменте. В этом поцелуе.

Я никогда не думала, что целоваться может быть настолько приятно.

Мне говорили. Лера говорила. Кто-то ещё говорил. Но я не верила. Я думала, что это всё преувеличение. Что это красиво только в книгах и фильмах, где всё идеально отрепетировано и снято на камеру. В реальной жизни, думала я, это наверное просто прикосновение губ, ничего особенного. Может быть, даже немного мокро и неудобно.

Но это была правда. Всё было правдой. И даже больше.

Я чувствовала сладкий вкус его губ. Не знаю, чем это было — может, он что-то пил до этого, может, просто мороз делал своё дело, может, это был вкус его кожи, — но это было сладко. Так сладко, что я не хотела останавливаться. Я хотела, чтобы это длилось вечно. Чтобы этот момент никогда не заканчивался. Чтобы я осталась здесь, на этой тропинке, под этим тусклым фонарём, в его руках, навсегда. Я хотела забыть обо всём на свете. О больнице. О трещинах на потолке. О страхе. О будущем. Обо всём, что было не им.

Он целовал меня мягко, но уверенно. Он взял всё под свой контроль. Я не думала о том, куда деть руки — он сам взял мои руки и положил их себе на шею, и я почувствовала, как мои пальцы касаются его волос на затылке. Я не думала о том, как дышать — я просто дышала им. Я вдыхала его воздух, и он вдыхал мой. Мы дышали друг другом. Я не думала о том, правильно ли я делаю — я просто делала. И это было правильно. Это было идеально. Это было наше.

Я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, сжимая меня всё крепче. Я чувствовала, как моё сердце бьётся уже не в груди, а где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Я чувствовала, как мои колени становятся ватными, и я бы, наверное, упала, если бы он меня не держал. Он был моей опорой. Моим якорем. Моим миром.

Я помню, как он на секунду отстранился.

Я открыла глаза. Мне потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд. Он смотрел на меня. Его глаза блестели. На губах играла улыбка.

— Ну как? — спросил он. Голос его был хриплым.

— Я… — я не знала, что сказать. Все слова, которые я знала, все красивые фразы, которые я читала в книгах, — всё это вылетело из головы. Я стояла перед ним, как дурочка, с горящими щеками и сбитым дыханием. — Я не знала, что так бывает.

Он засмеялся. Тихо. Мягко. Этот смех был похож на тёплый ветер, который обдувает тебя жарким летом.

И снова поцеловал меня.

И я снова закрыла глаза. И снова мир исчез. И снова был только он.

Мы стояли там, наверное, целую вечность. Или несколько минут. Я не знаю. Время перестало существовать. Это было странное чувство, как будто мы выпали из реальности. Был только он. Только его губы. Только его тепло. Только этот сладкий вкус, который я до сих пор помню на своих губах, спустя годы, спустя всю боль. Я думала, что это иллюзия. Что так не бывает. Что мне просто кажется. Что это сон, и я вот-вот проснусь в своей палате с трещинами на потолке. Но нет. Это было по-настоящему. Это было моё. Это было наше.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, я не могла смотреть ему в глаза. Мне было стыдно. Стыдно за то, что я так долго не решалась. Стыдно за то, что не умела. Стыдно за то, что покраснела, как дура, и не могу вымолвить ни слова. Мне казалось, что я выгляжу ужасно. Мне казалось, что он сейчас скажет что-то вроде: «Ну, бывало и лучше».

Но он взял меня за руку. Поднял мою ладонь, прижал к своей груди, туда, где билось его сердце. Оно билось быстро. Так же быстро, как моё. И я поняла, что я не одна. Что он тоже чувствует. Что он тоже не остался равнодушным.

— Ты самая лучшая, — сказал он. — И ты моя.

И я поверила. Каждому слову. Каждому звуку. Каждому вздоху. Я поверила. Я отдала ему свою веру без остатка, как до этого отдала свои губы.

Потом мы пошли дальше.

Мы шли по той же тропинке, мимо тех же домов, под теми же фонарями. Он что-то говорил, я что-то отвечала. Как будто ничего не произошло. Как будто всё было как всегда. Но это было не так. Всё было по-другому.

Я чувствовала, что что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что уже не вернуть. Что-то, что стало частью меня навсегда. Как будто внутри меня открылась какая-то дверь, и я уже не могла её закрыть. Я стала другой. Я стала той, кто умеет целоваться. Той, кого целуют. Той, кто любит.

Я помню, как я пришла домой.

Как открыла дверь своим ключом, как старалась не шуметь, чтобы не разбудить маму. Как сняла куртку, шапку, ботинки. Как прошла в свою комнату. Как закрылась в ней.

Я села на кровать.

В комнате было темно. Только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, отбрасывая на стены причудливые тени. Я сидела в этой полутьме и не могла пошевелиться. Я всё ещё чувствовала его руки на своей талии. Всё ещё чувствовала его губы на своих губах.

Я подняла руку и медленно, почти благоговейно коснулась своих губ кончиками пальцев. Они всё ещё горели. Они всё ещё помнили его. Я чувствовала этот сладкий вкус. Я чувствовала его тепло.

И я улыбнулась.

Сама себе. В темноте. Одна. Но счастливая. Так счастлива, как не была уже давно. Может быть, никогда.

Я не умела целоваться. Но он научил меня.

И это был лучший урок в моей жизни. Урок, после которого я забыла, что такое страх. Урок, который показал мне, что можно чувствовать себя живой. Урок, который открыл во мне что-то новое, что-то, о чём я даже не подозревала.

Я не знала тогда, что за этот урок мне придётся заплатить самую высокую цену. Что за эти несколько минут сладкого вкуса его губ я буду расплачиваться слезами, бессонными ночами, разбитым сердцем и долгими годами попыток собрать себя заново по кусочкам. Я не знала, что этот поцелуй — это не начало счастливой сказки, а начало долгого, мучительного пути.

Но в ту ночь я об этом не думала.

В ту ночь я просто сидела на кровати, касалась своих губ и улыбалась. Я была счастлива. Я была влюблена. Я была его. И это было всё, что имело значение. Всё, что было важно. Всё, что было.

Я заснула в ту ночь с улыбкой на лице. И мне снился снег, фонари и он. Тот, кто сказал мне: «Закрой глаза. Доверься мне». Тот, кому я доверилась. Тот, кто научил меня целоваться.

Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что будут ссоры, недомолвки, другие девушки, боль. Я не знала, что этот сладкий вкус на моих губах станет горьким. Я не знала, что тот, кому я доверилась в ту зимнюю ночь, станет тем, кто причинит мне самую сильную боль в моей жизни.

Я просто была счастлива.

И, наверное, это самое главное. Потому что то, что было, — было. И это нельзя отменить. Нельзя стереть. Нельзя забыть. Можно только жить с этим. С памятью о том, как всё начиналось. С памятью о первом поцелуе. С памятью о том, как я стояла на заснеженной тропинке, закрыв глаза, и доверилась ему. Полностью. Без остатка. Навсегда.

Глава 4. Слайм

Это случилось из-за слайма.

До сих пор, спустя годы, когда я вспоминаю тот вечер, я не могу до конца поверить, что всё началось именно с этого. С обычной липкой игрушки, которую моя младшая сестра не захотела мне отдать. С куска цветной, тягучей слизи в пластиковой баночке. Как такая абсолютная, смехотворная, бытовая глупость могла привести к такому тектоническому взрыву, который перевернул всё с ног на голову? Как что-то настолько незначительное могло стать той самой последней каплей, которая переполнила чашу терпения моей семьи и заставила меня впервые в жизни по-настоящему, до ледяного пота, до тошноты, испугаться, что я могу потерять его навсегда?

В тот вечер я впервые осознала, что моя тайна — это не только моя ноша. Это бомба замедленного действия, заложенная под фундаментом нашего дома. И эта бомба наконец рванула.

Мы с сестрой поссорились. Сейчас, спустя годы, я уже не помню точной причины той ссоры. Кажется, я взяла её слайм без разрешения, или она взяла мой, или он порвался, или мы просто не поделили место у зеркала в ванной. Это было что-то настолько мелкое, что обычно забывается через пять минут, стирается из памяти, как случайный след на песке. Но в тот вечер всё пошло не так. Это была не просто ссора. Это был идеальный шторм.

Внутри нас обеих копилось напряжение. У меня — от постоянной лжи. От необходимости каждый день, каждую минуту врать маме, что я иду на репетицию, когда на самом деле я бежала к нему, чувствуя себя шпионкой в собственном доме. Я жила в постоянном стрессе. Я вздрагивала от каждого звонка, от каждого вопроса родителей. Я проверяла телефон по сто раз на дню, прятала его под подушку, стирала сообщения. Я жила в двух мирах: в мире, где я была примерной дочерью, и в мире, где я была его солнцем, его девочкой. И эти два мира не должны были пересекаться.

У сестры тоже копилось напряжение. Она была младше меня, но ей приходилось нести на своих плечах груз моего обмана. Она прикрывала меня. Она врала родителям вместе со мной. Она говорила, что я была дома, когда я была с ним. Она говорила, что мы вместе делали уроки, когда я смотрела на его фотографии. Это было нечестно по отношению к ней. Я знала это. И она знала это. И в тот вечер, когда мы сцепились из-за этой дурацкой игрушки, её терпение просто лопнуло.

Разозлившись, она выпалила то, что, наверное, держала в себе уже давно. То, что я так боялась услышать. То, что должно было рано или поздно случиться.

Она сказала родителям. Всё. Одним предложением. Она сказала им, что мы с ним не расстались. Что мы всё это время были вместе. Что она прикрывала нас. Что я врала. Что я ходила не на репетиции. Что я ходила к нему.

Я помню тот вечер так, как будто это было вчера. Помню, как время вдруг замедлилось, как в плохом кино. Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и слышала, как из гостиной доносится её голос. Я слышала, как она говорит родителям правду. И в этот момент я поняла, что всё кончено.

Мама вошла в мою комнату, и по её лицу я сразу поняла, что случилось что-то непоправимое. Она не кричала. Она не размахивала руками. Она просто открыла дверь, вошла и тихо прикрыла её за собой. И от этой тишины мне стало страшнее, чем от любого крика. Я сидела на кровати с телефоном в руках, где было открыто наше с ним сообщение, и судорожно сбросила экран. Но она всё видела. Она видела всё.

Она села на край моей кровати. Матрас прогнулся под её весом. Я почувствовала запах её духов — что-то тёплое, знакомое, домашнее. Запах детства. Запах безопасности. Запах той жизни, которую я предала. Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, и сказала:

— Юль, нам надо поговорить.

И я поняла. Я поняла всё. Я поняла, что это конец. Что сейчас будет. Что сейчас всё рухнет. Я помню, как я села на кровать, как тряслись руки, как я не могла дышать, как я ждала взрыва, который должен был последовать за этими словами. Я смотрела на неё, и во мне всё сжималось в тугой, ледяной комок. Я чувствовала, как паника поднимается откуда-то из желудка, сжимает горло, перекрывает кислород.

— Это правда? — спросила мама, и её голос был ровным, но я чувствовала, что за этой ровностью скрывается что-то страшное. Что-то такое, что я никогда раньше не видела в своей маме, которая всегда была для меня самым добрым и самым понимающим человеком на свете. — Ты всё это время общалась с ним? Врала нам? Ходила к нему, пока мы думали, что ты на репетициях?

— Мам, — начала я, но голос у меня сорвался. Я не смогла продолжить, потому что слёзы уже текли по щекам, горячие, обжигающие. Я не знала, что сказать. Как оправдаться. Как объяснить то, что нельзя было объяснить. Потому что я действительно врала. Я действительно ходила к нему. Я действительно предала их доверие. И я знала это. И я ненавидела себя за это. Но я не могла иначе. Потому что он был моим. Потому что я любила. Потому что я не хотела терять.

— Как ты могла? — продолжала мама, и в её голосе теперь слышалась боль. Не гнев, не ярость, а именно боль. И эта боль ранила меня сильнее любого крика. — Мы же просили тебя. Мы же говорили тебе, что он старше. Что это несерьёзно. Что ты ещё маленькая. Почему ты не послушала? Почему ты врала? Почему ты не сказала нам правду?

— Потому что я знала, что вы запретите! — ответила я. Голос мой дрожал, но я говорила правду. Самую горькую и самую честную правду, которую я могла сказать в тот момент. — Потому что я знала, что вы не поймёте. Потому что я люблю его, мам. Я правда люблю его. И я не хотела терять.

Мама замолчала. Она смотрела на меня, и я видела, как в её глазах что-то меняется. Как гнев уступает место чему-то другому. Чему-то более сложному, что я не могла тогда понять, но что сейчас, спустя годы, я понимаю гораздо лучше. Это была не просто злость. Это была боль матери. Боль матери, которая боялась за свою дочь. Которая хотела её защитить, но не знала как. И которая в тот момент чувствовала себя абсолютно беспомощной перед той силой, которую она не могла контролировать.

— Ты понимаешь, что мы не можем это так оставить? — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что нам придётся что-то решать? Что это не может продолжаться вот так? Что это не игрушки, Юля. Это твоя жизнь.

— Что вы хотите сделать? — спросила я. Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Потому что я не знала, что они могут сделать. И я боялась, что они сделают что-то с ним. Что-то такое, что уже нельзя будет исправить. Я не могла этого допустить.

— Мы решим, — сказала мама. — Мы всё решим. Но пока ты будешь дома. И ты не будешь с ним видеться. Ты поняла меня?

— Нет, — сказала я.

Это было первое «нет», которое я сказала своей маме. Первое настоящее «нет». Не каприз, не истерика, не детское упрямство. Это «нет» исходило из чего-то глубокого. Из самого центра меня. Из того места, где жила моя любовь к нему.

— Я не могу без него, — сказала я. — Я не хочу без него. Я не буду без него.

Мама встала и вышла из комнаты. Она просто закрыла за собой дверь, и я осталась одна. На кровати. С мокрым от слёз лицом. Я чувствовала, как всё, что я так долго строила, рушится на глазах. Я не знала, что делать. Не знала, как жить. Не знала, как дышать. Я просто лежала и плакала. Плакала, плакала, плакала, пока слёзы не закончились. Пока не осталась только тупая, ноющая пустота в груди. И тогда я поняла, что должна бороться. Что я не могу просто сдаться. Что я должна что-то сделать, чтобы сохранить то, что было для меня важнее всего на свете.

Со мной не разговаривали целую неделю.

И это была самая долгая неделя в моей жизни. Каждый день я просыпалась в доме, где меня любили, но где мне не говорили ни слова. Я видела маму на кухне. Она варила кофе, мыла посуду, смотрела в окно. Я видела папу в гостиной. Он читал газету, смотрел телевизор, чинил что-то. И все они молчали. Это молчание было тяжелее любых слов. Оно давило на меня. Оно сжимало меня. Оно не давало мне дышать. Я сидела в своей комнате, обнимала колени и плакала. Тихо. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не видел.

Дом стал для меня тюрьмой. Каждый скрип половиц, каждый звук шагов за дверью заставлял меня вздрагивать. Я чувствовала себя призраком в собственной квартире. Я ходила по стенам, стараясь не попадаться никому на глаза. Я ела в своей комнате. Я не выходила в гостиную. Я боялась их взглядов. Боялась увидеть в них разочарование. Боялась, что они снова начнут говорить со мной об этом. И в то же время я так хотела, чтобы они заговорили. Чтобы крикнули на меня. Чтобы выплеснули всё, что накопилось. Потому что это молчание было хуже любого крика. Оно было как вакуум. Как чёрная дыра, которая засасывала меня изнутри.

Я писала ему. Ночью, когда все засыпали. Я писала ему, что происходит. Он отвечал. Он поддерживал меня. Он говорил, что всё будет хорошо. Что мы справимся. И я верила. Потому что мне нужно было верить. Потому что без этой веры я бы сошла с ума в этом ледяном молчании. Его сообщения были моим спасательным кругом. Моим кислородом. Моим светом в конце туннеля. Я читала их и плакала. Я писала ему и улыбалась. Я жила от сообщения до сообщения. От ночи до ночи. От одного момента связи с ним до другого. И это было единственное, что давало мне силы вставать по утрам и продолжать этот спектакль с молчанием.

В какой-то момент, наверное, на пятый или шестой день этого ада, я поняла, что больше не могу так. Что я должна что-то сделать. Что я должна поговорить с мамой. Я не могла больше сидеть и ждать, пока они что-то решат. Я не могла позволить им решать мою судьбу без меня. Я должна была бороться. Я должна была объяснить. Я должна была показать им, что это не блажь. Что это не подростковый бунт. Что это любовь. Настоящая.

Я вышла из комнаты. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле. Я нашла её на кухне. Она стояла у окна, спиной ко мне, и пила чай. За окном было серо и пасмурно. Я сказала:

— Мам. Давай я тебе всё расскажу. Про него. Что тебе нужно знать.

Она повернулась ко мне. В её глазах я увидела усталость. Но также и что-то другое. Что-то похожее на надежду. И я поняла, что у меня есть шанс. Что я могу всё исправить. Что я могу всё объяснить. И я начала говорить.

Я рассказала ей всё. С самого начала. Как мы познакомились в больнице. Как он стоял под окном в белой куртке. Как он передавал стихи. Как я отказала ему трижды. Как он подарил мне розу и зайчика. Как сказал: «Будешь ли ты моим солнцем?» Как я сказала «да». Как мы гуляли. Как мы прятались. Как я врала. Как я боялась. Как я люблю. Я говорила и говорила. Слёзы текли по моим щекам, но я не останавливалась. Потому что я знала, что если я сейчас остановлюсь, то уже никогда не смогу продолжить. Я говорила, пока не сказала всё, что было у меня на душе. Пока не выложила всё, что так долго носила в себе. Я говорила о том, как он изменил мою жизнь. Как он научил меня смеяться. Как он научил меня целоваться. Как он стал для меня всем.

Мама слушала. Она не перебивала. Она не кричала. Она просто слушала. И я видела, как её лицо меняется. Как что-то в ней смягчается. Как она начинает понимать, что я не просто капризничаю. Что я не просто делаю что-то назло. Что я действительно люблю. Что это не игра, а нечто гораздо более серьёзное. И когда я закончила, она молчала долго. Очень долго. Я слышала, как тикают часы на стене. Я слышала, как шумит вода в кране у соседей. Я слышала, как бьётся моё сердце. И я ждала. Ждала её слова. Ждала её приговора.

А потом она сказала:

— Хорошо. Давай договоримся. Ты будешь говорить мне, когда идёшь с ним. Куда и во сколько. Ты не будешь врать. Ты будешь честной. Это моё условие. Если ты согласна — я не буду против. Если нет — я не знаю, что мы будем делать.

И я согласилась. Конечно, я согласилась. Потому что это был шанс. Потому что это был компромисс. Потому что это было лучше, чем ничего. И я была готова на всё, чтобы сохранить то, что у меня было. Чтобы не потерять его. Чтобы не потерять нас.

В тот момент я почувствовала такое облегчение, что у меня подкосились ноги. Я бросилась к ней, обняла её, заплакала ей в плечо. И она обняла меня в ответ. Она гладила меня по голове, как в детстве, и шептала: «Ну всё, всё, успокойся. Мы что-нибудь придумаем». И в этот момент я поняла, что мама меня действительно любит. Что она не хочет мне зла. Что она просто боится за меня. И я поклялась себе, что больше никогда не буду ей врать. Что я буду честной. Что я не подведу её доверие.

После этого всё продолжилось. Так же хорошо, как и раньше. Может быть, даже лучше. Потому что теперь это было не в тайне. Теперь это было с разрешения. С договорённости. С честности. И хотя иногда было странно, когда я говорила маме, что иду к нему, и видела, как она смотрит на меня с тревогой и надеждой одновременно, это было лучше, чем врать. Чем прятаться. Чем бояться. И я была счастлива. И он был счастлив. И мы были вместе. По-настоящему. Открыто.

Я чувствовала себя так, будто вышла из тёмной комнаты на свет. Будто сбросила с себя тяжёлый рюкзак, который таскала на плечах. Я могла дышать. Я могла смеяться. Я могла жить. И это было самое главное.

Приближалось лето. Наше первое лето вместе. И я ждала его с нетерпением. Потому что я знала, что это будет особенное время. Что мы будем вместе каждый день. Что мы будем гулять, смеяться, любить. И ничто нас не остановит. Но я тогда ещё не знала, что меня ждёт. Что мне нужно будет уехать в деревню за шестьсот километров на три месяца. И что эти три месяца станут испытанием, которое мы должны будем пройти вместе. И я не знала, справимся ли мы. Но я верила, что справимся. Потому что мы сильные. Потому что мы вместе. И потому что наша любовь сильнее расстояния.

Но это будет уже другая глава. Другая история. Другая боль. А пока — мы были вместе. Мы были счастливы. Мы были честными. И это было главное.

Глава 5. 600 километров

Лето началось с маминого страха.

Я до сих пор помню этот разговор на кухне, помню каждую деталь, каждую мелочь, как будто это было вчера, а не много лет назад. За окном уже пахло теплом, на подоконнике цвела герань, а на плите тихо пыхтел чайник. Мама сидела напротив меня с чашкой чая в руках. Она обхватила её двумя ладонями, как будто пыталась согреться, хотя в квартире было тепло. Она смотрела на меня тем самым взглядом, в котором смешались тревога, любовь и что-то похожее на отчаяние. Взглядом человека, который понимает, что его ребенок вырос, но всё ещё пытается удержать его на берегу. Я знала, что она хочет сказать что-то важное. Что-то такое, что изменит мои планы и перевернет всё с ног на голову. И я ждала, затаив дыхание, чувствуя, как внутри меня всё сжимается в тугой узел, потому что я уже догадывалась, о чём пойдёт речь.

— Юля, — начала она, и голос у неё был мягким, но настойчивым, как у человека, который принял решение и не собирается его менять, как бы больно это ни было для нас обеих. — Я думаю, тебе стоит поехать на лето в деревню. К бабушке.

— В деревню? — переспросила я, хотя прекрасно расслышала каждое слово. Мне просто нужно было время, чтобы осознать то, что она сказала. Потому что деревня означала три месяца без него. Три месяца без встреч, без прогулок, без объятий, без всего того, что стало для меня воздухом, без которого я не могла дышать. — На всё лето?

— Да, на всё лето, — подтвердила мама, и в её голосе послышалась та твёрдость, которая появлялась у неё всегда, когда она была уверена в своей правоте. — Я не могу оставить тебя здесь. Вы будете гулять каждый день. Я не могу за вами уследить. Я не могу гарантировать, что ничего не случится. Ты понимаешь, о чём я?

Я понимала. Конечно, я понимала. Она боялась, что я забеременею. Она боялась, что мы с Даней останемся наедине слишком надолго. Она боялась того, что может произойти между двумя молодыми людьми, которые любят друг друга, которым никто не мешает и у которых гормоны бьют ключом. И я не могла её винить. Потому что я знала, что она права. Знала, что это действительно могло случиться. Знала, что мы действительно были слишком близки, чтобы контролировать себя. Знала, что её страх был не капризом, не желанием меня контролировать, а заботой. Пусть и выраженной в такой форме, которая ранила меня в самое сердце, вырывала из рук то, что я только-только начала удерживать.

— Мам, но я не хочу уезжать, — сказала я, и в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать. Я сжимала край стола так, что костяшки пальцев побелели. — Я не хочу быть без него. Я не хочу терять всё лето. Мы только начали быть вместе по-настоящему. Ты же сама разрешила. Ты же сама сказала, что мы договорились.

— Я разрешила видеться, — ответила мама, и в её голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор даётся ей не легче, чем мне. Что она тоже не спит ночами, думая об этом. — Я не разрешала жить вместе. Я не разрешала проводить всё лето вдвоём. Юля, я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Но я также хочу, чтобы ты была в безопасности. И я не могу обеспечить эту безопасность, если ты останешься здесь. Ты ещё ребёнок, Юля. Хоть ты и считаешь себя взрослой.

Я молчала. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня всё сжимается от боли. Потому что я знала, что она права. Что это не каприз. Что это не желание меня контролировать. Что это страх, который живёт в каждой матери. И я не могла бороться с этим страхом, потому что он был искренним. Потому что я сама, наверное, на её месте поступила бы так же.

— Хорошо, — сказала я наконец.

Это слово далось мне так тяжело, как будто я вырывала его из самой глубины своей души, из самого сердца, обрывая куски плоти. — Я поеду.

Мы уехали в начале июня.

Я помню, как я сидела в машине и смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи. Город заканчивался, начинались бесконечные поля, леса, деревни. Я смотрела на всё это, и с каждой минутой расстояние между мной и ним увеличивалось. Я физически чувствовала, как что-то внутри меня сжимается от тоски, которая была сильнее всего, что я испытывала раньше. Шестьсот километров. Это было много. Это было слишком много. Это было расстояние, которое разделяло меня и его, и я не знала, как я буду без него. Как я буду дышать без него. Как я буду жить без него. Я смотрела на дорогу, на мелькающие столбы, на убегающий назад горизонт, и мне казалось, что я еду в ссылку. Что меня увозят от него насильно, отрывают от моего сердца, оставляя его там, в городе, одного.

Деревня была маленькой, тихой, с домами, утопающими в зелени, с огородами, с курами, которые бегали по двору, с бабушкой, которая встретила нас с пирогами и объятиями. Там пахло полынью, свежим сеном и парным молоком. Там были звёзды, которые светили так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Там было всё, что нужно для счастья. Кроме него. И там не было связи. Это стало для меня самым большим испытанием. Я знала, что интернета здесь не будет. Знала, что связь будет ловиться плохо. Знала, что мы не сможем переписываться так, как привыкли. Но я не знала, насколько это будет тяжело.

Первые дни были адом. Настоящим, кромешным адом для моего влюбленного сердца. Я ходила по двору, держа телефон в руке, как утопающий держит спасательный круг. Я искала место, где ловила бы сеть. Я поднимала руку вверх, как будто это могло помочь, как будто антенна в телефоне могла почувствовать мою отчаянную мольбу. Я забиралась на чердак, я выходила за ворота, я стояла под палящим солнцем, не двигаясь, боясь спугнуть это невидимое, нестабильное соединение. Я смотрела на экран, который оставался пустым, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я не могла написать ему. Не могла услышать его голос. Не могла узнать, как он, что делает, думает ли он обо мне, скучает ли он так же сильно, как я. Или, может быть, он уже забыл меня? Может быть, он уже нашёл кого-то другого? Может быть, расстояние медленно, но верно разрушает то, что мы строили?

А потом мы нашли способ. WhatsApp.

Иногда, когда связь была достаточно хорошей — а это случалось чаще всего поздно вечером или на рассвете, когда все нормальные люди спали, — я могла отправить ему сообщение. И он отвечал. Эти редкие сообщения были для меня как глоток воздуха для человека, который тонет. Я ждала их с нетерпением. Я проверяла телефон каждые несколько минут. Я молилась, чтобы сеть появилась, чтобы я могла услышать его, чтобы он напомнил мне, что он всё ещё там. Что он всё ещё мой.

Я помню, как я сидела на крыльце, укутавшись в плед, потому что ночи в деревне были холодными, и смотрела на телефон. Секунда. Две. Три. Загорается экран. «Даня печатает...». И я чувствовала, как сердце подпрыгивает в груди, как весь мир вокруг замирает, и остаётся только этот экран, только это сообщение, только он.

А потом, ближе к концу августа, сделали Wi-Fi.

Я помню, как я стояла во дворе с телефоном в руке, и смотрела на экран, на котором наконец-то появились заветные полоски. И я чувствовала, как внутри меня что-то взрывается от радости. Я сразу же написала ему. И он ответил. И мы созвонились. И я услышала его голос. Этот низкий, немного хрипловатый голос, который я так любила.

Это было так, как будто я вернулась домой после долгого, изнурительного путешествия. Как будто я вынырнула из глубокой воды и наконец-то смогла вдохнуть полной грудью.

— Привет, солнце, — сказал он, и от звука его голоса у меня внутри всё перевернулось.

Я почувствовала, как слёзы текут по щекам. Но это были слёзы счастья, а не боли.

— Я так скучал, — сказал он.

— Я тоже, — ответила я, и голос у меня дрожал, но я улыбалась. Потому что я слышала его. Потому что он был рядом. Потому что расстояние больше не имело значения. Потому что мы снова были вместе. Пусть и через экран. Пусть и через километры. Но вместе. — Я так сильно скучала.

Мы начали играть в Minecraft.

Это была его идея. Я сначала не поняла, зачем нам это. В моей голове это не укладывалось: мы так далеко друг от друга, мы так соскучились, а он предлагает какую-то игру? Но потом, когда мы начали строить первый дом, когда я посадила первый цветок, когда он построил загон для своей собаки, я поняла. Это не просто игра. Это способ быть вместе. Это способ создать что-то общее. Что-то наше. Что-то, что принадлежит только нам. Что-то, что никто не может у нас отнять.

Я помню, как мы строили.

Я помню, как я сажала цветы. Целые поля цветов, потому что мне нравилось смотреть, как они растут, как они цветут, как они становятся частью нашего мира. Нашего маленького мира, который мы создавали вместе. Это был наш дом. Наш сад. Наша жизнь, которую мы лепили из квадратных блоков, потому что реальная жизнь была слишком далеко и слишком жестокой.

Я помню, как он строил загон для своей собаки и прятал её. Он прятал её в самом дальнем углу, закрывал блоками, строил вокруг неё стены. И я смеялась и говорила, что не трону его собаку. Но он всё равно прятал. И это было так мило. Так по-детски. Так по-нашему. Что я не могла на него злиться.

— Ты опять убил моего котика! — кричала я в телефон, и он смеялся.

Я смеялась тоже, хотя мне было обидно. Потому что я привязалась к этому котику. Потому что он был моим. Потому что я его приручила. Потому что он был частью нашего мира.

— Прости, прости, — говорил он, и в его голосе слышалась улыбка. — Я не специально. Он сам под руку попался. Я рубил дерево, а он выбежал.

— Сам он попался! — возмущалась я. — Ты его специально убил! Я знаю! Ты просто завидуешь, что мой котик красивее твоей собаки!

— Клянусь, не специально, — оправдывался он, и я слышала, как он улыбается. И от этой улыбки мне становилось тепло. Обида уходила. И я снова сажала цветы. И мы снова строили. И снова смеялись. И снова были вместе.

Мы играли днями и ночами. Мы строили дома, целые города, целые миры, которые принадлежали только нам. Мы болтали по телефону, и я слышала его голос, и мне казалось, что он рядом. Что он здесь. Что расстояние — это просто иллюзия. Что мы вместе. По-настоящему вместе. И что ничто не может нас разлучить.

Иногда у нас возникали недопонимания.

Пару раз мы поссорились. И я помню, как я сидела на крыльце бабушкиного дома, смотрела на звёзды и плакала. Потому что мне казалось, что всё рушится. Что мы не справляемся. Что расстояние побеждает. Что он там, в городе, живёт своей жизнью, а я здесь, в деревне, просто жду его сообщений, как собака ждёт хозяина. Что я для него — просто удобная девочка, которая всегда на связи, которая всегда ответит, которая всегда простит.

Я плакала и смотрела на телефон, и ждала, что он напишет. Что он извинится. Что он скажет, что любит меня. И он писал. И мы мирились. И всё возвращалось на свои места. И я снова была счастлива. И снова верила, что мы справимся. Что мы сильные. Что мы вместе.

Ночами мы иногда просто лежали с включёнными телефонами. Он у себя в комнате, я у себя. И мы молчали. Просто слушали дыхание друг друга. Это было самое интимное, что могло быть на расстоянии. Слушать, как он дышит. Знать, что он рядом. Пусть и через экран. Пусть и через шестьсот километров. Но рядом.

Лето закончилось.

Я вернулась. И снова всё наладилось. Мы снова были вместе. Снова гуляли. Снова смеялись. Снова держались за руки. Я смотрела на него и думала, что мы прошли это испытание. Что мы справились. Что теперь нам ничего не страшно. Что мы можем всё. Что мы вместе. И что так будет всегда.

Я обнимала его и чувствовала запах его куртки, запах табака и мороза, и мне казалось, что я вернулась домой. Что я наконец-то там, где должна быть. В его руках.

Но я тогда ещё не знала, что впереди нас ждут новые испытания. Новые боли. Новые слёзы. Я тогда ещё не знала, что расстояние — это не самое страшное, что может случиться с двумя людьми, которые любят друг друга.

Самое страшное — это когда он рядом, но его нет. Когда он с тобой, но в телефоне. Когда он говорит «люблю», но смотрит на другую. Когда ты держишь его за руку, но чувствуешь, что он уже где-то там, в другом мире, с другими людьми.

Но тогда я этого не знала.

Тогда я просто была счастлива. Тогда я просто верила, что мы справимся. Тогда я просто любила.

Я верила, что лето, проведенное в разлуке, сделало нас сильнее. Что мы прошли проверку расстоянием и теперь нам ничего не страшно. Что мы доказали друг другу и всему миру, что наша любовь сильнее километров.

Я ошибалась.

Но об этом будет уже другая глава. Другая история. Другая боль. А пока — был сентябрь. Было возвращение. Были его руки. Было «я скучал». Было счастье. И я держалась за это счастье. Держалась изо всех сил. Держалась так, как будто от этого зависела моя жизнь. Потому что, наверное, так оно и было.

Глава 6. Алмазная мозаика

После лета я пошла в одиннадцатый класс.

Это был тот самый год, когда всё должно было измениться. Выпускной класс. Время, когда ты должен повзрослеть, определиться с будущим, выбрать университет, понять, чего ты хочешь от этой жизни. Все вокруг только об этом и говорили: «Куда поступаешь?», «Готовишься к ЕГЭ?», «Какие планы?». А я в тот момент хотела только одного. Быть с ним. И это желание было настолько сильным, настолько всепоглощающим, что всё остальное казалось неважным. Второстепенным. Не стоящим внимания. Потому что он был центром моего мира. Я не представляла, как можно жить иначе. Как можно дышать без него. Как можно думать о будущем, если в этом будущем не было его.

Первое сентября мы фотографировались.

Я помню то утро до мельчайших подробностей. Помню, как волновалась, как крутилась перед зеркалом, поправляя белый воротничок школьной формы, как собирала букет. Мне хотелось выглядеть идеально. Не для школы. Не для одноклассников. Для него. Я знала, что он придёт. Он обещал. И он пришёл. Стоял у ворот школы, немного в стороне от шумной толпы первоклашек с их огромными бантами и взволнованных родителей. Он был в своей белой куртке, с сигаретой в руке, и смотрел только на меня.

Когда я вышла, он улыбнулся. И я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Мы фотографировались. Классно. Красиво. Счастливо. Я стояла рядом с ним, он обнимал меня за плечи, и я чувствовала его тепло даже сквозь ткань куртки. Я улыбалась так искренне, так широко, что у меня болели щёки. И я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье. Вот любовь. Вот моё».

Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что эти фотографии я потом удалю. Что я буду сидеть ночью, листать галерею в телефоне, смотреть на его улыбку, на свои счастливые глаза, и плакать, пока не закончатся слёзы. Что я буду вспоминать тот день, тот момент, ту улыбку, и мне будет физически больно от того, что это никогда не вернётся. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Год начался хорошо.

Были, конечно, мелкие ссоры. Ну а у кого их не бывает? Мы ссорились из-за глупостей. Из-за того, что он долго не отвечал на сообщения. Из-за того, что я слишком сильно переживала по пустякам. Из-за того, что он хотел побыть один, а я хотела быть рядом. Поссорились. Помирились. Всё как у всех. Всё нормально. Всё хорошо. Тогда я ещё думала, что так будет всегда. Что ссоры — это просто часть отношений. Что главное — это умение мириться. Что мы справимся с любыми трудностями, потому что мы любим друг друга.

А потом была наша первая поездка в Питер. Вместе. Осенью.

Мы поехали в мой любимый город. С любимым человеком. Это было невероятно. Я помню, как мы вышли из поезда на Московском вокзале. Был серый, немного промозглый осенний день. Пахло мокрым асфальтом и кофе. Питер встретил нас ветром, который дул с Невы, и серым небом. Но мне он казался самым красивым городом на земле. Потому что мы были там вместе.

Мы гуляли по Невскому проспекту. Держались за руки. Я показывала ему свои любимые места. Мы смотрели на разводные мосты — правда, не ночью, а днём, но это было неважно. Мы пили кофе в маленькой уютной кофейне на набережной, смотрели на воду, на проплывающие мимо кораблики, на чаек, которые кричали над каналом. Мы смеялись. Фотографировались. Обнимались. Целовались под дождём.

Это было счастье. Настоящее. Большое. Моё. Я смотрела на него, на его профиль, на то, как он щурится от ветра, и думала, что нет на свете человека красивее и роднее. Что я готова идти с ним на край света. Что Питер — это теперь не просто мой любимый город. Это город, в котором я была счастлива с ним. Город, который навсегда останется в моей памяти. Город, в который я потом буду приезжать одна и плакать, вспоминая ту осень.

Потом был Новый год. Наш первый Новый год.

Мы провели его у меня дома. С моими родителями. Это было удивительно. Он был в моём доме. С моей семьёй. За одним столом. И никто не ругался. Никто не запрещал. Никто не был против. Это было принятие. Это было доверие. Это было что-то новое. И это было хорошо.

Я помню, как мы готовились к этому Новому году. Помню, как я выбирала платье. Помню, как я волновалась, как я хотела, чтобы всё было идеально, потому что это был первый Новый год, который он проводил с моей семьёй. Я понимала, что это важно. Что это шаг. Что это что-то значимое, что-то такое, что останется в памяти навсегда. Я помню, как мама готовила — её фирменный оливье, селёдку под шубой, запекала курицу с яблоками. Весь дом пах мандаринами, ёлкой и корицей. Как папа накрывал на стол, доставал парадные тарелки, которые мы доставали только по большим праздникам. И я чувствовала, что всё правильно. Что всё так, как должно быть. Что это и есть счастье.

Он пришёл с подарками. Огромный пакет, перевязанный красной лентой. Для мамы, для папы. И для меня. Он был вежливым. Внимательным. Он улыбался. Он шутил. Он вёл себя так, как будто всегда был частью нашей семьи. Как будто он был здесь всегда. Как будто это было его место. Я смотрела на него и думала: «Господи, спасибо. Спасибо за то, что он у меня есть».

— Спасибо, что пригласили, — сказал он моей маме, и в его голосе было столько искренности, что я видела, как мама тает. Она улыбалась ему, и я понимала, что он ей нравится. Что она приняла его. Что она поверила в него. — У вас очень уютно. По-настоящему.

— Спасибо, что пришёл, — ответила мама, и я видела, что она говорит это искренне. Что она действительно рада его видеть. Что она даёт ему шанс. Что она доверяет мне.

Мы сели за стол. Я помню, как он улыбался. Помню, как мама смотрела на нас. Как папа разливал шампанское взрослым и наливал лимонад мне. Как за окном падал снег. Как пахла ёлка. Как было тепло и уютно.

А потом случилось то, что до сих пор вспоминается мне с улыбкой. С той самой тёплой, немного неловкой улыбкой, которая появляется на лице, когда вспоминаешь что-то очень личное, очень настоящее, очень своё. Я немного перепила. Совсем чуть-чуть. Мне казалось, что это взрослая жизнь, что я уже большая, что можно. Но этого хватило, чтобы мои руки перестали слушаться, чтобы мои движения стали немного неуклюжими, чтобы я начала хихикать над всем подряд и чтобы вилка, которую я держала в руке, вдруг выскользнула и с громким звоном упала на пол.

Я помню, как все замерли на секунду. А потом расхохотались. Мама смеялась так, что у неё выступили слёзы, папа хохотал, откинувшись на спинку стула, а я сидела с красными щеками, смотрела на эту злополучную вилку, лежащую на полу, и не могла понять, как это произошло, и почему все смеются, и почему мне так весело, хотя вроде бы должно быть стыдно.

— Юля, тебе хватит, — сказала мама, вытирая слёзы и пытаясь сделать строгое лицо, но уголки её губ всё равно ползли вверх. — Ты уже вон вилку не держишь.

— Я держу! — возмутилась я. И в доказательство взяла другую вилку, но она тоже выскользнула. И это было ещё смешнее. Теперь уже все смеялись в голос. Я смотрела на Даню, который сидел рядом со мной. Его глаза блестели от смеха. Он смотрел на меня с такой нежностью, с такой теплотой, что мне захотелось плакать от счастья. Но я не заплакала. Потому что смеялась. Потому что это был Новый год. Потому что всё было хорошо.

— Юля, может, тебе воды? — спросил он, и в его голосе было столько заботы, что я почувствовала, как моё сердце переворачивается. Он взял мой стакан, налил воды, подал мне. Наши пальцы соприкоснулись. И это было так интимно, так по-настоящему, что я забыла, что за столом родители. Забыла про вилку. Забыла про всё.

— Может, — согласилась я, и выпила воды, и немного пришла в себя. Но всё равно продолжала улыбаться. Потому что этот вечер, этот стол, эти люди, этот смех, эта вилка на полу — всё это было таким настоящим, таким тёплым, таким моим, что я не хотела, чтобы это заканчивалось.

— За нас, — сказал он потом, поднимая бокал, когда мы уже почти доели горячее. И в его глазах было что-то такое тёплое, такое настоящее, что я не могла не улыбнуться в ответ.

— За нас, — повторила я, и мы чокнулись. И я почувствовала, как что-то внутри меня переворачивается от счастья, от любви, от ощущения, что этот момент — самый важный в моей жизни.

Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что это последний Новый год, который мы проведём вместе. Что следующий я буду праздновать одна. В Москве. С крёстной и мамой. И мне будет плохо. Так плохо, что я буду сидеть на подоконнике, смотреть на салют и плакать. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Потом мы пошли гулять. В новогоднюю ночь.

Я первый раз гуляла ночью. С кем-то. С ним. Для меня это было целое событие. Раньше я всегда была дома, всегда под присмотром. А тут — свобода. Пьянящая, сладкая свобода. Было холодно. Было темно. Было волшебно. Мы шли по улицам, и город казался другим. Не тем серым, обычным, а каким-то сказочным. Снег падал большими хлопьями. Фонари горели жёлтым светом. В воздухе пахло дымом от бенгальских огней и мандаринами. Мы смеялись. Держались за руки. И я чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете.

Я помню, как мы шли. Помню, как он обнимал меня. Помню, как я смотрела на звёзды. Помню, как я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье. Вот любовь. Вот моё». Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что эти звёзды станут свидетелями моих слёз. Что я буду смотреть на них и плакать. Что я буду вспоминать ту ночь. Тот момент. Ту себя. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

— Смотри, какая луна, — сказал он. Мы остановились посреди пустой улицы, и он поднял голову к небу. — Красивая.

— Очень, — согласилась я. И я действительно смотрела на луну. Но краем глаза я смотрела на него. Потому что он был красивее любой луны, любого неба, любой звезды. И я не могла отвести от него взгляд.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Это было так неожиданно, так искренне, так по-настоящему, что я замерла. Моё сердце пропустило удар. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но это были слёзы счастья, а не боли.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я. И мой голос дрожал, но я улыбалась. Потому что я была счастлива. Потому что я была любима. Потому что я была его.

Его мама подарила мне на Новый год алмазную мозаику.

Я обожаю их делать. Это моё маленькое хобби. Сидишь, выкладываешь блестящие камушки по схеме, и в какой-то момент из хаоса рождается картина. Моя мама тоже подарила ему подарки. Мы были вместе. Наши семьи знали друг о друге. Всё было серьёзно. Всё было по-настоящему. И я думала: «Вот оно. Вот то, что я так долго ждала. Вот счастье».

Я помню, как я собирала эту мозаику.

Помню, как сидела за столом, под лампой, склонившись над схемой. Помню, как пинцетом выкладывала один камушек за другим. Они были маленькие, блестящие, разноцветные. Помню, как он сидел рядом. Смотрел, как я собираю. Иногда давал советы.

— Смотри, — сказал он, указывая на маленький кусочек мозаики, который я приклеила не туда. — Ты перепутала. Тут должен быть другой цвет.

— Ничего я не перепутала, — возмутилась я. Но потом посмотрела на схему и поняла, что он прав. И рассмеялась. — Ладно, перепутала. Но это же не страшно, правда?

— Не страшно, — согласился он. И в его голосе было столько нежности, что я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но я не заплакала. Потому что это были слёзы счастья, а не боли. — Совсем не страшно. Мы всё исправим.

— Мы всё исправим, — повторила я. И я верила в это. Каждым кусочком себя. Каждой клеточкой своего сердца. Я верила, что мы справимся. Что мы всё исправим. Что мы вместе. И что так будет всегда.

А потом мы отметили наш первый совместный год.

17 декабря 2024 года. Год с того дня, как он подарил мне розу и зайчика. Год с того дня, как он спросил: «Будешь ли ты моим солнцем?». Год с того дня, как я сказала «да». Это был год. Целый год. С ним. С моим котёночком. С моим любимым. С моим. Это было невероятное время. Правда. Самое лучшее. Самое светлое. Самое моё.

Мы не устроили пышного праздника. Просто были вместе. Гуляли по тем же местам, где гуляли в самый первый раз. Ели пиццу. Смеялись. Вспоминали. Строили планы. Я смотрела на него и думала, что это только начало. Что впереди у нас ещё много лет. Много декабрей. Много январских ночей. Много годовщин. Много счастья.

Тогда я просто была счастлива. Тогда я просто любила. Тогда я просто жила.

И это было прекрасно.

Я не знала, что впереди уже маячит тень. Что скоро появится другая. Что будут сообщения, которые он не покажет. Что будут звонки, которые он сбросит. Что будет ложь, которая разрушит всё. Я не знала. И, наверное, это было милосердием судьбы. Потому что если бы я знала, что ждёт меня впереди, я бы не смогла наслаждаться этими моментами. А они были настоящими. Они стоили того.

Эти моменты — они как та самая алмазная мозаика. Маленькие блестящие кусочки счастья, из которых складывалась моя жизнь. А потом кто-то рассыпал эту мозаику. И мне пришлось собирать её заново. По кусочкам. По осколкам. Долгие годы.

Но в тот момент я об этом не думала. Я просто собирала картинку. Сидела рядом с ним. Смеялась над неправильно приклеенным камушком. И верила, что мы всё исправим.

Потому что мы же вместе. А значит, мы можем всё.

Глава 7. Тень из прошлого

Мне всегда не нравилось его общение с бывшей. Это чувство было настолько глубоким, настолько укоренившимся во мне, что я не могла его игнорировать. Как бы я ни старалась, как бы ни убеждала себя, что это глупо, что это просто ревность, что это моя личная проблема, а не его, — что-то внутри меня сжималось каждый раз, когда я видела её имя на экране его телефона. Каждый раз, когда он упоминал её в разговоре. Каждый раз, когда я понимала, что она всё ещё где-то там. В его жизни. В его памяти. В его прошлом, которое, как мне казалось, должно было остаться прошлым, но почему-то не оставалось.

Они никогда не виделись. Ни разу.

Они жили в разных городах, между ними были сотни километров, и они встречались только в интернете. Только в переписках. Только в тех виртуальных пространствах, где люди могут быть кем угодно и говорить что угодно, не боясь последствий, не боясь ответственности, не боясь того, что их слова могут кого-то ранить. Это было призрачное, нематериальное общение. Тень. Мираж. Но эта тень отбрасывала вполне реальную, холодную тень на наши отношения. И меня это очень сильно раздражало. Мне это не нравилось. Мне это казалось неправильным. Я не понимала, зачем ему это. Зачем ему нужно с ней общаться. Зачем ему нужно тратить на неё время. Зачем ему нужно помнить о ней, если рядом с ним была я — живая, настоящая, любящая.

Я помню, как я впервые увидела её имя в его телефоне.

Мы сидели рядом на диване у него дома. Был вечер. Он листал что-то в телефоне, отвечал на сообщения, и экран на секунду повернулся в мою сторону. Я увидела уведомление. Имя. «Моя маленькая».

Я замерла. Внутри меня как будто что-то оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и мелко. Я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось, как будто кто-то взял моё сердце в кулак и сдавил его. Я не могла дышать. Я не могла говорить. Я просто смотрела на эти буквы. На это слово, которое было таким ласковым, таким нежным, таким интимным. «Моя». «Маленькая».

Это было не просто имя контакта. Это было обращение. Это было обладание. И я думала: «Кто это? Почему она у него записана так? Почему он с ней общается? Что у них было? Что у них есть? Что у них будет? Почему я не знаю о ней? Почему он не сказал мне?»

Я не сказала ничего. Я просто смотрела. И молчала. И чувствовала, как что-то ломается внутри меня. Что-то, что я не могла починить. Что-то, что я не могла забыть. Что-то, что я носила в себе с того самого дня, как увидела это имя, и что не давало мне покоя ни днём, ни ночью. Это была трещина. Маленькая, почти незаметная, но она была там. И с каждым днём она становилась всё больше.

Её прозвище было «маленькая». Он называл её так. И это слово иногда до сих пор всплывает в наших диалогах. И каждый раз, когда я его слышу, я вспоминаю то чувство. Чувство, что я недостаточно. Что она всё ещё где-то там. Что она всё ещё часть его жизни. Что она всё ещё в его телефоне. В его памяти. В его сердце. И что я, со всей своей любовью, со всей своей преданностью, не могу вытеснить эту тень из его прошлого.

Я помню, как я спросила его о ней. Однажды. Ночью.

Мы лежали в кровати. Он уже почти спал, дышал ровно и глубоко. А я не могла уснуть. Я думала только о ней. О том, как она выглядит. О том, что они писали друг другу. О том, почему он до сих пор не удалил её номер. И я не могла больше молчать. Потому что это разрывало меня изнутри. Потому что я должна была знать. Потому что я не могла жить в неведении.

— Кто она? — спросила я. Голос у меня дрожал. Я боялась услышать ответ, но я должна была спросить, потому что молчание было хуже любого ответа.

Он не сразу понял, о чём я. Повернулся ко мне, сонный, немного раздражённый.

— Кто «она»?

— Та, которую ты называешь «маленькая». Бывшая?

Он вздохнул. Этот вздох сказал мне больше, чем слова. В нём была усталость. Как будто этот разговор был ему неприятен. Как будто он уже предвидел его и надеялся избежать.

— Бывшая, — сказал он. И в его голосе не было ни смущения, ни вины, ни чего-то такого, что я ожидала услышать. Просто констатация факта. — Ничего серьёзного. Мы просто общаемся. Мы же не виделись никогда. Это так, интернет-общение. Ничего больше.

— Просто общаемся? — переспросила я. И в моём голосе послышалось недоверие, которое я не смогла скрыть. — Ты называешь её «маленькая». Ты с ней переписываешься. Ты помнишь о ней. Это не просто общение. Это что-то большее.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен. — Это в прошлом. Она в прошлом. Ты в настоящем. Ты моя. Только ты. Она просто осталась в памяти. Это ничего не значит. Ну, переписываемся иногда, и что? Это же ничего не меняет между нами.

— Но ты с ней общаешься, — настаивала я. Потому что я не могла просто взять и замолчать. Потому что это было сильнее меня. Потому что я должна была понять. — Ты пишешь ей. Ты отвечаешь ей. Ты помнишь её. Это не просто память. Это что-то большее. Если это в прошлом, почему она до сих пор в твоём телефоне?

— Юля, — повторил он. И теперь в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Я не хочу ссориться. Я не хочу снова говорить об этом. Мы уже говорили. Я сказал тебе всё, что мог сказать. Она ничего не значит. Ты значишь. Всё. Точка. Давай спать.

И я замолчала.

Потому что поняла, что дальше говорить бесполезно. Что он не хочет слышать меня. Что он не хочет понимать. Что он просто хочет, чтобы я приняла это и перестала поднимать эту тему. И я приняла. И я перестала. Но я помнила. И я носила это в себе. И это было больно. Очень. Это была та самая боль, которую ты не можешь выплеснуть наружу, потому что тебя не слышат. Ты просто загоняешь её глубже. И она там сидит. И гниёт. И отравляет всё вокруг.

Я помню, как после этого разговора я лежала без сна. Смотрела в потолок, на тени от уличных фонарей, и думала: «Почему он не может просто удалить её? Почему он не может просто перестать с ней общаться? Почему она всё ещё в его жизни? Почему он не понимает, что мне больно? Почему он не хочет сделать что-то, что облегчило бы мою боль? Почему? Почему? Почему?»

Я не знала ответов. Я просто лежала. И плакала. Тихо. Чтобы он не слышал. Чтобы он не знал. Чтобы он не видел. Я плакала. И ждала. Ждала, когда это закончится. Ждала, когда он поймёт. Ждала, когда он выберет меня. Окончательно. Бесповоротно. Но он не выбирал. Он просто оставлял всё как есть. И эта неопределённость была хуже всего.

А в начале января мы поехали в Питер. Вместе.

Я была счастлива. У меня было волшебное настроение. Какое ещё может быть настроение, когда ты с любимым человеком в Питере? Мы гуляли. Держались за руки. Смеялись. Смотрели на огни. Дышали этим городом. Питер был холодным, ветреным, но для меня он был самым тёплым местом на земле, потому что мы были там вместе. Мы пили кофе на Невском, ели пышки на Большой Конюшенной, смотрели на каналы. И я думала, что это и есть счастье.

И тут я увидела.

Мы стояли на Дворцовой площади. Я фотографировала Александровскую колонну. Он достал телефон, чтобы проверить время, и я увидела уведомление. Она написала. Я не хотела смотреть. Но я увидела. Краем глаза. И сердце упало куда-то вниз.

— Что там? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Она здесь, — сказал он. И в его голосе послышалось что-то такое, что я не смогла распознать, но что заставило меня напрячься. — Она тоже в Питере. С парнем. Пишет, что мы могли бы пересечься.

— Пересечься? — переспросила я. И в моём голосе послышалось недоверие, которое я даже не пыталась скрыть. — Ты хочешь, чтобы мы с ней пересеклись? Ты хочешь, чтобы я с ней познакомилась?

— Ну да, — сказал он. Как будто это было самой обычной вещью на свете. Как будто это не разрывало меня изнутри. Как будто это не было той самой болью, которую я носила в себе уже несколько месяцев. — Почему нет? Вы могли бы познакомиться. Она нормальная. Ты нормальная. Всё будет хорошо. Это же просто встреча. Мы же все взрослые люди.

— Я не хочу, — сказала я.

Это было первое «нет», которое я сказала ему за всё время наших отношений. Первое «нет», которое исходило не из капризов, а из чего-то глубокого. Из самого центра меня. Из того места, где жила моя боль.

— Я не хочу с ней пересекаться. Я не хочу с ней знакомиться. Я не хочу её видеть. Пожалуйста, не надо.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. И я видела, как что-то в его глазах меняется. Как раздражение уступает место чему-то другому. Чему-то более сложному, что я не могла тогда понять, но что сейчас, спустя годы, я понимаю гораздо лучше. Это было не просто непонимание. Это было что-то похожее на упрямство. На желание настоять на своём. На нежелание слышать меня, потому что он не видел в этом проблемы, потому что для него это было нормально, потому что он не понимал, почему это так важно для меня.

— Хорошо, — сказал он наконец. И в его голосе послышалось что-то похожее на обиду. — Как хочешь. Не будем пересекаться.

Но мы всё равно гуляли 40 минут на Дворцовой площади.

40 минут. В ожидании. Чтобы они друг друга увидели. Я не знаю, зачем. Я не знаю, зачем ему это было нужно. Я не знаю, зачем ему нужно было, чтобы я это видела. Я не знаю, зачем он вообще это делал. Но мы гуляли. 40 минут. Кружили по Дворцовой, как два призрака. Я смотрела на часы. Я видела, как он поглядывает по сторонам. Искал её. И они не пересеклись. Не увиделись. Наверное, это была судьба. Наверное, Бог решил, что им не надо видеться. Или что мне не надо через это проходить. Но я всё равно проходила. 40 минут. На Дворцовой. С ним. С мыслью о ней. На морозе. С ветром в лицо. С чувством, что я здесь лишняя. Что я просто фон. Что я просто сопровождающая. А он ждал её.

Я помню, как я шла. Помню, как он держал меня за руку. Но его рука была холодной, и я чувствовала, что он думает не обо мне. Помню, как я смотрела на него. Помню, как я думала: «Почему? Почему ты хочешь её увидеть? Почему ты не смотришь на меня? Почему я для тебя недостаточно? Почему она всё ещё в твоей жизни? Почему? Почему? Почему?»

Я не говорила этого вслух. Я просто шла. И улыбалась. И делала вид, что всё хорошо. Потому что не хотела портить момент. Потому что не хотела ссоры. Потому что боялась. Боялась, что если скажу, он уйдёт. Боялась, что если попрошу, он выберет её. Боялась, что я недостаточно важна, чтобы он перестал. Боялась, что я недостаточно. Просто недостаточно.

Естественно, день дальше прошёл хорошо. Мы гуляли. Мы смеялись. Мы были вместе. В Питере. Счастливые. И я старалась забыть. Старалась не думать. Старалась не портить момент. Но осадок остался. Он всегда оставался. И это прозвище «маленькая» иногда до сих пор вызывает те же эмоции.

Я не знаю, почему я это терпела. Не знаю, почему я не сказала ему тогда: «Мне это не нравится. Прекрати». Не знаю, почему я молчала. Наверное, потому что правда боялась.

Но тогда я ещё не знала, что это только начало. Что дальше будет ещё больше. Ещё больнее. Ещё страшнее. Что будет другая. Что будет третья. Что будет четвёртая. Что будет ещё много «маленьких». Тогда я этого не знала. Тогда я просто гуляла по Дворцовой. 40 минут. И ждала, когда они не пересекутся. И надеялась, что он выберет меня.

Я надеялась. Каждую секунду этих 40 минут. Каждую минуту того дня. Каждый день нашей жизни. Я надеялась, что однажды он поймёт. Что однажды он выберет меня. Окончательно. Навсегда. Но он не выбирал. Он просто оставлял всё как есть. И эта неопределённость была хуже всего. Она разъедала меня изнутри. Она не давала мне спать по ночам. Она заставляла меня сомневаться в себе. В своей красоте. В своей значимости. В своей любви.

Я смотрела на его профиль, на то, как он щурится от ветра, и думала: «Неужели ты не видишь? Неужели ты не понимаешь, что делаешь со мной? Неужели тебе всё равно?»

Он не видел. Не понимал. И, наверное, ему было не всё равно. Но он не умел иначе. Он не умел отсекать прошлое. Он не умел выбирать. Он просто плыл по течению. А я плыла рядом. И тонула. Медленно. Но верно.

Глава 8. Другие имена

Это был конец одиннадцатого класса. То самое лето, когда я впервые в жизни пошла работать. Лето, которое должно было стать нашим лучшим летом, нашим временем, нашей историей. Но оно стало началом чего-то другого. Чего-то тёмного. Чего-то такого, что я не могла предвидеть, но что уже стояло на пороге, готовое войти в мою жизнь, распахнуть дверь ногой и перевернуть всё с ног на голову.

Я устроилась в колл-центр. Мне казалось, что это будет здорово — взрослая жизнь, первые заработанные деньги, ощущение независимости. Я помню этот офис так отчётливо, как будто это было вчера. Серые стены, выкрашенные дешёвой краской, тусклые люминесцентные лампы, которые гудели, как умирающие шмели, гул десятков голосов, сливающихся в один сплошной шум, запах дешёвого кофе, старой бумаги и чужого пота. Мы сидели в тесных кабинках, как пчёлы в улье, с наушниками, которые давили на уши и оставляли красные следы на висках. Перед лицом — микрофон, который казался мне огромным, и экран компьютера с бесконечной базой данных.

Я работала с утра до вечера. Я повторяла одни и те же заученные фразы десятки, сотни раз в день. «Добрый день, компания... чем я могу вам помочь?», «Оставьте, пожалуйста, ваш номер...», «Ваша заявка принята...». Мой голос должен был быть приветливым, вежливым, ангельски терпеливым, даже когда на другом конце провода на меня орали, когда меня оскорбляли, когда бросали трубку. Я научилась улыбаться голосом, даже когда внутри меня всё сжималось от усталости, от раздражения, от тоски.

Я сидела в этом душном офисе, и каждый час казался мне вечностью. Стрелка часов на стене ползла так медленно, что казалось, будто время застыло, как муха в янтаре. Единственное, что меня держало, — это мысль о том, что вечером я увижу его. Что вечером я услышу его голос. Что вечером я снова буду с ним. И в перерывах между звонками я хватала телефон. Я проверяла его каждые пять минут, как одержимая. Я надеялась, что он написал, что он помнит обо мне, что он скучает так же сильно, как я. И когда я видела заветное уведомление, когда на экране всплывало его имя, я улыбалась. Мне становилось легче. Я снова могла дышать. Его сообщения были моим кислородом, моим топливом, моей батарейкой, без которой я бы давно выключилась в этом сером офисе.

А потом мне написала девочка.

Незнакомая. Я не знала её. Я никогда её не видела, никогда не слышала о ней. Она написала мне в личные сообщения в одной из соцсетей. Я сначала подумала, что это ошибка, что это спам, что это кто-то просто перепутал аккаунты. Но когда я открыла сообщение и прочитала его, сердце упало куда-то в пятки. Я поняла, что это не ошибка. Что это не спам. Что это самая настоящая правда, которую я так боялась услышать, которую я так старательно отгоняла от себя все эти месяцы.

«Ты знаешь, что твой парень общается с моей подругой?»

Я замерла. Я смотрела на эти буквы, и они расплывались перед глазами. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, как пол под моим креслом становится зыбким, как будто я стою на палубе корабля в сильный шторм. Я не знала, что сказать. Я не знала, что делать. Я просто сидела, смотрела в телефон и читала это сообщение снова и снова. Как будто от повторения что-то могло измениться. Как будто от повторения это могло оказаться неправдой. Как будто если я прочитаю это достаточно много раз, слова потеряют свою силу и превратятся в бессмысленный набор символов.

Я помню, как у меня задрожали руки. Крупная, противная дрожь, которая поднималась от кончиков пальцев вверх по предплечьям. Я помню, как у меня пересохло во рту. Язык стал шершавым, как наждачная бумага. Я отключила микрофон. Я не могла больше говорить. Голос сорвался, застрял в горле, как рыбья кость. Я не знала, как произносить слова, когда внутри меня всё кричало от боли. Я сняла наушники. Они упали на стол с глухим стуком. Я вышла из-за стола, не обращая внимания на удивлённые взгляды коллег. Я вышла в коридор. Я прислонилась спиной к холодной стене и сползла по ней вниз, прямо на пол. И я просто стояла там, сидела там, не видя ничего, не слыша ничего, не чувствуя ничего, кроме этой боли. Она разрывала меня изнутри. Она сжимала моё сердце ледяными тисками. Она не давала мне дышать.

Я не помню, что я ответила той девочке. Не помню, что она написала дальше. Возможно, она скинула скриншоты. Возможно, она назвала её имя. Я не помню. Всё слилось в один сплошной белый шум. Я помню только, как я вышла из офиса, как я шла по улице в своих дурацких рабочих туфлях, которые натирали ноги, как я не видела ничего вокруг — ни машин, ни людей, ни светофоров. Я просто шла. Я пришла домой. Закрылась в своей комнате. Села на кровать и уставилась в стену. Я смотрела на обои, на рисунок на них, и не видела их. Я не понимала, что происходит. Как такое возможно? Мы же только что были счастливы. Мы же только что строили планы. Как в один момент всё может рухнуть?

Он общался с другими.

Не с одной. С несколькими. Флирт. Сердечки в сообщениях. Смайлики. Комплименты. Он называл кого-то «звёздочкой». Меня он называл «кошечкой». «Зайкой». «Солнцем». А её — «звёздочкой». И это слово, это ласковое, нежное, дурацкое слово, которое должно было принадлежать мне, которое должно было быть моим по праву, звучало в моей голове снова и снова. Как приговор. Как удар колокола. Как набат, от которого нельзя было спастись, от которого нельзя было убежать, от которого нельзя было спрятаться. Я лежала на кровати, свернувшись калачиком, и шептала это слово в подушку. «Звёздочка. Звёздочка. Звёздочка». И с каждым повторением мне становилось всё больнее. С каждым повторением я всё глубже погружалась в эту боль. С каждым повторением я всё сильнее понимала, что что-то сломалось. Что-то, что уже никогда не будет прежним. Что-то ушло из наших отношений и никогда не вернётся обратно.

Я не знаю, как я это пережила. Наверное, я просто не дала себе умереть. Естественно, я простила. Я всегда прощала. Я подумала: «Ну, он больше времени проводит со мной. Наверное, ничего такого. Наверное, это несерьёзно. Наверное, он просто общается. С кем не бывает? Это ничего не значит». Я убеждала себя. Я искала оправдания. Я хотела верить, что это неважно. Что важно только то, что он со мной. Что он рядом. Что он выбрал меня. Но где-то внутри меня что-то сломалось. Что-то треснуло. Треснуло так, что потом уже не зажило. Как кость, которая срослась неправильно и теперь ноет на погоду.

Я помню, как я сказала ему. Помню, как я спросила: «Почему? Почему ты общаешься с ними? Почему ты называешь их так? Почему ты флиртуешь? Почему? Я же всё видела. Мне написали».

И он сказал: «Это ничего не значит. Ты моя. Только ты. Они просто так. Просто общение. Не бери в голову. Ты же знаешь, что я люблю только тебя».

И я поверила. Потому что хотела верить. Потому что не хотела думать о плохом. Потому что любила. И я замолчала. И больше не спрашивала. Но я помнила. Я всё помнила. И я носила это в себе. Как камень за пазухой. Как осколок стекла в сердце. И это было больно. Очень.

Я помню, как мы сидели на кухне, и я говорила, а он слушал. И я видела, что он слушает, но не слышит. Что он кивает, но не понимает. Что он отвечает, но не чувствует. И я не знала, что делать. Как достучаться? Как объяснить, что мне больно? Что мне очень больно? Что я не могу так больше? Но я молчала. Потому что боялась. Боялась, что если я скажу, он уйдёт. Боялась, что если я попрошу, он выберет её. Боялась, что я недостаточно важна, чтобы он перестал. Боялась, что я недостаточно. Просто недостаточно.

А в апреле я поддержала его идею сдать на права.

Я сказала: «Это хорошая идея. Ты сможешь. Я в тебя верю». Я думала, что он сдаст. Я думала, что он будет меня забирать с работы. Я представляла, как он ждёт меня у входа, стоя у машины, опираясь на капот. Как я выхожу, уставшая, но счастливая, и он улыбается мне. Как я сажусь в машину. Как мы едем домой. Как он держит меня за руку на светофорах. Я представляла наше будущее. Я строила планы. Я верила. Я так сильно верила в него, что готова была свернуть горы.

Я помню, как мы говорили об этом. Помню, как он улыбался. Помню, как он сказал: «Я сдам. Я хочу, чтобы ты мной гордилась». И я сказала: «Я и так тобой горжусь. Ты сможешь. Я верю в тебя».

Но судьба сложилась немного не так. Он не сдал. Была пересдача. И права он получил только в октябре. Когда я уже переехала в Питер. Когда я уже училась на первом курсе. Когда мы были на расстоянии. Когда всё начало рушиться. Тогда он получил права. Но это было уже неважно. Потому что к тому моменту всё изменилось. Всё стало другим. И мы стали другими.

Но до этого, ещё летом, когда я заканчивала одиннадцатый класс, он купил свою первую машину. Двенашку. Свою. Первую.

Я помню, как он пригнал её. Она была старой, немного потрёпанной, но для нас она была лучше «Феррари». Это была его машина. Его свобода. Его достижение. И когда я приезжала осенью, когда он уже получил права, я ехала на переднем сиденье. В его машине. В нашей машине. Потому что он называл её нашей.

Я помню, как мы ехали. Помню, как он вёл. Помню, как его рука лежала на рычаге переключения передач, и я накрывала её своей ладонью. Помню, как я смотрела на него, на его профиль, на то, как он сосредоточенно смотрит на дорогу. И я думала: «Вот. Я никогда не могла подумать, что буду ехать со своим любимым человеком. В машине. В его машине. Которую он назвал нашей. Это было что-то с чем-то. Это было счастье. Настоящее. Моё. Наше». Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что с этой машиной будут проблемы. Что она будет ломаться. Что он будет вкладывать в неё все деньги. Что он продаст её. Что он будет винить меня. Что машина станет важнее меня. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Но потом с этой машиной начались проблемы. Серьёзные.

Она ломалась. Постоянно. Что-то стучало в двигателе, что-то скрипело в подвеске, что-то горело на приборной панели. Он пропадал в гаражах, в автосервисах, в интернет-магазинах запчастей. Он отдал долг маме. И в какой-то момент машина снова стала его приоритетом. Важнее меня. Важнее нас. Он ставил её на первое место. Он думал о ней. Он говорил о ней. Он жил ей. А я была где-то рядом. На втором плане. На третьем. На последнем. И я терпела. Потому что любила. Потому что верила, что однажды он поймёт. Что однажды он поставит меня на первое место. Что однажды он выберет меня.

И однажды он приехал. В Питер. После очередной ссоры. После очередных слёз. После очередного «всё, расстаёмся».

Он приехал и сказал. Что был неправ. Что поставил машину в приоритет. А надо было меня. Что он дебил. Что он неправильно расставил приоритеты. Что он понял. Что он осознал. Что он больше так не будет. Что я — главное. Что я — важнее всего. Что он выбирает меня.

Я смотрела на него, на его уставшее лицо, на его виноватые глаза, и сердце моё разрывалось на части. От любви. От нежности. От того, как сильно я хотела в это верить. И я подумала: «Вот. Вот оно. Вот то, ради чего я ждала. Ради чего я терпела. Ради чего я прощала. Вот то, что я так долго хотела услышать. Вот оно. Счастье. Наконец-то. Наконец-то он понял. Наконец-то он выбрал меня. Наконец-то я — на первом месте».

Я обняла его. Я плакала. Я говорила ему, что верю. Что мы справимся. Что всё будет хорошо.

Я не знала, что это ненадолго. Что через месяц он снова поставит что-то другое на первое место. Что через два месяца он снова забудет, что говорил. Что через три месяца он снова сделает мне больно. Что будут другие «звёздочки». Другие имена. Другие тени. Я не знала. Тогда я просто верила. Тогда я просто была счастлива. Тогда я просто думала, что это конец наших проблем. Что это начало новой жизни. Что это навсегда.

Я ошибалась. Но тогда я этого не знала.

Тогда я стояла на вокзале, обнимала его, вдыхала запах его куртки, и думала, что самое страшное позади. Что мы пережили этот кризис. Что мы стали сильнее. Что теперь-то уж точно всё будет хорошо.

Я не знала, что самое страшное только начинается. Что настоящая боль ещё впереди. Что эти «другие имена» — только цветочки. Что будут ягодки. Что будет предательство. Что будет ложь. Что будет пустота.

Но я верила. Я всегда верила. В этом была моя сила. И в этом была моя слабость.

Глава 9. Пауза

Наступает конец августа 2023 года.

Я до сих пор помню то утро на перроне. Помню, как я стояла там, сжимая ручку тяжелой сумки, и смотрела на поезд, который должен был увезти меня в Питер. Вокзал гудел, как огромный улей: люди бежали, прощались, обнимались, тащили чемоданы. А для меня время будто остановилось. Я чувствовала, как что-то внутри меня сжимается от страха, от тоски, от липкого предчувствия, что всё меняется. Что всё уже изменилось. Что та жизнь, которую я знала, остается здесь, на этом холодном бетонном перроне, и что я уезжаю в другую жизнь, в другую себя, в другое будущее, которое я не могла предвидеть, но которое уже стояло на пороге.

Я помню, как крепко держала его за руку. Как смотрела на его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. Как я не хотела уходить. Как я хотела остаться. Как я всем сердцем, всей душой хотела, чтобы он попросил меня остаться. Чтобы он сказал: «Не уезжай. Останься со мной. Мы что-нибудь придумаем». Но он не просил. Он держал меня за руку, смотрел своими тёмными глазами, в которых плескалась грусть, и говорил, что я должна уехать. Что это правильно. Что это моя жизнь, мое будущее, моя учеба. Что мы справимся. И я верила ему. Я верила нам. Я верила в то, что расстояние — это просто проверка. Тест на прочность. И мы его обязательно пройдём, потому что мы сильные. Потому что мы вместе. Потому что мы любим друг друга так сильно, что никакие километры не смогут это разрушить.

Я помню, как поезд тронулся. Как он махал мне рукой. Как я прижалась лицом к холодному стеклу, чувствуя, как поезд набирает скорость, как перрон начинает ползти назад. Я смотрела на него, пока он не превратился в крошечную точку, пока перрон не исчез, пока родной город не остался позади. И тогда я села на своё место, закрыла глаза и почувствовала, что что-то закончилось. Что-то началось. Что-то изменилось навсегда.

Я помню, как я ехала. Как смотрела в окно на проплывающие мимо поля, леса, деревни, города. И как я думала о нём. О нас. О том, что будет. О том, как мы справимся. О том, как мы будем скучать. О том, как мы будем ждать. О том, как мы будем любить на расстоянии. Я приехала в Питер, вышла на вокзал, и этот город, который должен был стать моим новым домом, показался мне чужим и холодным. Я стояла одна, посреди огромного вокзала, с тяжелой сумкой в руке, и чувствовала, что я здесь чужая. Что я здесь без него. И от этого понимания мне стало так холодно, что я обняла себя руками. Я сказала себе, что всё будет хорошо. Что это просто начало. Что это просто новая глава нашей истории.

Тридцать первого августа. Он был здесь. В Питере.

Мы пошли гулять. Я помню, как мы шли по набережной, как держались за руки, как смотрели на тёмную воду, как молчали. И в этом молчании было что-то тяжёлое. Что-то тревожное. Что-то такое, что говорило о том, что мы оба чувствуем. Что-то не так. Что-то должно произойти. Ветер дул с реки, холодный, пронизывающий, пахло водой, камнем и сыростью. Фонари отражались в воде длинными жёлтыми полосами. Я смотрела на него и видела, что он думает о чём-то. Что он не говорит. Что он не делится. И я не знала, что делать. Как спросить. Как помочь. Как достучаться.

Я помню, как мы остановились. Как он повернулся ко мне. Как посмотрел на меня. И я увидела в его глазах что-то такое, чего я никогда раньше не видела. Что-то похожее на страх. На сомнение. На отчаяние. И от этого взгляда у меня внутри всё сжалось. Я поняла, что сейчас что-то будет. Что-то важное. Что-то такое, что изменит всё.

— Юля, — сказал он. Его голос был тихим, но твёрдым. Я поняла, что он готовился к этому разговору. Что он думал об этом. Что он не спал из-за этого. — Я не знаю, как мы справимся. Я не знаю, получится ли у нас. Я не знаю, выдержим ли мы расстояние. Я боюсь.

— Я тоже боюсь, — ответила я. И это была правда. Потому что я боялась больше всего на свете. Потому что я не представляла, как я буду без него. Потому что я не знала, как я буду дышать, как я буду жить, как я буду существовать без него.

— Может, нам лучше расстаться? — сказал он.

Это было самое страшное, что я могла услышать. Самое страшное, что я могла подумать. Самое страшное, что я могла произнести. Но он сказал это. И я замерла. Моё сердце остановилось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Нет, — сказала я. И в моём голосе было столько решимости, столько силы, столько любви, что я сама удивилась. Я не знала, что во мне есть эта сила. Я не знала, что я могу быть такой. — Не говори так. Мы справимся. Мы сильные. Мы вместе. И это главное.

— Но как? — спросил он. Его голос дрожал. Я видела, что он боится. Что он действительно боится. Что он не притворяется. Что он не играет. Что он искренне не знает, как мы справимся.

— Мы будем звонить, — сказала я. — Каждый день. Мы будем писать. Мы будем приезжать. Мы будем ждать. Мы будем верить. Мы будем любить. И этого достаточно. Этого всегда достаточно.

И он поверил. Потому что хотел верить. Потому что не хотел терять. Потому что любил.

Конец этого дня закончился тем, что мы решили. Что мы друг друга любим. Что мы со всем справимся. Что расстояние — это не приговор. Что мы сильные. Что мы вместе. И этого достаточно.

Первого сентября мы тоже увиделись. Он проводил меня до университета. До самого входа. Я помню, как он стоял и смотрел, как я ухожу. И я обернулась. И он улыбнулся. И я поняла, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что это навсегда. Мы подумали, что всё. Что мы больше не расстанемся. Что всё будет круто. Классно. Идеально.

Сентябрь прошёл идеально. Октябрь тоже.

Он ко мне приезжал. Я к нему приезжала. Каждые три недели. Мы виделись. Мы гуляли. Мы были вместе. Мы были счастливы. Мы были уверены, что всё наладилось. Что расстояние — это не проблема. Что мы справляемся. Что мы сильные. Что мы — исключение.

Я помню, как я ждала его приездов. Помню, как я считала дни, часы, минуты. Помню, как я стояла на вокзале, смотрела на поезда, искала его лицо в толпе. И когда я видела его — я бежала. Я обнимала его так крепко, что у меня хрустели кости. Я не могла поверить, что он здесь. Что он рядом. Что он мой. И мы шли по улицам, и я держала его за руку.

Я помню, как мы гуляли по Невскому. Как заходили в кафе. Как пили кофе. Как смеялись. Как фотографировались. Как строили планы. Как мечтали о будущем. Как говорили о том, что будем делать, когда я закончу учёбу. Как говорили о том, что будем жить вместе. Как говорили о том, что будем семьёй. Я помню, как я смотрела на него, и как я думала, что это навсегда. Что это мой человек. Что это моя судьба. Что я никогда не отпущу его. Что я никогда не предам его. Что я буду любить его до конца своих дней.

Приближается ноябрь.

И я узнаю. Что он общается с одной девчонкой. Её зовут Маша. Маша.

Я не знаю, насколько можно называть это именем. Потому что после того, что было, это имя для меня — не имя. Это рана. Это боль. Это предательство. Он написал про неё влюблённое стихотворение. Он написал, что влюбился. Влюбился. В неё. Пока я была здесь. Пока я ждала. Пока я верила.

Я помню, как я узнала. Я помню, как я сидела на кровати, в своей съемной квартире в Питере, смотрела в стену и не могла поверить. Я помню, как я взяла телефон. Как я открыла его сообщения. Как я прочитала то, что не должна была читать. И как я почувствовала, что моё сердце останавливается. Влюблённое стихотворение. Ей. Не мне. Ей. Влюблённое. Стихотворение. Влюблённое.

Я помню, как я перечитывала эти строки снова и снова. Как я искала в них другой смысл. Как я убеждала себя, что это не то, что я думаю. Что это просто стихи. Что это просто творчество. Что это ничего не значит. Но с каждым прочтением я понимала, что это значит всё. Что это значит больше, чем я могу вынести. Что это значит конец. Я помню, как я отложила телефон. Как я легла на кровать. Как я смотрела в потолок. И как я просто лежала там. Не двигаясь. Не дыша. Не чувствуя ничего, кроме этой боли, которая разрывала меня изнутри. Которая сжимала моё сердце. Которая не давала мне дышать.

Я помню, как я позвонила ему. Помню, как я спросила: «Это правда?» И он молчал. И это молчание было громче любых слов. И я поняла. Всё. Я поняла всё. Я поняла, что это правда. Что он влюбился. Что он написал стихи. Что он думает о ней. Что он хочет её. Что он выбрал не меня. Что я недостаточно. Что я не та. Что я не она.

Мы решили взять паузу.

Паузу. В отношениях. Представьте моё ощущение, когда я приезжаю к нему на своё день рождения и понимаю, что у нас пауза. Что мы не вместе. Что он влюблён в кого-то другого. Что мой день рождения, день, который должен быть счастливым, стал днём, когда я узнала, что меня променяли. Это было ужасно. Это было очень ужасно. Это было больно. Так больно, что я не могу описать словами.

Я помню, как я приехала. Помню, как я стояла на пороге его квартиры. С тортом в руках. С улыбкой на лице. С надеждой в сердце. И как он открыл дверь. И как он посмотрел на меня. И как я поняла. По его глазам. По его молчанию. По его позе. Что что-то не так. Что что-то случилось. Что что-то изменилось. И я спросила: «Что происходит?» И он сказал: «Нам надо поговорить». И я поняла. Всё. Я поняла всё. Я поняла, что это конец. Что это точно конец. Что он выбрал не меня. Что он выбрал её. Что я недостаточно. Что я не та. Что я не она.

Я помню, как я сидела на кухне. Помню, как я слушала его. Помню, как он говорил, что запутался. Что не знает, что делать. Что не хочет меня терять, но и не может обещать, что всё будет как раньше. Помню, как я молчала. Помню, как слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Потому что не чувствовала их. Потому что была где-то далеко. Где-то в другом месте. Где-то там, где не было этой боли. Этой пустоты. Этого холода. И потом я встала. И ушла. И это был мой день рождения.

Я не знаю, как я дожила до декабря.

Я не помню этих дней. Они слились в один длинный, тёмный, холодный день, который не заканчивался. Который не давал мне дышать. Который не давал мне жить. Я ходила на учёбу. Я делала вид, что всё хорошо. Я улыбалась. Я отвечала на вопросы. Я жила. Но внутри меня всё умерло. Внутри меня была пустота. Внутри меня была только боль.

Потом наступает начало декабря. И я узнаю. Что он приехал в Питер. К ней. Ко мне он не мог приехать. Потому что это не так, то не так, работа, деньги, усталость. А тут он сорвался после работы и приехал к ней. Гулять. Просто гулять. Провести с ней время. С ней. А не со мной.

Я помню, как я узнала. Помню, как я стояла на улице, смотрела на телефон, и не могла поверить. Он приехал к ней. В Питер. Ко мне он не мог, а к ней — смог. Потому что она — важнее. Потому что она — та. Потому что я — не та.

Да, он в этот день мне написал. Мы увиделись. В этот же день. Я спросила его: «Что ты здесь делаешь?» И он начал говорить. Что приехал к соседу, к брату, к кому угодно. Он говорил мне всё что угодно, но неправду. Он врал. В глаза. Мне. Своей девушке. Он врал.

Спустя полчаса он мне написал. Что не может мне врать. Что он ехал изначально к ней. Но в моменте передумал. И сказал, что не хочет её видеть. Хочет побыть один. А ещё через полтора часа он написал. Что он с ней гулял. Что они гуляли. Вместе. Он сказал, что не трогал её. Что ничего не было. Что он просто гулял. Что он показал мне, что я ему дорога. Что он всё равно со мной встретился. Что он выбрал меня. Что он здесь. Со мной. А не с ней.

На следующий день мы решили расстаться.

Я была разбита. Я не знала, что делать. Я не знала, как жить. Я не знала, как дышать. Но потом он начал звонить. Умолять. Говорить, что не хочет, чтобы я была его бывшей. Что я первая девушка, которая знакома с его родителями. Что он познакомил меня с ними. Что я — та самая. Что он не может без меня. Что он всё понял. Что он изменится. Что он больше никогда. Что он выберет меня. Что он любит меня. Что он не может меня потерять.

И я поверила. Я решила дать ему шанс. Я простила его. Это была моя первая ошибка. Первая из многих. Я думала, что он понял. Я думала, что он изменился. Я думала, что он выбрал меня. Я думала, что это конец Маше. Что она исчезнет из нашей жизни. Что мы снова будем счастливы. Что всё будет как раньше. Что всё будет хорошо.

Я ошибалась. Но тогда я этого не знала. Тогда я просто хотела верить. Хотела, чтобы он был моим. Хотела, чтобы мы были вместе. Хотела, чтобы всё наладилось. И я дала ему шанс. Потому что любила. Потому что не могла без него. Потому что боялась остаться одна. Потому что думала, что он — моя судьба. Что он — тот самый. Что мы пройдём через всё. Что мы справимся.

Глава 10. Кофты

Лето после первого курса началось с надежды.

С той самой хрупкой, дрожащей, почти осязаемой надежды, которая обычно появляется только после долгой, лютой зимы. После боли, после слёз, после всего того кошмара, который мы пережили. Мне казалось, что теперь всё будет по-другому. Что теперь мы справимся. Что теперь ничто нас не остановит, потому что мы прошли через ад и выжили. Потому что мы всё ещё вместе, потому что мы всё ещё любим друг друга. И разве этого недостаточно, чтобы быть счастливыми? Разве этого мало, чтобы начать всё заново и никогда больше не возвращаться к тому, что было?

Я ехала в поезде, смотрела в окно на проплывающие мимо бесконечные поля и зелёные леса, и думала о нём. О нас. О том, как мы встретимся. Как он обнимет меня на перроне. Как он скажет, что скучал. Как мы пойдём по знакомым улицам, держась за руки. И как всё будет хорошо. Потому что не может быть иначе. Потому что мы заслужили это. Потому что мы столько вытерпели, что теперь имеем полное право на счастье. На спокойствие. На тишину. На любовь без боли, без слёз, без страха. Я представляла себе это утро, это объятие, этот момент встречи, и я улыбалась, сама того не замечая. Потому что я была счастлива. Потому что я ехала домой. Потому что я ехала к нему.

Я приехала в конце июня.

Когда я вышла из поезда, когда я увидела его на перроне, когда я бросилась к нему в объятия, я почувствовала, что всё будет хорошо. Что всё уже хорошо. Что та боль, которую я носила в себе всю зиму, осталась позади. Что она больше не имеет надо мной власти. Что я свободна. Что я счастлива. Что я дома.

Я помню, как он обнимал меня. Как он целовал меня. Как он держал меня за руку. Как мы шли по знакомым улицам. И как я думала, что вот оно. Вот то, чего я так долго ждала. Вот то, ради чего я терпела. Вот то, за что я боролась. И это стоило всего. Это стоило каждой слезы, каждой бессонной ночи, каждой минуты боли. Потому что теперь мы вместе. И теперь всё будет хорошо. И я не отпущу его. Я никогда не отпущу его. Я буду держать его так крепко, как только смогу. Потому что я боюсь потерять его. Потому что я не переживу, если он уйдёт. Потому что он — это всё, что у меня есть. Это всё, чем я живу. Это всё, ради чего я дышу.

Мы проводили время вместе каждый день. С утра до вечера. С вечера до утра. Я не могла насытиться им. Я не могла надышаться им. Я не могла поверить, что он рядом, что он мой, что он никуда не уходит, что он остаётся, что он выбрал меня.

Я помню, как мы гуляли по парку. Как мы сидели на лавочке. Как мы смотрели на закат — на то, как небо окрашивается в нежно-розовый и багровый цвета. Как он обнимал меня за плечи. Как я прижималась к нему. Как я слушала его сердцебиение. Как я думала, что это счастье. Настоящее счастье. То самое, о котором пишут в книгах. То самое, которое я так долго искала и не могла найти. И вот оно. Здесь. Рядом. В моих руках. И я не отпущу его. Я никогда не отпущу его. Я буду держать его так крепко, как только смогу. Потому что я боюсь потерять его. Потому что я не переживу, если он уйдёт. Потому что он — это всё, что у меня есть.

Родители отпускали меня к нему с ночёвкой.

И я помню, как я собирала сумку, как я волновалась, как я ждала этого момента. Потому что это было что-то новое. Что-то важное. Что-то такое, что означало, что мы становимся ближе. Что мы становимся серьёзнее. Что мы становимся семьёй. Я помню, как я лежала с ним в кровати. Как он обнимал меня. Как я слушала его дыхание в темноте. Как я смотрела в потолок, на тени от уличных фонарей, и думала, что это счастье. И как я боялась пошевелиться. Чтобы не спугнуть это. Чтобы не разрушить это. Чтобы не потерять это. Потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. И я знала, что так не бывает. Что счастье не длится вечно. Что за каждым светлым днём приходит тёмная ночь. Но я всё равно хотела верить, что на этот раз всё будет по-другому. Что на этот раз мы справимся. Что на этот раз мы не потеряем то, что у нас есть.

А потом я узнала.

Случайно. Совершенно случайно. Я не искала, я не проверяла, я не шпионила. Я просто увидела. Я просто поняла. Я просто узнала. Это случилось в марте. В тот самый день, когда я думала, что он гуляет с кем-то, когда я чувствовала, что что-то не так. Когда я звонила ему, а он не брал трубку. Когда я писала ему, а он не отвечал. Когда я лежала в своей комнате, смотрела в потолок и не могла понять, что происходит, и почему мне так страшно, и почему мне кажется, что что-то ужасное, что-то непоправимое, что-то такое, что изменит всё, уже стоит за дверью.

Я помню, как я узнала. Как мне сказали. Как мне написали. Как мне показали. И как я не поверила. И как я не хотела верить. И как я убеждала себя, что это ошибка, что это ложь, что это чья-то злая шутка. Но потом я поняла, что это правда. Что это не ошибка. Что это не ложь. Что это не шутка. Что это реальность. И что мне придётся с этим жить.

Я оказалась права. Он действительно гулял. С другой девочкой. В тайне.

Он врал. Он скрывал. Он делал это за моей спиной. Пока я ждала. Пока я верила. Пока я думала, что мы справляемся. Он гулял с другой. Он тратил на неё время. Он дарил ей своё внимание. Он делал с ней то, что должен был делать со мной. И когда я узнала, когда я поняла, когда до меня наконец дошло, что это правда, что это не сон, что это не кошмар, что это реальность, я почувствовала, как что-то внутри меня ломается. Как что-то внутри меня умирает. Как что-то внутри меня исчезает навсегда.

Я помню, как я сидела на кровати. Как я смотрела в стену. Как я не могла дышать. Как я не могла говорить. Как я не могла плакать. Потому что слёзы закончились. Потому что слёзы высохли. Потому что слёзы больше не помогали. И я просто сидела. И смотрела. И молчала. И чувствовала, как внутри меня образуется пустота. Которая никогда не заполнится. Которая никогда не заживёт. Которая останется со мной навсегда.

Мы поругались. Очень сильно.

Я кричала. Я плакала. Я не могла остановиться. Я не могла поверить. Я не могла понять, как он мог, как он посмел, как он позволил себе это сделать, зная, как я его люблю, зная, как я ему верю, зная, как я жду его каждый день, зная, как я боюсь его потерять. Я помню, как я кричала. Как я спрашивала. Как я требовала ответа. Как я хотела понять. Как я хотела знать. Почему? Зачем? Для чего? И как он молчал. Как он не отвечал. Как он не объяснял. Как он просто стоял и смотрел. И как от этого молчания мне становилось ещё больнее. Потому что молчание было хуже любых слов. Потому что молчание означало, что ему нечего сказать. Потому что молчание означало, что он не может оправдаться. Потому что молчание означало, что он виноват.

Мы снова принимали решение расстаться.

Я сказала: «Всё. Хватит. Я больше не могу. Я больше не хочу. Я больше не буду». И он не спорил. Он не умолял. Он не просил. Он просто кивнул. И я поняла, что это конец. Настоящий конец. Тот самый, которого я так боялась. Тот самый, который я так долго откладывала. Тот самый, который я не хотела принимать.

Я собрала его вещи. Все. Каждую мелочь. Каждую футболку. Каждую кружку. Каждую фотографию. Каждый подарок. Я складывала их в пакет, и с каждой вещью, которую я брала в руки, я чувствовала, как что-то внутри меня отрывается. Как что-то внутри меня умирает. Как что-то внутри меня исчезает навсегда.

И я помню, как я держала его кофты. Все его кофты. Те самые кофты, которые он оставлял у меня. Которые я носила, когда он уезжал. Которые пахли им. Которые были частью его. Частью нас. Частью нашей истории. И я отдавала их. Я отдавала их ему. Потому что он попросил. Потому что он сказал: «Отдай». И я отдала.

Это был ключевой момент. Момент, когда я поняла, что всё может закончиться. По-настоящему. Не на неделю. Не на две. А навсегда. Это было ужасно. Очень ужасно. Мне просто хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось исчезнуть. Но я не исчезла. Я осталась. Потому что любила. Потому что не могла без него. Потому что боялась.

Я помню, как я отдавала эти кофты. Помню, как я держала их в руках. Помню, как я смотрела на них. Помню, как я думала: «Это его кофты. Его. И я отдаю их. Потому что он попросил. Потому что он хочет, чтобы я отдала. Потому что он хочет закончить. Потому что он хочет, чтобы меня не было в его жизни».

И я отдала. И я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Как что-то умерло. Как что-то закончилось. И я не знала, что делать. Я просто стояла. И смотрела, как он уходит. С моими кофтами. С его кофтами. С нашими кофтами. И я не знала, что будет дальше. Я просто стояла. И плакала. Тихо. Чтобы никто не видел.

Но было кое-что этим летом. Кое-что важное. Кое-что такое, что изменило всё.

Мы вместе купили новую машину. Точнее, он купил. Но я была рядом. Я помогала выбирать. Я поддерживала. Я верила, что это хорошая машина. Что она будет служить долго. Что она будет нашей. Как та, первая. Как двенашка. Как та, которую он назвал нашей.

Я помню, как мы ездили смотреть её. Как мы ходили вокруг, как мы заглядывали в салон, как мы обсуждали, как мы решали, как мы спорили, как мы соглашались. Как мы радовались, когда поняли, что это она. Что это та самая. Что это наша машина. Наша новая машина. Наше новое начало.

Но с этой машиной тоже были проблемы. Серьёзные.

Он винил меня в своём выборе. Говорил, что доверился мне. Что машина оказалась говном, хотя я на тот момент правда не думала, что это так. Честно. Не думала. Я просто хотела, чтобы у нас была машина. Чтобы мы могли ездить вместе. Чтобы он был счастлив. Чтобы мы были счастливы. Я не знала, что она окажется такой. Я не знала, что будут проблемы. Я не знала, что он будет винить меня. Я просто хотела, чтобы у нас всё было хорошо. Я просто хотела, чтобы мы были вместе. Я просто хотела, чтобы он улыбался.

Естественно, сейчас, на данный момент, машина ездит. Он сделал полностью зад. Осталось сделать перед. И там ещё что-то. Естественно, он вложил в неё уже очень много. Но машина ездит. Лучше, конечно, чем прошлая. Но иногда у него возникают мысли о том, что он хочет всё-таки прошлую.

Но я всё так же сижу в этой машине. На переднем сиденье. Смотрю на дорогу. И думаю: «Ого. Я до сих пор здесь. Уже во второй машине с этим же человеком».

И это странно. И это больно. И это... наше. Наша история. Наша жизнь. Наша боль. Наше всё.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем это закончится. Я не знаю, останусь ли я в этой машине. Или выйду. Или останусь. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю.

И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Глава 11. Скрытые сообщения

Он сказал мне, что у них не сложилось общение. Что с Катей ничего не вышло. Что им там было неинтересно друг с другом. Что они вообще молчали, не разговаривали, что общался в основном его друг. Что они просто гуляли без всякого смысла. Что это было ничего. Что это было зря. Что он не понимает, зачем вообще пошёл. Что он пожалел об этом.

И я слушала его. Я слушала его голос, смотрела на его лицо и хотела верить. Я так отчаянно, так всепоглощающе хотела верить, что это правда. Потому что я всегда верила. Потому что я не умела не верить. Потому что я любила его и хотела, чтобы всё было хорошо.

— Юля, — сказал он. И в его голосе было столько уверенности, столько наигранного спокойствия, столько фальшивой искренности, что я почти поверила. Я почти позволила этим словам залечить ту рану, которую он сам же и нанёс. — Это ничего не значит. Мы просто гуляли. С нами был Дима. Мы даже не разговаривали толком. Она вообще не в моём вкусе. Ты преувеличиваешь. Ты накручиваешь себя на пустом месте.

— Но ты скрыл это от меня, — ответила я. Мой голос дрожал. Я ненавидела себя за эту дрожь, за эту слабость, за эту неспособность говорить твёрдо, когда внутри меня всё кричало от боли. Мне хотелось кричать. Мне хотелось бить посуду. Мне хотелось выцарапать ему глаза. Но я просто стояла и дрожала. — Ты не сказал мне сразу. Я узнала от других. Почему ты не сказал мне?

— Потому что я знал, что ты будешь злиться, — сказал он. И в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Раздражение! Он злился на меня. Он злился на меня за то, что я узнала о его вранье. — Ты всегда злишься. Ты всегда устраиваешь скандалы. Я не хотел этого. Я хотел, чтобы всё было спокойно. Я хотел, чтобы мы не ругались. Я просто хотел сохранить мир.

— То есть ты решил за меня? — спросила я. И в моём голосе послышалась горечь. Та самая горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Она разъедала меня изнутри, как кислота. — Ты решил, что мне знать, а что нет? Ты решил, что мне можно чувствовать, а что нельзя? Ты решил, что ложь лучше правды? Ты решил, что я настолько глупа, что не узнаю? Или что я настолько удобна, что просто проглочу это?

— Юля, — сказал он. В его голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен. Что он не хотел его. Что он хотел, чтобы я просто приняла это и перестала поднимать эту тему. Как будто я была надоедливой мухой, от которой нужно просто отмахнуться. — Я не хочу ссориться. Я не хочу снова говорить об этом. Мы уже говорили. Я сказал тебе всё, что мог сказать. Она ничего не значит. Ты значишь. Всё. Точка.

И я замолчала.

Потому что поняла, что дальше говорить бесполезно. Что он не хочет слышать меня. Что он не хочет понимать. Что он просто хочет, чтобы я приняла это и перестала поднимать эту тему. И я приняла. И я перестала. Я проглотила эту обиду. Я запихнула её глубоко-глубоко внутрь, туда, где уже лежали все предыдущие обиды. Но я помнила. Я всё помнила. И я носила это в себе. И это было больно. Очень. Каждый раз, когда я смотрела на него, я вспоминала. Каждый раз, когда он брал в руки телефон, я напрягалась. Каждый раз, когда он улыбался, глядя в экран, я чувствовала, как внутри меня что-то сжимается.

Но я узнала. Я всегда узнаю. Я чувствую. Я вижу. Я замечаю.

Я не знаю, как это работает. Может быть, это женская интуиция. Может быть, это паранойя, которую он мне же и привил своим враньём. Может быть, это просто любовь, которая делает нас слепыми, но при этом обостряет все остальные чувства до предела. Я всегда чувствую, когда что-то не так. Когда он что-то скрывает. Когда он врёт. Когда он не договаривает. Это чувство, это предчувствие, эта липкая тревога, которая поселяется где-то в районе солнечного сплетения и не даёт мне дышать, — они никогда меня не подводили. И в этот раз тоже не подвели. Потому что я узнала. Потому что мне сказали. Потому что мне показали. Потому что правда всё равно вышла наружу. Как она всегда выходит. Потому что правду нельзя спрятать навсегда. Потому что ложь всегда рушится. Потому что рано или поздно всё тайное становится явным.

Я помню, как я узнала. Помню, как мне написали. Помню, как мне сказали: «Ты знаешь, что Даня гулял с другой?» И я помню, как я замерла. Как у меня остановилось сердце. Как я не поверила. Как я не хотела верить. Как я убеждала себя, что это ошибка, что это ложь, что это чья-то злая шутка, что это просто сплетни. Но потом я поняла, что это правда. Что это не ошибка. Что это не ложь. Что это не шутка. Что это реальность. И что мне придётся с этим жить.

Я помню, как я сидела на кровати. Как я смотрела в стену. Как я не могла дышать. Как я не могла говорить. Как я не могла плакать. Потому что слёзы закончились. Потому что слёзы высохли. Потому что слёзы больше не помогали. И я просто сидела. И смотрела. И молчала. И чувствовала, как внутри меня образуется пустота. Огромная, чёрная, бездонная. Которая никогда не заполнится. Которая никогда не заживёт. Которая останется со мной навсегда.

А потом я узнала, что они отправляют друг другу сердечки.

И это слово. Это маленькое, невинное слово. Которое должно было быть чем-то безобидным. Чем-то ничего не значащим. Чем-то таким, что можно не принимать всерьёз. Вдруг стало для меня символом всего, что было не так. Символом его вранья. Символом его скрытия. Символом его неверности.

— Почему вы отправляете друг другу сердечки? — спросила я его. Мой голос дрожал, но я должна была спросить. Потому что это разрывало меня изнутри. Потому что я не могла больше молчать. Потому что я должна была понять. Как? Как он мог?

— Это ничего не значит, — ответил он. И в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Это просто смайлики. Это просто стикеры. Это просто способ поддержать друг друга. Ты преувеличиваешь. Ты накручиваешь. Ты ищешь проблему там, где её нет. Ты больная на всю голову, Юля.

— Это не просто смайлики, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Это знак внимания. Это знак симпатии. Это что-то большее, чем просто дружба. И ты это знаешь. И она это знает. И вы оба делаете вид, что это ничего не значит. Но это значит. Это значит всё!

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась та самая усталость. Та самая раздражающая, снисходительная усталость. — Ты преувеличиваешь. Это просто общение. Это просто дружба. Ничего больше. Ты моя. Только ты. Она ничего не значит. Ты что, не понимаешь? Я с тобой. Я выбрал тебя. Что тебе ещё нужно?

И я слушала его. И я хотела верить. И я верила. Потому что я всегда верила. Потому что я не умела не верить. Потому что я любила его и хотела, чтобы всё было хорошо. И я думала, что если он говорит, что это ничего, значит, это действительно ничего. И я успокаивала себя. И я говорила себе, что всё нормально. Что он со мной. Что он выбрал меня. Что он не сделал ничего плохого. Что я просто накручиваю. Что я просто ревную. Что я просто устала и мне кажется то, чего нет.

Но я знала, что это не так.

Я знала, что сердечки — это не просто смайлики. Я знала, что это знак внимания, знак симпатии, знак чего-то большего, чем просто дружба. И я знала, что он это знает. И я знала, что она это знает. И я знала, что они оба делают вид, что это ничего не значит. Но это значит. Это значит всё. Это значит то, что я так боялась. То, что я так не хотела видеть. То, что я так долго отрицала. И я чувствовала, как что-то внутри меня сжимается от боли, от обиды, от непонимания. Потому что я не заслужила этого. Потому что я не сделала ничего плохого. Потому что я любила его больше всего на свете. И он платил мне за это сердечками другим девочкам.

Я помню, как я сидела и смотрела на эти сердечки. На экране его телефона, который он так неосмотрительно оставил открытым. Или, может быть, это была переписка, которую мне переслали «доброжелатели». Уже неважно. Важно то, что я их видела. Маленькие красные сердечки. Они выглядели как капли крови. Как крошечные порезы на моём сердце. И я думала о том, что я делаю для него. И как я сравнивала это с тем, что он делает для них.

Я готовила ему. Я ждала его. Я поддерживала его. Я верила в него. Я была рядом, когда ему было плохо. Я прощала ему то, что не должна была прощать. Я отдавала ему всю себя. Без остатка. Без условий. Я отдала ему свою первую любовь, свой первый поцелуй, свою веру, свою душу. А он отправлял сердечки другим девочкам. Он тратил на них время. Он дарил им своё внимание. Он делал с ними то, что должен был делать со мной. И от этого осознания мне становилось так больно, так обидно, так горько, что я не знала, как это вынести. Как это пережить. Как это забыть. И я просто сидела. И смотрела. И чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Как что-то внутри меня ломается. Как что-то внутри меня исчезает навсегда.

Потом я, конечно же, залезла в её социальные сети.

Это было самое дно. Самое жалкое, самое унизительное, что я могла сделать. Но я не могла остановиться. Мне нужно было знать. Кто она? Чем она лучше меня? Что в ней есть такого, чего нет во мне? Я сидела ночью, укрывшись одеялом с головой, чтобы свет от экрана телефона не был виден, и листала её фотографии.

Она была красивой. Не такой, как я. Другая. У неё были длинные светлые волосы, правильные черты лица, дорогая одежда. Она улыбалась на фотографиях так легко и беззаботно, как будто у неё не было ни одной проблемы в жизни. Я смотрела на её фото из кафе, с какими-то вечеринок, с прогулок, и чувствовала, как во мне поднимается волна жгучей, отравляющей ревности.

Я сравнивала себя с ней. И я проигрывала. В моей голове звучал его голос: «Она вообще не в моём вкусе». Лжец. Какой же он был лжец. Если она не в его вкусе, почему он гулял с ней? Почему он отправлял ей сердечки? Почему он врал мне о ней?

Я представляла их вместе. Как они идут по улице. Как он улыбается ей. Как он смотрит на неё так, как раньше смотрел на меня. Как он берёт её за руку. Как он целует её. Эти мысли сводили меня с ума. Я сходила с ума от боли, от отчаяния, от собственного бессилия. Я хотела выцарапать ей глаза. Я хотела, чтобы её никогда не существовало. Я хотела вернуться в прошлое и сделать так, чтобы он никогда её не встретил. Но я ничего не могла сделать. Я могла только сидеть в темноте, смотреть на её фотографии и молча плакать, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал.

Я помню, как на следующий день я пришла к нему.

Я не кричала. Я не устраивала скандал. Я была выжата как лимон. Я просто села на диван и сказала: «Я всё знаю. Я видела».

Он сначала попытался отпираться. Сказал, что это ничего не значит, что это просто игра, что я всё не так поняла. Но я была непреклонна. Я показала ему скриншоты. И тогда он сдался.

Он начал плакать.

Да, он начал плакать. Этот взрослый мужчина, который был старше меня на шесть лет, который всегда казался таким сильным и независимым, сидел передо мной и плакал. Он говорил, что он дурак. Что он не понимает, зачем он это сделал. Что это было какое-то помутнение. Что он никогда не хотел меня терять. Что я — самое дорогое, что у него есть. Что он больше никогда. Что он удалит её номер. Что он заблокирует её везде. Что он сделает всё, чтобы я его простила.

И я смотрела на его слёзы. И я чувствовала... ничего. Абсолютно ничего. Только какую-то глухую, тяжёлую усталость. Я столько раз прощала его. Столько раз верила его словам. Столько раз позволяла ему вытирать об себя ноги. И вот теперь, когда он плакал и умолял о прощении, я не чувствовала ни жалости, ни любви, ни желания его утешить. Я просто смотрела на него, как на чужого человека.

Но я всё равно простила.

Потому что я была зависима. Потому что я боялась остаться одна. Потому что я не представляла своей жизни без него. Потому что я думала, что это моя судьба — страдать. Потому что я была слишком сильно привязана к нему. Я простила его. Я сказала: «Хорошо. Я даю тебе последний шанс. Но если это повторится...». Он клялся, что не повторится. Он клялся всем на свете. Он целовал мои руки, он обнимал меня, он говорил, что любит меня больше жизни. И я верила. Я снова верила.

Я думала, что это конец. Что он понял. Что он осознал. Что он больше никогда не сделает мне больно.

Я ошибалась.

Я всегда ошибалась.

Я думала, что если я буду достаточно сильно любить его, достаточно сильно стараться, достаточно сильно верить, то всё наладится. Я думала, что я могу исправить его своей любовью. Что я могу сделать его лучше. Что я могу заставить его ценить меня.

Но я не могла.

Я помню ту ночь. После того, как мы помирились. Мы лежали в кровати. Он обнимал меня. Он спал. А я смотрела в потолок. И чувствовала, что что-то изменилось. Что-то умерло во мне той ночью. Что-то, что уже никогда не вернётся. Та наивная, светлая, доверчивая девочка, которая верила в сказки, — её больше не было. На её месте была женщина, которая знала, что сказок не бывает. Что принцы превращаются в лягушек. Что любовь — это не только счастье, но и боль. Что доверие можно потерять в один миг, а восстановить — никогда.

Я лежала в его объятиях, слушала его дыхание, и думала: «Я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Но я уже не та, что была раньше. И он уже не тот, кем я его считала. Мы просто два человека, которые держатся друг за друга, потому что боятся отпустить. Потому что боятся остаться одни. Потому что боятся признать, что всё кончено».

Я знала, что это не конец. Что будут ещё слёзы. Ещё боль. Ещё предательства. Я знала, что он снова сделает мне больно. Это было лишь вопросом времени.

Но я осталась.

Потому что я не знала, как уйти.

Потому что я думала, что лучше быть с ним, чем без него.

Потому что я была слишком сильно сломана, чтобы бороться.

И эта ночь, эта тихая, тёмная ночь, когда я лежала рядом с ним и понимала, что теряю себя, — она была одной из самых страшных ночей в моей жизни. Потому что именно тогда я поняла, что моя любовь к нему — это не просто чувство. Это болезнь. Это зависимость. Это клетка, в которую я сама себя загнала. И я не знала, хватит ли у меня сил когда-нибудь из неё выбраться.

Глава 12. Второй шанс

Лето заканчивалось.

Это было то самое время, когда воздух становится тяжелее, когда дни становятся короче, а ночи — холоднее. Когда всё внутри меня сжималось от предчувствия, что что-то должно измениться. Что-то уже меняется. Что-то такое, что я не могла контролировать, приближается неумолимо, как поезд, и я не знала, что это, и я не знала, как это остановить. Я просто ждала. И боялась. И надеялась, что всё обойдётся. Что всё будет хорошо. Что мы справимся, потому что мы всегда справлялись. Потому что мы всегда находили выход. Потому что мы любили друг друга. А разве этого недостаточно? Разве любовь не побеждает всё? Разве она не сильнее расстояния, не сильнее проблем, не сильнее всего того, что пыталось нас разлучить?

Он помог мне с вещами, когда я возвращалась в Питер.

Я помню, как мы ехали в поезде. Как я смотрела в окно на убегающие назад поля. Как он держал меня за руку. Как мы молчали. И в этом молчании было что-то тяжёлое. Что-то тревожное. Что-то такое, что говорило о том, что мы оба чувствуем, что что-то не так. Но мы не хотели это признавать. Не хотели это обсуждать. Не хотели это портить. Потому что это были наши последние дни вместе, и мы хотели, чтобы они были счастливыми. Чтобы они были светлыми. Чтобы они были такими, какими мы их запомнили. А не такими, какими они были на самом деле.

Я смотрела на него, на его профиль, освещённый тусклым светом из коридора, и думала, что люблю его больше всего на свете. Что не могу без него. Что он — это всё, что у меня есть. И что я сделаю всё, чтобы сохранить то, что у нас есть. Чтобы не потерять его. Чтобы не потерять нас. Чтобы не потерять то, что мы строили так долго и так мучительно.

— Юля, — сказал он. И в его голосе было что-то такое, чего я не могла понять. Что-то похожее на грусть. На сожаление. На страх. — Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я не хочу, чтобы ты была далеко. Я не хочу, чтобы мы снова были на расстоянии. Я боюсь, что мы не справимся.

— Мы справимся, — ответила я. И в моём голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Мы всегда справлялись. Мы сильные. Мы вместе. И это главное.

— Ты правда веришь в это? — спросил он. И в его голосе послышалось сомнение, которое он даже не пытался скрыть. — Ты правда веришь, что мы выдержим? Что расстояние не убьёт нас? Что мы не потеряем друг друга?

— Верю, — сказала я. И это была правда. Потому что я верила. Потому что я хотела верить. Потому что я не представляла, как можно не верить. Как можно сдаться. Как можно отпустить то, что было для меня важнее всего на свете. — Я верю в нас. Я верю в тебя. Я верю в то, что мы справимся. Потому что мы нужны друг другу. Потому что мы любим друг друга. Потому что мы — это мы. И никто не может это изменить.

И он поверил. Потому что хотел верить. Потому что не хотел терять. Потому что любил.

Мы приехали в Питер.

Когда мы переступили порог моей съёмной квартиры, когда мы занесли вещи, когда мы закрыли дверь, он просто взял и ушёл. Я помню, как я стояла в коридоре. Смотрела на закрытую дверь. И не понимала, что произошло. Что случилось? Почему он ушёл? Куда он ушёл? Зачем он ушёл? Я помню, как я взяла телефон, как я написала ему, как я спросила: «Ты куда?» И он ответил: «Мне надо. Я скоро».

И я поверила. Потому что хотела верить. Потому что не хотела думать о плохом. Потому что любила.

Два дня. Мы были вместе. Два дня.

И мы не разговаривали. Он постоянно общался с какой-то девочкой. С Катей. Постоянно переписывался. Постоянно проверял её онлайн. Меня это бесило. Очень сильно бесило. Я не понимала, что происходит. Я не понимала, зачем он это делает. Я не понимала, почему он рядом со мной, в одной комнате, но в телефоне — с ней.

— Дань, — сказала я. И в моём голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Ты можешь хотя бы на минуту отложить телефон? Мы же вместе. Мы же вдвоём. Почему ты всё время в телефоне?

— Юля, — ответил он. И в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Я просто общаюсь. Это ничего не значит. Ты преувеличиваешь. Ты всегда преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Ты рядом со мной, но тебя здесь нет. Ты с ней. Ты всегда с ней. Я не понимаю, зачем ты приехал, если ты всё равно не со мной.

— Я приехал, потому что хотел тебя увидеть, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен, что он не хотел его, что он хотел, чтобы я просто приняла это и перестала поднимать эту тему. — Но ты не даёшь мне покоя. Ты всегда недовольна. Ты всегда ищешь проблему. Я устал от этого.

И я замолчала.

Потому что поняла, что дальше говорить бесполезно. Что он не хочет слышать меня. Что он не хочет понимать. Что он просто хочет, чтобы я приняла это и перестала поднимать эту тему. И я приняла. И я перестала. Но я помнила. И я носила это в себе. И это было больно. Очень.

И в какой-то момент он мне пишет.

Мы находимся в одной комнате. В одной квартире. Рядом. На расстоянии вытянутой руки. И он мне пишет. Пишет, а не говорит. Спрашивает, пойду ли я его провожать.

На улице был ливень. Настоящий. Холодный. Сильный. Стена воды за окном. Но так как он мне был небезразличен, естественно, я пошла. Я всегда шла. Всегда. Даже когда не хотела. Даже когда было больно. Даже когда он этого не заслуживал. Я шла. Потому что любила. Потому что боялась, что если не пойду — он уйдёт. Насовсем. Навсегда.

— Пойду, — ответила я. И в моём голосе послышалась покорность, которая была сильнее любой гордости, сильнее любого достоинства, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Конечно, пойду.

Я удивилась тому, что он купил бутылку пива. Две бутылки. Одну он выпил очень быстро, почти залпом. Второй поделился. Чуть-чуть. Со мной. Мы шли под дождём. Молчали. Или говорили. Я не помню. Я помню только дождь. И холод. И то, что он был рядом. И то, что я не понимала, что происходит. Вода стекала по его лицу, по его волосам, и он казался мне каким-то чужим. Сломанным.

Потом он ударил рукой. По стене. По гаражу. Не знаю. Я очень сильно за него испугалась. Мне стало страшно. Не за себя. За него. Я испугалась, что он сделает себе больно. Что он поранится. Что он сломает руку. Что он сделает что-то, что уже нельзя будет исправить. И я просто обняла его. И попросила так не делать. Просто попросила. Мне было страшно. Очень страшно. За него. За нас. За всё.

— Даня, не надо, — сказала я. И в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать. — Пожалуйста, не надо. Я тебя прошу. Не делай себе больно. Я не вынесу этого.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась боль, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не знаю, что делать. Я запутался. Я не знаю, как жить. Я не знаю, как быть. Я не знаю, чего хочу.

— Я рядом, — сказала я. И в моём голосе послышалась нежность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я всегда рядом. Мы справимся. Мы вместе. Мы сильные. Мы всё преодолеем.

И он обнял меня. Крепко. Сильно. Так, как будто я была его спасением. Так, как будто я была его опорой. Так, как будто я была его всем. И я почувствовала, как его слёзы капают мне на шею. Смешиваются с дождём. И я почувствовала, как моё сердце разрывается от боли. И я почувствовала, как что-то внутри меня умирает. Но я не отстранилась. Я не ушла. Я осталась. Потому что любила. Потому что не могла иначе. Потому что он был моим.

Потом, конечно, с этой Катей я его постоянно припоминала.

Я не могла забыть. Я не могла просто взять и вычеркнуть это из памяти. И я написала ей. Сама. От отчаяния. От бессилия. От желания хоть как-то повлиять на ситуацию. Я не знаю, что я хотела услышать. Наверное, правду.

И потом окажется, что он писал ей. Предлагал жениться.

Может быть, это всё было в сарказме. Как он говорит. Может, он просто шутил. Может, она не воспринимала всерьёз. Может быть. Но мне было больно. Очень. Мы очень сильно из-за этого поругались. Очень сильно. Я сказала, что не хочу его знать. Что я устала. Что я больше не могу. Я кричала в трубку, я бросала её, я плакала, я не спала ночами. Я говорила, что всё кончено. Что это точка. Что я больше не верю ни одному его слову.

И на следующий день он не писал мне.

Ни сообщения. Ни звонка. Ни знака. Он просто исчез. А я сидела в своей съёмной квартире, смотрела на телефон и ждала. И в этот момент, пока я ждала, пока я надеялась, что он одумается, пока я плакала, он писал ей.

И просил у неё второй шанс.

Второй шанс. У неё.

Пока я плакала. Пока я курила на балконе, глотая слёзы и дым, пока мне было так плохо, что я не знала, как дожить до утра, он просил у неё второй шанс. Он хотел дать ей то, что я выпрашивала у него три года. Он хотел начать всё сначала с ней, пока я пыталась спасти то, что он методично разрушал.

Я тогда очень сильно офигела. Это было чувство, которое невозможно описать словами. Это было не просто предательство. Это было унижение. Это было полное обесценивание всего, что было между нами. Я чувствовала себя использованной вещью, которую выбросили за ненадобностью.

И потом его заколебало то, что я постоянно говорю об этом. Или, может, он сам понял, что это ненормально. Что переписываться с другой девушкой, просить у неё второй шанс и предлагать жениться, когда у тебя есть я, — это ненормально. И он прекратил с ней общение.

Он сказал, что прекратил. Он сказал, что всё. Он сказал, что больше не будет. И я поверила. Потому что хотела верить. Потому что устала не верить. Потому что надеялась, что это конец. Что это последняя. Что больше не будет никого. Ни Кати. Ни Лизы. Никого. Только я. Только мы. Только наша любовь.

Вы думаете, на этом было всё?

Нет. История с Катей ещё вернётся. Она вернётся, как бумеранг, как призрак, как тень, от которой невозможно избавиться. Потому что я узнаю, что её он звал гулять очень много раз. Пока был в Питере. Пока был со мной. Пока обещал, что забыл её. Он звал её гулять.

Но она отказывалась. Она не шла. А он звал. Снова и снова. Даже когда говорил, что прекратил. Даже когда обещал. Даже когда я верила. Он всё равно звал. А она всё равно отказывалась.

И я не знаю, что было хуже. То, что он звал. Или то, что она отказывалась. Потому что если бы она согласилась — я бы, возможно, не узнала. Я бы жила в счастливом неведении. А так я знала. И это было больно. Очень.

Потому что это означало, что он не выбрал меня. Он не остановился, потому что любит меня. Он остановился, потому что она ему отказала. Это было не его решение. Это было её решение. И от этого осознания мне хотелось выть. Хотелось разбить что-нибудь. Хотелось убежать на край света и никогда не возвращаться.

Я смотрела на него, когда он обещал, что всё кончено, и видела только ложь. Ложь, которая стала для него уже привычкой. Он врал мне так же естественно, как дышал. И я поняла, что этот второй шанс, который он просил у неё, на самом деле был не для неё. И не для меня. Он был для него самого. Чтобы убедиться, что он ещё кому-то нужен. Чтобы поднять свою самооценку за мой счёт.

А я стояла рядом. И снова прощала. И снова верила. Потому что я была слишком слабой, чтобы уйти. Потому что я думала, что кроме него меня никто не полюбит. Потому что я уже не представляла себя без него.

Я дала ему второй шанс. Снова. Наверное, это был уже сотый шанс. И я знала, что он его снова потратит впустую. Я знала, что он снова сделает мне больно. Но я стояла и смотрела, как он улыбается, как он обнимает меня, как он говорит, что любит. И я позволила этой лжи снова войти в мою жизнь.

Потому что правда была слишком страшной. Правда заключалась в том, что я была одна. Что этот человек никогда не изменится. Что я просто трачу свою жизнь, свою молодость, свою любовь на того, кто этого не заслуживает.

Но тогда я этого не понимала. Тогда я просто была рада, что он рядом. Что он выбрал меня. Пусть даже не по-настоящему. Пусть даже не навсегда. Пусть даже только на этот раз.

Я цеплялась за эти крохи, как за спасательный круг. И не замечала, что этот спасательный круг тянет меня на дно.

Глава 13. Действия

После этого мы вроде бы помирились. Вроде бы вернулись к тому, что было. Вроде бы снова стали теми, кем были раньше. Но ссоры не прекратились. Они никогда не прекращались. Они просто становились тише или громче, или больнее, но они были всегда. И я это знала. И он это знал. И мы оба делали вид, что всё хорошо. Что мы справляемся. Что мы сильные. Что мы вместе. И что этого достаточно. И что всё остальное неважно. И что всё остальное можно пережить, если мы есть друг у друга. Если мы держимся друг за друга. Если мы не отпускаем друг друга.

Я хотела в это верить. Я так отчаянно хотела в это верить, потому что если это было не так, то что тогда? Зачем тогда всё это? Зачем тогда боль? Зачем тогда слёзы? Зачем тогда всё то, через что мы прошли? Если это не ведёт ни к чему. Если это не имеет смысла. Если это просто круговорот страданий, из которого нет выхода.

В начале сентября, в первую неделю, в выходные, мы поругались.

Я не помню, из-за чего именно. Я не помню конкретных слов. Я помню только, что это было из-за того, что он опять общался с кем-то. С очередной. С новой. С той, о которой я не знала. И я помню, как я чувствовала, как что-то внутри меня сжимается от боли, от обиды, от непонимания. Потому что это было уже не первый раз. Это было уже не второй раз. Это было уже не третий раз. Это было уже что-то постоянное. Что-то такое, что стало частью наших отношений. Частью нашей жизни. Частью нас.

И я не знала, как это остановить. Как это прекратить. Как это изменить. И я не знала, что делать. И я не знала, как жить. И я просто смотрела на него, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но я не плакала. Потому что я устала плакать. Потому что слёзы больше не помогали. Потому что слёзы больше не имели значения.

И на тот момент он мне сказал. Сказал то, что я запомнила. Сказал то, что врезалось мне в память, как осколок стекла, который уже не вытащить. Сказал то, что я буду вспоминать снова и снова, когда буду думать о нём, когда буду думать о нас, когда буду думать о том, что было и что могло быть.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Он смотрел на меня с таким видом, будто открывал мне истину, которую я просто не хотела видеть. — А ты посмотри, какие действия я делаю для тебя. И какие действия я делаю для них. Для них я не делаю ничего. Я говорю только слова. А для тебя — постоянные действия. Я приехал больной. Со спиной. Я приехал поддержать тебя. Каждые выходные я приезжаю. Если я хочу, чтобы мы что-то попробовали — я покупаю. Я делаю. Потому что знаю, что тебе не купить. Я делаю. А они — только слова. Только переписки. Только смайлики. Ничего больше. Ничего настоящего. Только ты. Только для тебя я делаю. Только ты — настоящая. Только ты — моя.

И я задумалась.

Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Он правда делал. Он правда приезжал. Каждые выходные. После смен. После ночей. После усталости. Он ехал. Ко мне. В Питер. Или я к нему. Он тратил деньги. Время. Силы. Он покупал то, что мы хотели попробовать. Он делал то, что я просила. Он был рядом, когда я болела. Когда мне было плохо. Когда я плакала. Он был. Он делал. Он доказывал.

Он приехал ко мне. Больной. С больной спиной. Просто чтобы поддержать. Просто чтобы быть рядом. Просто чтобы я не была одна. Он отпросился с работы. Он сел в поезд, хотя ему было физически тяжело сидеть. Он приехал. Он обнял. Он остался.

И я подумала: «Вот. Вот доказательство. Вот его любовь. Не слова. Действия. Он любит меня. Он правда любит. Он делает для меня то, чего не делает ни для кого. Я — особенная. Я — та самая. Я — его». Я так сильно хотела в это верить, что готова была закрыть глаза на всё остальное. На его переписки. На его вранье. На то, что он просил второй шанс у другой. Потому что он приехал больной. Потому что он купил мне то, что я хотела. Потому что он был рядом.

Воспоминание, которое до сих пор грело меня в самые тёмные моменты:

Я помню тот день, когда он приехал. Я открыла дверь съёмной квартиры, и на пороге стоял он. Бледный, уставший, с сумкой в руках. Он еле стоял прямо, потому что спина болела так, что он не мог разогнуться. Я испугалась.

— Ты правда приехал? — спросила я. И в моём голосе послышалось недоверие, которое я даже не пыталась скрыть, потому что я не могла поверить, что он сделал это. Что он правда приехал. Что он правда бросил всё, чтобы быть со мной.

— Конечно, приехал, — ответил он. И в его голосе послышалась нежность, которая была сильнее любой боли, сильнее любой усталости, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой из-за боли. — Ты думала, я оставлю тебя одну? Ты думала, я не приеду? Ты думала, мне всё равно?

— Я не знала, — сказала я. И в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать, но которые всё равно текли по щекам. Потому что я была счастлива. Потому что я была любима. Потому что я была его. — Я не знала, что ты способен на такое. Я не знала, что ты можешь так. Я не знала, что ты меня так любишь.

— Я тебя очень люблю, — сказал он. И в его голосе послышалась искренность, которая была сильнее любых слов, сильнее любых обещаний, сильнее всего, что я слышала раньше. — Больше всего на свете. И я докажу тебе это. Снова и снова. Пока ты не поверишь. Пока ты не поймёшь. Пока ты не увидишь.

Он зашёл в квартиру, и я помогала ему раздеться, потому что он не мог поднять руки. Я заваривала ему чай, я приносила ему грелку, я массировала ему спину, пока он лежал на животе и тихо стонал от боли. И в эти моменты я чувствовала себя нужной. Я чувствовала себя важной. Я чувствовала, что он здесь, со мной, потому что я для него важнее его работы, важнее его боли, важнее всего.

Я смотрела на его спину, на его лопатки, на то, как он дышит, и думала: «Господи, спасибо. Спасибо за то, что он у меня есть. Спасибо за то, что он выбрал меня. Спасибо за то, что он здесь. Я не заслужила этого. Но я так благодарна».

Я чувствовала себя виноватой. В том, что я сомневалась в нём. В том, что я устраивала скандалы. В том, что я не ценила его действия. Ведь он же приехал. Ведь он же делает. Ведь он же доказывает. А я, дура, требую каких-то слов, каких-то сообщений, каких-то подтверждений.

Я так старалась быть благодарной. Я так старалась не замечать, что в его «действиях» есть что-то странное. Что он может приехать ко мне больной, но при этом весь вечер переписываться с другой. Что он может купить мне подарок, но при этом скрывать от меня свои переписки. Что он может быть рядом физически, но отсутствовать ментально.

Но мне всё равно не хватало слов. Иногда. Просто слов. Просто «люблю». Просто «скучаю». Просто «ты красивая». Просто «ты моя». Мне не хватало этого.

Я жила в каком-то странном мире, где меня кормили действиями, но морили голодом по словам. Я знала, что он любит меня. Знала по его поступкам. Но мне так хотелось услышать это. Просто услышать. Не в переписке, не в ссоре, не в оправдание. А просто так. В тишине. В объятиях.

Но он не умел говорить о чувствах. Он сам это признавал. Он говорил: «Я не умею говорить красивые слова. Я не романтик. Я делаю». И я принимала это. Я говорила себе: «Ну и пусть. Зато он надёжный. Зато он делает. Зато он рядом».

После того, как я отучилась первый курс. После того, как поступила на второй. Он спросил. Он написал.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась нерешительность, которая была не похожа на него, которая была чем-то новым, чем-то таким, что я не ожидала услышать. Мы сидели на кухне, пили чай. За окном была уже осень, листья желтели, и город казался каким-то серым и уставшим. — Хорошо, раз ты это поняла. Можно мне общаться с Катей?

Я замерла. Моя чашка остановилась на полпути ко рту. Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Что? — переспросила я.

— С Катей, — повторил он, как будто это было самой обычной просьбой в мире. Как будто он просил разрешения пойти в магазин. — Можно мне с ней общаться? Я не хочу скрывать. Я не хочу врать. Я хочу, чтобы всё было честно. Можно?

И я сказала: «Хорошо. Можешь».

Я разрешила. Я сдалась. Я устала бороться. Я устала запрещать. Я устала быть той, кто говорит «нельзя». Я устала от того, что я всегда была полицейским в наших отношениях. Я сказала «можно». И он общался. С Катей.

Я думала, что сойду с ума. Я видела, как он улыбается, глядя в телефон. Я знала, что это она. Я знала, что он с ней. Но я молчала. Потому что я сама дала разрешение. Потому что я сдалась. Потому что я больше не могла бороться.

Потом он её заблокировал. Я не знаю, почему. Может, сам понял. Может, она ему надоела. Может, что-то ещё. Но он заблокировал. И я подумала: «Хорошо. Наконец-то. Наконец-то это закончилось». Я выдохнула. Я подумала, что, может быть, теперь всё будет по-другому. Может быть, теперь он поймёт. Может быть, теперь он выберет меня. Окончательно.

Но сейчас он общается со своей бывшей. С той самой «маленькой». Или с другой. Я не знаю. Я уже запуталась в этих именах. Я уже запуталась в этих тенях. Он сказал, что она просто сейчас работает в следственном комитете. Поэтому иметь такие связи — круто. И у неё есть парень. Поэтому это ничего не значит. Просто общение. Просто полезные связи. Просто ничего.

— Это просто связи, — сказал он. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Он говорил это так спокойно, так прагматично, как будто речь шла о покупке запчастей для машины, а не об общении с женщиной, которая когда-то была его. — Она работает в следственном комитете. Это полезно. Это может пригодиться. Ты понимаешь? Это не то, что ты думаешь. Это просто общение. Просто полезные связи. Не более.

— Но это она, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела на него, на его лицо, на его глаза, и не понимала, как он может быть таким слепым. — Это та самая. Та, которую ты называл «маленькая». Та, с которой ты общался всё это время. Та, из-за которой мы ссорились. И ты хочешь, чтобы я поверила, что это просто связи?

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен, что он не хотел его, что он хотел, чтобы я просто приняла это и перестала поднимать эту тему. — Это просто общение. Это просто связи. Ничего больше. Ты преувеличиваешь. Ты всегда преувеличиваешь.

И я сказала: «Окей. Хорошо».

Я снова сказала «хорошо». Я снова сдалась. Я снова разрешила. Потому что устала. Потому что не хочу ссор. Потому что боюсь его потерять. Потому что думаю: «Может, это правда ничего. Может, это просто связи. Может, это не то, что я думаю. Может, я накручиваю. Может, я преувеличиваю. Может, я просто устала и мне кажется».

Я так устала от этой войны. От этой бесконечной войны за его внимание. За его верность. За его любовь. Я устала быть солдатом в этой армии из одного человека. Я хотела просто быть. Просто жить. Просто любить. Без этого постоянного страха. Без этой постоянной боли.

Но я знала, что это не так. Я знала, что он снова делает то, что хочет, и просто ставит меня перед фактом. Он не спрашивал, потому что уважал мое мнение. Он спрашивал, потому что хотел, чтобы я дала разрешение. Чтобы снять с себя ответственность. Чтобы потом сказать: «Ну ты же сама разрешила».

И наступает момент, который сейчас в моей жизни. Момент, про который будет отдельная глава. Момент, когда я сижу и пишу эту книгу. Момент, когда я не знаю, что делать. Момент, когда я люблю его. И не могу уйти. Момент, когда я устала. И не могу остаться. Момент, когда я пишу. И жду. Жду, что он изменится. Жду, что он выберет меня. Жду, что всё наладится. Жду. Жду. Жду.

Я сижу за столом, передо мной ноутбук. За окном уже глубокая ночь. Город спит. А я пишу. Я пишу нашу историю. Нашу боль. Наше всё. И я понимаю, что я всё ещё здесь. Всё ещё жду. Всё ещё верю. Но что-то во мне уже сломалось. Что-то, что уже не починить. Что-то, что уже не вернуть.

Я устала быть сильной. Я устала быть той, кто всё понимает. Я устала быть той, кто прощает. Я просто хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. Без этих игр. Без этих «полезных связей». Без этих «просто общений».

Но я всё ещё здесь. И я всё ещё жду.

Глава 14. Сравнение

Это случилось незадолго до того, как я села писать эту книгу. Незадолго до того, как я поняла, что больше не могу держать всё это в себе. Незадолго до того, как я решила, что должна рассказать свою историю. Потому что если я не расскажу её, она поглотит меня. Она убьёт меня. Она не даст мне жить дальше.

Я не знала, с чего начать. Я не знала, как начать. Я не знала, что сказать. Но я знала, что должна. Потому что молчание было хуже любой боли. Хуже любого страха. Хуже всего, что я чувствовала раньше. И я села. И я открыла ноутбук. И я начала писать. И слова потекли сами собой. Как будто они ждали этого момента. Как будто они копились во мне всё это время. Как будто они рвались наружу, царапая горло изнутри. И я не могла их остановить. И я не хотела их останавливать. Потому что это было моё спасение. Это была моя терапия. Это был мой единственный способ выжить.

Мы снова поругались. Снова. Как всегда. Как обычно. Как по кругу. Как заезженная пластинка, которая заедает на одном и том же месте, и ты слушаешь эту царапающую ухо мелодию снова и снова, потому что не знаешь, как выключить проигрыватель.

Я не помню, из-за чего именно началась ссора. Но я помню, что это было что-то важное. Что-то такое, что задело меня за живое. Что-то такое, что я не могла больше терпеть. Что-то такое, что заставило меня взорваться. Заставило меня сказать всё, что я думаю. Всё, что я чувствую. Всё, что я больше не могу держать в себе.

Я помню, как я кричала. Помню, как я плакала. Помню, как я не могла остановиться. Как я не могла успокоиться. Как я не могла перестать думать о том, что он делает со мной. Что он делает с нами. Что он делает с тем, что мы строили так долго и так мучительно, кирпичик за кирпичиком, а он просто брал и разрушал всё одним ударом.

Он сказал что-то. Что-то про то, что я не понимаю его. Что я не слышу его. Что я всегда делаю его виноватым. Что я вечно недовольна. Что со мной невозможно. И я взорвалась. Я не выдержала. Я устала. Я так смертельно устала. И я сказала ему. Всё. Что я думаю. Что я чувствую. Что я больше не могу.

— Ты не понимаешь меня, — сказал он. И в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня, как на надоедливую муху, которая мешает ему жить. — Ты никогда меня не понимаешь. Ты всегда делаешь меня виноватым. Ты всегда находишь проблему там, где её нет. Ты всегда всё усложняешь. Я устал оправдываться. Я устал чувствовать себя плохим.

— А ты понимаешь меня? — спросила я. И в моём голосе послышалась горечь. Та самая горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Она разъедала меня изнутри, как кислота. — Ты хоть раз попытался понять, что я чувствую? Ты хоть раз задумался о том, каково мне? Ты хоть раз поставил себя на моё место? Ты хоть раз представил, каково это — сидеть здесь одной, зная, что ты там, с кем-то другим?

— А ты? — ответил он. И в его голосе послышался вызов. Тот самый вызов, который был сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. — Ты думаешь, тебе одной тяжело? Ты думаешь, только ты страдаешь? Ты думаешь, только у тебя есть чувства? Я тоже человек, Юля. Я тоже устаю. Я тоже хочу, чтобы меня понимали.

— Я не говорю, что мне одной тяжело, — сказала я. И в моём голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я говорю, что ты не слышишь меня. Я говорю, что ты не видишь меня. Я говорю, что ты не понимаешь, что я чувствую, когда ты общаешься с другими. Когда ты отправляешь им сердечки. Когда ты гуляешь с ними. Когда ты делаешь с ними то, что должен делать со мной. Когда ты просишь у них второй шанс.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась та самая усталость. Та самая раздражающая, снисходительная усталость. — Я не делаю с ними ничего. Я просто общаюсь. Я просто гуляю. Я просто провожу время. Это ничего не значит. Ты преувеличиваешь. Ты всегда преувеличиваешь. Ты делаешь из мухи слона.

— Это значит для меня, — сказала я. И в моём голосе послышалась боль. Та самая боль, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Это значит для меня всё. Это значит, что ты не выбираешь меня. Это значит, что ты не хочешь быть только со мной. Это значит, что ты ищешь кого-то ещё. Это значит, что я недостаточно. Это значит, что я не та. Это значит, что я не та самая.

И тогда он сказал.

Сказал то, что я запомнила навсегда. Сказал то, что врезалось в меня, как пуля, как нож в спину, как удар в самое незащищённое место. Сказал то, что я буду вспоминать снова и снова, когда буду думать о нём, когда буду думать о нас, когда буду думать о том, что было и что могло быть.

Сказал то, что изменило всё. Раз и навсегда.

— Когда я был в отношениях с другими, я не общался ни с кем, — сказал он. И в его голосе послышалась уверенность. Та самая уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Он говорил это как факт. Как аксиому. Как что-то, что не требует доказательств. — Я был верен. Я не гулял. Я не знакомился. Я проводил время только с ними. Я не искал никого на стороне. А с тобой я общался. С тобой я гулял. С тобой я знакомился. Потому что с тобой было по-другому. С тобой я не был верен. С тобой я не был только твоим.

Я замерла.

Мир вокруг меня остановился. Звуки стихли. Время застыло. Я стояла и смотрела на него. И не понимала. Не понимала, как эти слова могут выходить из его рта. Как он может говорить это мне. Мне. Той, кто отдал ему всё. Той, кто любил его больше жизни.

Я не знала, что сказать. Я не знала, как реагировать. Я просто стояла и смотрела на него. И думала. Думала так громко, что, казалось, мои мысли были слышны всему городу.

«Значит, я не была той. Значит, я не была особенной. Значит, я не была той самой. Если бы я была той самой, он бы не общался с другими. Он бы не гулял. Он бы не знакомился. Он бы был верен. Как с ними. Но со мной — нет. Со мной — можно. Со мной — можно делать больно. Со мной — можно изменять. Со мной — можно не быть верным. Потому что я — не та. Потому что я — не она. Потому что я — не та самая».

Я разозлилась. Очень. Я разочаровалась. Очень. Я почувствовала, как что-то внутри меня умирает. Что-то, что я так долго пыталась сохранить. Что-то, что я так отчаянно защищала. Умерло в ту самую секунду.

И я сказала ему. Всё. Что я чувствую. Что я думаю. Что я больше не могу. Что я устала быть той, кому можно делать больно. Что я устала быть той, кого можно не выбирать. Что я устала быть той, кто не та. Что я устала быть запасным вариантом. Что я устала быть той, с кем «по-другому».

— Значит, я не та? — спросила я. И в моём голосе послышалась боль. Та самая боль, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела ему в глаза и видела там пустоту. — Значит, я не та самая? Значит, со мной можно всё? Значит, меня можно не выбирать? Значит, меня можно не любить так, как ты любил их?

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен, что он не хотел его, что он хотел, чтобы я просто приняла это и перестала поднимать эту тему. — Я не это имел в виду. Ты всё не так поняла. Ты всегда всё не так понимаешь. Ты искажаешь мои слова. Ты выворачиваешь их наизнанку.

— А как это понимать? — спросила я. И в моём голосе послышалась горечь. Та самая горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Как это понимать, Даня? Ты сам сказал. Ты сам сказал, что с ними ты был верен. А со мной — нет. Что это значит? Что я хуже? Что я не заслуживаю? Что я не та?

— Ты не хуже, — сказал он. И в его голосе послышалась нежность. Та самая нежность, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. Но эта нежность была фальшивой. Как дешёвая бижутерия, которая блестит на солнце, но чернеет на коже. — Ты лучше. Ты намного лучше. Просто... просто с тобой по-другому. С тобой я боюсь. С тобой я не уверен. С тобой я не знаю, как быть. С тобой всё слишком серьёзно. Слишком глубоко. Слишком больно.

— Боишься? — переспросила я. И в моём голосе послышалось недоверие, которое я даже не пыталась скрыть. — Чего ты боишься? Меня? Моей любви? Того, что я тебя брошу? Того, что я тебя предам? Того, что я сделаю тебе больно?

— Того, что я тебя потеряю, — сказал он. И в его голосе послышалась искренность. Та самая искренность, которая была сильнее любых слов, сильнее любых обещаний, сильнее всего, что я слышала раньше. — Того, что я не справлюсь. Того, что я не смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Того, что я не достоин тебя. Того, что однажды ты поймёшь это и уйдёшь. И тогда мне будет так больно, что я не смогу это вынести.

— Но ты не боялся потерять их? — спросила я. И в моём голосе послышалась горечь. Та самая горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Ты не боялся потерять тех, с кем ты был верен? Ты не боялся потерять тех, с кем ты не гулял? Ты не боялся потерять тех, с кем ты был только их? Почему со мной всё по-другому? Почему я — исключение из правил? Почему мне достаётся самое худшее?

— Это было по-другому, — сказал он. И в его голосе послышалась неуверенность. Та самая неуверенность, которая говорила о том, что он сам не знает, что говорит, что он сам не понимает, что чувствует, что он сам запутался в своих словах и в своих мыслях. Как будто он пытался собрать пазл, но у него не хватало деталей, и он просто пихал их куда попало. — Это было не так. Это было не то. Это было... это было проще. Легче. Меньше значило.

— Проще? — переспросила я. И в моём голосе послышалась боль. Та самая боль, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Значит, со мной сложнее? Значит, меня сложнее любить? Значит, меня сложнее выбирать? Значит, я — это не то, что тебе нужно? Значит, я — это проблема, которую нужно решить?

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась мольба. Та самая мольба, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я не это имел в виду. Я не хотел тебя обидеть. Я просто... я просто говорю, что чувствую. Я просто пытаюсь объяснить. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Ты для меня важнее всех. Но я не умею. Я не умею быть таким, каким ты хочешь меня видеть.

— Я не понимаю, — сказала я. И в моём голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не понимаю, как ты можешь говорить, что любишь меня, и при этом говорить, что с другими ты был верен, а со мной — нет. Я не понимаю, как ты можешь говорить, что я — твоя, и при этом общаться с другими. Я не понимаю, как ты можешь говорить, что я — та самая, и при этом не выбирать меня. Это не любовь, Даня. Это что-то другое. Это эгоизм.

Я ушла.

Я просто развернулась и ушла. Я не стала слушать его оправдания. Я не стала смотреть на его слёзы. Я просто ушла. Я хлопнула дверью так, что задрожали стены. Я выбежала на улицу, в холод, в темноту, в дождь. Я шла, не разбирая дороги. Я не знала, куда иду. Я просто шла.

Я заблокировала его.

Я достала телефон, руки тряслись, и нажала на кнопку «Заблокировать». Я сказала себе, что больше не хочу его знать. Что это конец. Что это точка. Что я больше никогда его не увижу. Что я больше никогда не буду с ним. Что я наконец-то свободна.

Я пришла домой, заперлась в комнате и легла на кровать. Я смотрела в потолок и слушала тишину. Впервые за долгое время в моей голове была тишина. Но эта тишина была не спокойной. Она была звенящей. Она давила на уши. Она была как вакуум.

Прошёл час. Два. Три. Я не спала. Я смотрела на телефон. На чёрный экран. На то место, где раньше было его имя. И я чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Как что-то внутри меня тянется к нему. Как что-то внутри меня шепчет: «Разблокируй. Напиши. Он же ждёт. Он же страдает. Он же любит тебя».

Я не выдержала. Я сдалась. Я разблокировала его через сутки.

А потом я увидела его.

Случайно. Или не случайно. Не знаю. Но я увидела. В ленте в социальных сетях. Он выложил фотографию. Где он. Улыбается. Счастливый. Как будто ничего не произошло. Как будто я не плакала всю ночь. Как будто он не разбил мне сердце своими словами.

Я смотрела на эту фотографию. И я не поняла себя. Я не поняла, что происходит. Я не поняла, почему я всё ещё смотрю на него. Почему я всё ещё чувствую что-то. Почему я всё ещё люблю. Почему я не могу просто уйти. Почему я не могу просто забыть. Почему я не могу просто жить без него. Почему его лицо, его улыбка, его глаза всё ещё имеют надо мной такую власть.

Я стояла и смотрела. И внутри меня было столько всего. Злость. Боль. Разочарование. Усталость. И любовь. Всё ещё любовь. Несмотря ни на что. Несмотря на его слова. Несмотря на его поступки. Несмотря на всё. Любовь. Которая не уходит. Которая не слушает логику. Которая просто есть. Как раковая опухоль. Как паразит. Как что-то, что медленно убивает меня изнутри, но я не могу это вырезать, потому что боюсь истечь кровью.

И я поняла.

Поняла, что я не могу без него. Поняла, что я не хочу без него. Поняла, что я буду с ним. Даже если он не выбирает меня. Даже если он не верен. Даже если он делает больно. Даже если я не та. Я буду. Потому что я люблю. Потому что я не умею иначе. Потому что я — это я. А он — это он. И мы — это мы. И, наверное, это наша история. Наша боль. Наша любовь. Наше всё.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем это закончится. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь уйти. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю.

И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Потому что я понимаю, что проиграла. Проиграла эту битву. Проиграла саму себя. И теперь мне остаётся только одно — продолжать любить его. Тихо. Больно. Безнадёжно. Пока хватит сил. Пока хватит дыхания. Пока хватит сердца.

Глава 15. Я

Ну что, пора познакомиться.

По-настоящему. Не через призму его поступков, не через боль, которую он мне причинил, не через ту историю, которую мы с ним вместе написали. Пора рассказать о себе. О той, кто всё это пережила. О той, кто сидит сейчас перед ноутбуком, пьёт остывший кофе и смотрит на дождь за окном.

Я — Юля. Мне восемнадцать лет. Я учусь на ветеринара в Питере. Я живу в съёмной квартире, где пахнет пылью, старыми книгами и моими духами. Я люблю кофе — не тот, что в дорогих кофейнях, а тот, что я варю сама по утрам, крепкий, немного горький, с молоком. Я люблю дождь. Люблю, когда холодно, когда можно укутаться в огромный плед и смотреть что-то старое и доброе на ноутбуке. Люблю своих животных — тех, кого я лечу, и тех, кто живёт со мной. Люблю свою семью. Люблю свою сестру, которая когда-то разрушила мою тайну, но которая всегда была рядом. Люблю маму, которая боится за меня больше, чем я сама. Люблю папу, который молчит, но всегда готов прийти на помощь.

И я люблю его.

Это, наверное, самое главное, что можно сказать обо мне. Потому что всё остальное — это просто детали. Просто фон. Просто обстоятельства. А любовь к нему — это то, что определяет меня. То, что движет мной. То, что не даёт мне сойти с ума и одновременно сводит меня с ума. То, что спасает меня и разрушает меня. Я знаю, как это звучит. Я знаю, что это неправильно. Что здоровая любовь не должна причинять столько боли. Но это моя правда. Это то, кем я стала.

Я не идеальная. Я знаю это. Я вспыльчивая. Я могу вспыхнуть, как спичка, из-за любой мелочи. Могу накричать, могу сказать что-то обидное, о чём потом буду жалеть. Я ревнивая. Я могу найти подтверждение измены в обычном лайке под фотографией. Могу накрутить себя до такой степени, что начну задыхаться от собственных мыслей. Я тревожная. Я постоянно жду подвоха. Постоянно думаю о том, что что-то пойдёт не так. Что он уйдёт. Что он найдёт кого-то лучше. Что я недостаточно хороша.

Я могу быть эгоистичной. Могу думать только о своих чувствах, забывая о том, что у него тоже есть чувства. Могу быть упрямой. Если я что-то решила, меня невозможно переубедить. Могу быть требовательной. Могу ждать от него того, чего он не может мне дать. Могу обидеться на пустяк. Могу замкнуться в себе и молчать часами, заставляя его гадать, что со мной происходит. Могу придумать то, чего нет. Нафантазировать себе целую историю, а потом страдать от того, что она не соответствует реальности.

Я знаю, что со мной сложно. Я знаю, что я не подарок. Я не прошу меня идеализировать. Я просто прошу меня понять. Понять, что за всей этой вспыльчивостью, ревностью и тревожностью стоит просто девочка, которая боится остаться одна. Девочка, которая так сильно хочет быть любимой, что готова на всё. Девочка, которая потеряла себя где-то по дороге и не знает, как найти обратно.

Воспоминание, которое до сих пор царапает меня изнутри:

Я помню, как мы сидели на кухне у него дома. Было поздно. Он пил чай, я смотрела на него. И он сказал мне:

— Ты слишком много думаешь. Ты накручиваешь себя. Ты придумываешь то, чего нет. Ты ищешь проблему там, где её нет. Расслабься. Просто будь. Просто живи. Не надо всё контролировать.

— Я не могу, — ответила я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не умею не думать. Я не умею не переживать. Я не умею не бояться. Это часть меня. Это то, кто я есть. И я не могу это выключить. Я бы хотела. Правда. Но я не могу.

— Тогда я не знаю, как тебе помочь, — сказал он. И в его голосе послышалась беспомощность, которая была сильнее любого упрёка. — Я не знаю, как сделать так, чтобы ты не думала. Я не знаю, как сделать так, чтобы ты не боялась. Я не знаю, как сделать так, чтобы ты была счастлива. Я пытаюсь, но у меня не получается.

— Просто будь рядом, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба. Самая настоящая, самая искренняя, самая отчаянная мольба. — Просто будь. Просто не уходи. Просто останься. Этого достаточно. Этого всегда достаточно. Мне больше ничего не надо. Только ты. Только чтобы ты был рядом.

Он молчал. И я поняла, что он не понимает. Что он не может дать мне даже этого. Что он не умеет просто быть рядом. Что он всегда где-то там. В своих мыслях. В своём телефоне. В своих «полезных связях».

Но я также умею любить.

По-настоящему. Глубоко. Сильно. До боли. Я умею прощать. Даже когда не надо. Даже когда нельзя. Даже когда это разрушает меня. Я умею быть рядом, когда тяжело. Когда страшно. Когда больно. Я умею поддержать. Умею выслушать. Умею понять. Я умею отдавать всю себя без остатка. Умею жертвовать своим сном, своим временем, своими планами ради человека, которого люблю. И это тоже часть меня. Это то, что делает меня мной. Это то, что я не хочу терять. Даже когда мне говорят, что я слишком много думаю. Что я слишком много чувствую. Что я слишком многого требую.

Я та, кто всегда выбирает его. Даже когда он не выбирает меня. Я та, кто всегда ждёт. Даже когда он не приходит. Я та, кто всегда верит. Даже когда он разбивает мои надежды. Я та, кто всегда любит. Даже когда он делает больно.

И я не знаю, хорошо это или плохо. Я не знаю, правильно это или нет. Я не знаю, нужно это ему или нет. Но я знаю, что это правда. Что это моя правда. Что это то, что я не могу изменить. Даже если захочу. Даже если попробую. Даже если попрошу себя перестать.

Я не жертва. Я не ангел. Я просто девочка, которая слишком сильно любила. И которая до сих пор любит. И которая не знает, как перестать. И которая не хочет перестать. Потому что если она перестанет, то что останется? Кто останется? Зачем останется? Я боюсь этого вопроса. Я боюсь этого ответа. Я боюсь той пустоты, которая может остаться, если я перестану его любить. И поэтому я продолжаю. Продолжаю любить. Продолжаю ждать. Продолжаю верить. Продолжаю надеяться. Продолжаю. Продолжаю. Продолжаю. Пока есть силы. Пока есть дыхание. Пока есть сердце.

Я помню, как я сидела на подоконнике в своей комнате в Питере.

Был вечер. За окном шёл дождь. Тот самый, который я так люблю. Он стучал по стеклу, стекал вниз, размывал огни города. Я смотрела на него и думала: «Кто я? Что я? Зачем я? Почему я?»

Я не знала ответов. Я просто сидела. И смотрела. И плакала. Тихо. Чтобы никто не слышал. Чтобы соседи не подумали, что тут кто-то умирает. Хотя, наверное, так оно и было. Что-то во мне умирало в тот момент. Что-то важное. Что-то, что я уже не могла вернуть.

Я плакала и думала: «Я так устала. Я так устала быть сильной. Я так устала ждать. Я так устала прощать. Я так устала любить. Я так устала». Я не знала, что делать. Я просто сидела и смотрела на дождь. И ждала. Ждала, когда это закончится. Ждала, когда станет легче. Ждала, когда я снова смогу дышать.

Я не знаю, когда это началось. Когда я стала такой. Когда я стала той, кто боится остаться одна. Когда я стала той, кто держится за человека, который делает больно. Когда я стала той, кто не может уйти. Я не знаю. Может, это было всегда. Может, это из детства. Может, это из семьи. Может, это из того, что я видела. Из того, что я чувствовала. Я не знаю. Я просто знаю, что это есть. И это управляет мной. И я не могу это остановить.

Я хочу быть другой.

Я хочу быть той, кто не боится. Той, кто не ждёт. Той, кто не прощает. Той, кто уходит. Той, кто выбирает себя. Я хочу, но пока не могу. Но я пытаюсь. Каждый день. Пытаюсь. И когда-нибудь получится. Я верю. Надеюсь. Жду.

Я помню, как я смотрела на себя в зеркало.

Это было в ванной. Яркий свет. Кафель. Я стояла и смотрела на своё отражение. И не узнавала человека, который смотрел на меня оттуда. Это была я, но не та я, которую я знала. Это была я, но сломленная. Это была я, но уставшая. Это была я, но потерянная. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа стала какой-то серой, безжизненной. Губы потрескались. Волосы висели сосульками. Глаза были красными от слёз.

Я не знала, как вернуть себя прежнюю. Как собрать себя заново. Как стать той девочкой, которая смеялась, которая радовалась, которая верила, которая любила, но не теряла себя. И я боялась, что та девочка ушла навсегда. Что она больше не вернётся. Что она растворилась в этой боли, в этих слезах, в этих качелях. И я осталась одна. С этим незнакомым отражением. С этой пустотой внутри. С этим страхом, который не отпускал.

Я помню, как я лежала ночью в кровати и смотрела в потолок.

Я думала: «Почему я не могу просто уйти? Почему я не могу просто перестать? Почему я не могу просто жить?» И я не находила ответов. Я просто лежала. И смотрела. И плакала. И ждала. Ждала, когда наступит утро. Ждала, когда придёт новый день. Ждала, когда что-то изменится. Но ничего не менялось. Ничего не менялось. Ничего не менялось. И я оставалась там же. В той же точке. В той же боли. В той же пустоте. И я не знала, как выбраться. Как выплыть. Как выжить. И я просто ждала. Ждала. Ждала.

Я помню, как я говорила с мамой.

Я позвонила ей поздно вечером. Я не могла больше держать это в себе. Я плакала в трубку и говорила что-то бессвязное. Про него. Про нас. Про то, как мне больно. Про то, как я устала. Она слушала меня. Молча. Не перебивая. А потом сказала:

— Юля, ты сильная. Ты справишься. Ты не одна. У тебя есть я. У тебя есть папа. У тебя есть сестра. У тебя есть твои друзья. Ты не одна. Запомни это. Ты никогда не будешь одна.

И я поверила. На минуту. На час. На день. А потом страх вернулся. Потому что страх не уходит. Он просто прячется. И ждёт. И возвращается, когда ты меньше всего этого ждёшь. И я снова тонула. Снова падала. Снова теряла себя. И я не знала, как остановить это. Как прекратить это. Как выжить в этом. И я просто ждала. Ждала. Ждала.

Я знаю, что мама права. Я знаю, что я не одна. Я знаю, что я сильная. Но иногда. Иногда я забываю. Иногда я не чувствую этого. Иногда я просто тону. В своём страхе. В своей боли. В своей любви. И я не знаю, как выплыть. Я просто барахтаюсь. И жду. Жду, когда кто-то протянет руку. Жду, когда кто-то спасёт. Жду, когда кто-то скажет: «Всё будет хорошо». И я поверю. И я успокоюсь. И я снова смогу дышать.

Но я понимаю, что никто не спасёт.

Никто не протянет руку. Никто не скажет: «Всё будет хорошо». Кроме меня. Только я могу спасти себя. Только я могу протянуть себе руку. Только я могу сказать: «Всё будет хорошо». И я пытаюсь. Каждый день. Пытаюсь. И когда-нибудь получится. Я верю. Надеюсь. Жду.

Я — Юля. Мне восемнадцать лет. Я учусь на ветеринара. Я люблю кофе и дождь. Я люблю животных и свою семью. И я люблю его. Но я также люблю себя. Где-то там, глубоко внутри, под всеми этими слоями боли, страха и зависимости, всё ещё есть та девочка. Та, которая смеялась. Та, которая верила. Та, которая мечтала. И я найду её. Обязательно найду.

Потому что я — это не только он. Я — это не только моя любовь к нему. Я — это что-то большее. Что-то, что я пока не могу разглядеть. Но я знаю, что это есть. И я буду искать. Пока не найду. Пока не соберу себя заново. По кусочкам. По осколкам. Пока не стану той, кем я должна быть.

Той, кем я хочу быть.

Собой.

Глава 16. Мои ошибки

Я пишу эту книгу. Я рассказываю свою историю. Я рассказываю о нём. О том, как он делает мне больно. О том, как он общается с другими. О том, как он врёт. О том, как он не выбирает меня. И, читая это, вы можете подумать: «Он плохой, она хорошая. Она жертва, он тиран». И я не могу вас за это винить. Потому что я сама так думала. Я сама так чувствовала. Я сама так видела.

Но это не так.

И я не хочу, чтобы вы так думали. Потому что я тоже не идеальная. Я тоже делала больно. Я тоже ошибалась. Я тоже не всегда была той, кем должна была быть. И я хочу быть честной. С вами. С собой. С ним. Потому что я не жертва. Я не ангел. Я не идеал. Я просто девочка, которая слишком сильно любила. И которая до сих пор любит.

Я не всегда его понимала.

Я требовала от него больше, чем он мог дать. Я хотела, чтобы он был рядом. Всегда. Каждую минуту. Каждый день. Я хотела, чтобы он писал мне. Звонил. Говорил, что любит. Я хотела слов. Много слов. Постоянно. Каждую секунду. Я не понимала, что он не умеет говорить. Что его язык — это действия. Что он приезжает ко мне после тяжёлых смен, тратит деньги, тратит время, тратит силы. Что он делает для меня то, чего не делает ни для кого.

Я не видела этого. Я видела только то, чего мне не хватало. И я злилась. И я обижалась. И я говорила ему об этом. Снова и снова. И это его ранило. Я знаю. Сейчас знаю.

Воспоминание, которое до сих пор вызывает у меня чувство стыда:

Я помню тот вечер. Мы сидели у него в комнате. Он только вернулся с работы. Уставший, голодный, с красными от недосыпа глазами. Он хотел просто полежать, помолчать. А я села напротив него, сложила руки на груди и сказала:

— Ты не говоришь мне, что любишь. Ты никогда не говоришь. Ты никогда не пишешь. Ты никогда не звонишь просто так. Я не чувствую, что ты меня любишь.

Он посмотрел на меня. И в его глазах я увидела такую усталость, что мне стало страшно. Но я не остановилась. Я продолжала давить.

— Юля, — ответил он. И в его голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой заботы, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я приезжаю к тебе каждые выходные. Я трачу на тебя деньги. Я трачу на тебя время. Я делаю для тебя то, чего не делаю ни для кого. Разве это не любовь?

— Это не то, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Мне нужны слова. Мне нужно слышать, что ты меня любишь. Мне нужно чувствовать это. Почему ты не можешь просто сказать мне это? Неужели это так сложно?

— Ты не чувствуешь? — спросил он. И в его голосе послышалась боль, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. — Ты не чувствуешь, что я тебя люблю? После всего, что я делаю? После всего, что я трачу? После всего, что я отдаю? Я не романтик, Юля. Я не умею говорить красивые слова. Я делаю. Неужели моих действий недостаточно?

— Я чувствую, — сказала я. И в моём голосе послышалась нежность, которая была сильнее любой обиды, сильнее любой злости, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Но иногда мне нужно больше. Иногда мне нужно слышать.

И он замолчал. Он просто закрыл глаза и откинулся на спинку кровати. А я сидела и смотрела на него. И я думала о том, какая я несчастная. Какой он чёрствый. Как он меня не любит. Я думала только о себе. Я не думала о том, что он только что прошёл восемь часов на ногах. Что у него болит голова. Что он хочет есть. Что ему нужно просто немного тишины. Я требовала от него любви в той форме, в которой было удобно мне, и не замечала ту любовь, которую он отдавал мне каждый день.

Я давила на него.

Я требовала, чтобы он изменился. Чтобы он перестал общаться с другими. Чтобы он был только моим. Я не давала ему воздуха. Я не давала ему свободы. Я не понимала, что он тоже человек. Что у него есть свои потребности. Что ему тоже нужно пространство. Что ему нужно общение с друзьями, с коллегами, с кем угодно, кроме меня. Я хотела, чтобы он был таким, каким я его хочу видеть, а не таким, какой он есть. И это было неправильно. Я знаю. Сейчас знаю.

Воспоминание, которое я хотела бы стереть из памяти:

Я помню, как я проверяла его телефон. Это было отвратительно. Унизительно. Для меня. Для него. Я ждала, когда он уснёт. Или когда пойдёт в душ. И пока он был там, я брала его телефон. Руки тряслись. Сердце колотилось. Я открывала его переписки. Я искала женские имена. Я искала сердечки. Я искала что-то, что подтвердило бы мои худшие страхи.

И я находила. Находила лайки. Находила какие-то безобидные сообщения. И раздувала из этого целую трагедию. Я не давала ему покоя. Я устраивала скандалы на пустом месте. Я могла испортить идеальный вечер из-за того, что он слишком долго смотрел в экран.

— Ты не должен с ней общаться! — кричала я ему однажды, показывая на экран. — Ты не должен! Ты мой! Только мой! Я не хочу, чтобы ты с кем-то ещё общался!

— Юля, — ответил он. И в его голосе послышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Я не могу общаться только с тобой. Мне нужно общение. Мне нужны люди. Мне нужно пространство. Ты не можешь запретить мне жить.

— Я не запрещаю тебе жить! — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я прошу тебя не делать мне больно! Я прошу тебя не общаться с другими девочками! Я прошу тебя быть только со мной!

— Это не одно и то же, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен, что он не хотел его. — Общение — это не измена. Это не боль. Это просто жизнь. Ты преувеличиваешь. Ты всегда преувеличиваешь.

И я замолчала. Потому что поняла, что дальше говорить бесполезно. Что он не хочет слышать меня. Что он не хочет понимать. Но я была неправа. Я была неправа в том, как я это делала. Я хотела любви, но моя любовь превращалась в удавку. Я душила его своей ревностью. Я душила его своим контролем. И он задыхался. А я думала, что он просто меня не любит.

Я не всегда его слышала.

Он говорил мне о своих проблемах. О работе. О деньгах. О машине. О травме. О том, что ему тяжело. А я слушала. Но не слышала. Я слышала только себя. Свою боль. Свои страхи. Свою ревность. Я не могла посмотреть на ситуацию его глазами. Я не могла понять, что он чувствует. Я не могла быть рядом так, как ему было нужно. Я была рядом так, как мне было нужно. И это было эгоистично. Я знаю. Сейчас знаю.

Воспоминание, от которого у меня до сих пор сжимается сердце:

Он позвонил мне поздно вечером. Голос у него был сорванный, какой-то пустой. Он сказал:

— Я не знаю, что мне делать. У меня проблемы на работе. Какие-то проверки, штрафы. У меня проблемы с деньгами. Эта машина — чёрная дыра. Я отдал маме долг, а теперь мне не на что жить. И ещё спина. Я не знаю, как справиться со всем этим. Я устал. Я просто очень устал.

Я слушала его и чувствовала, как во мне поднимается раздражение. Не жалость. Не желание помочь. Раздражение. Потому что он говорил о своих проблемах, а не о нас. Потому что он не сказал, как он меня любит. Потому что он был занят собой, а не мной.

— Ты справишься, — сказала я. И в моём голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Это была дежурная фраза. Я даже не вникла в суть. — Ты сильный. Ты всё преодолеешь. Я в тебя верю.

— Ты не понимаешь, — ответил он. И в его голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен. — Ты не понимаешь, каково мне. Ты не понимаешь, что я чувствую. Ты не понимаешь, через что я прохожу. Ты просто отмахиваешься от меня.

— Я пытаюсь понять, — сказала я. И в моём голосе послышалась нежность. — Я пытаюсь. Я хочу. Я рядом. Я с тобой. Мы справимся вместе.

— Я не хочу, чтобы ты была со мной, — сказал он. И в его голосе послышалась боль. Настоящая, глухая боль. — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Я не хочу, чтобы ты была рядом, когда мне плохо. Ты делаешь только хуже.

И я замолчала. Я обиделась. Я подумала: «Вот неблагодарный. Я ему поддержку, а он меня отталкивает». Я не поняла, что он просил не слов. Он просил, чтобы я просто помолчала. Чтобы я просто была рядом. Чтобы я не делала его проблемы частью наших отношений. Но я не умела. Я могла только говорить. И мои слова были пустыми.

А ещё была ситуация. С одним моим знакомым. Назовем его Кириллом.

Настоящие имена тут не важны. Важно то, что я сделала. Я рассказала Кириллу о том, что происходило между нами. О наших ссорах. О моей боли. О моих страхах. Я поделилась с ним тем, что было только нашим. И это причинило боль Дане. Очень сильную боль. Он узнал. И он разочаровался во мне. И я понимаю почему.

Я предала его доверие. Я вынесла наше грязное бельё наружу. Я показала его слабость другому человеку. И это было неправильно. Очень неправильно.

Воспоминание, за которое я ненавижу себя:

Кирилл был моим одногруппником. Он был тем самым «жилеткой», к которой я шла, когда мне было плохо. Он всегда выслушивал. Всегда кивал. Всегда говорил: «Он тебя не ценит. Ты достойна большего». И я велась на это. Я рассказывала ему всё. Как Даня общается с Катей. Как он врёт. Как он просил у неё второй шанс. Как он не говорит мне слов любви. Я вываливала на Кирилла всё то, что копилось во мне. И я чувствовала облегчение. Но это было облегчение предателя.

Даня узнал. Я не знаю как. Может, увидел переписку. Может, ему кто-то сказал. Но он узнал. И он приехал ко мне. Не с криками. Не с агрессией. А с таким холодом в глазах, что я испугалась.

— Ты рассказала ему? — спросил он. И в его голосе послышалась боль. Такая глубокая, что мне стало страшно. — Ты рассказала ему о нас? О том, что происходит между нами? О том, что я чувствую? О том, какой я? О том, как я боюсь?

— Я не рассказывала о тебе, — сказала я. И в моём голосе послышалась паника, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я рассказывала о себе. О том, что я чувствую. О том, что мне больно. О том, что я не знаю, что делать.

— Это одно и то же, — сказал он. И в его голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я слышала раньше. — Ты рассказала ему о нас. Ты рассказала ему о том, что между нами. Ты предала меня. Ты предала наше доверие. Ты показала ему то, что должно было остаться между нами. Ты вывернула меня наизнанку перед каким-то парнем. Как я теперь могу тебе доверять?

— Я не хотела, — сказала я. И в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать, но которые всё равно текли по щекам. — Я не хотела. Я просто... я просто не знала, что делать. Я просто хотела поддержки. Я просто хотела, чтобы кто-то меня выслушал. Я просто хотела, чтобы кто-то сказал мне, что всё будет хорошо.

— Я должен был быть этим кем-то, — сказал он. И в его голосе послышалась боль. — Я должен был быть тем, к кому ты идёшь. Я должен был быть тем, кто тебя выслушает. Я должен был быть тем, кто скажет тебе, что всё будет хорошо. Но ты пошла к другому. Ты рассказала другому. Ты предала меня. Ты сделала так, что он знает обо мне то, чего не должен знать.

— Но ты не был рядом! — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я пыталась защищаться. Я пыталась перевести стрелки. — Ты не был рядом, когда мне было плохо! Ты не был рядом, когда я тонула! Ты не был рядом, когда я нуждалась в тебе! Ты был в телефоне! Ты был с другими! Ты был где угодно, но не со мной!

— Это не оправдание, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость. Та самая усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен. — Ты могла прийти ко мне. Ты могла сказать мне. Ты могла дать мне шанс. Но ты не дала. Ты пошла к другому. Ты рассказала другому. Ты предала меня. И я не знаю, как мне с этим жить.

И я замолчала. Потому что поняла, что он прав. Что бы я ни говорила, как бы ни оправдывалась, я была виновата. Я предала его. И это было моей самой большой ошибкой.

Но я хочу объяснить. Не оправдаться, а объяснить. Мне в тот момент было очень плохо. Очень. Я тонула. Я не справлялась. Я не знала, что делать. Я не знала, к кому идти. Я не знала, с кем поговорить. Я хотела поддержки. Просто поддержки. Просто понимания. Просто кого-то, кто выслушает. Кто скажет: «Всё будет хорошо». Кто будет рядом. И я нашла этого человека. Не потому что хотела предать, а потому что хотела выжить.

Я не думала о том, что могу причинить боль. Я не думала о нём. Я думала о себе. О своей боли. О своём страхе. О своём одиночестве. И это было эгоистично. Я знаю. Сейчас знаю. Я знаю, что я тоже была токсичной. Что я тоже была абьюзером. Что я тоже делала больно.

Я не хочу, чтобы вы думали, что он плохой. А я хорошая. Потому что это не так. Мы оба делали больно. Мы оба ошибались. Мы оба не были идеальными. Мы оба хотели любви. И мы оба не умели её дать. Так, как нужно. Так, как важно. Так, как правильно.

Я пишу это не для того, чтобы себя оправдать. Я пишу это для того, чтобы быть честной. С вами. С собой. С ним. Потому что я не жертва. Я не ангел. Я не идеал. Я — живой человек. Который любил. Который ошибался. Который делал больно. Который прощал. Который просил прощения. Который не всегда был прав. Который не всегда был хорошим. Который не всегда был тем, кем должен был быть.

И я прошу прощения. У него. За всё. За то, что не понимала. За то, что давила. За то, что не слышала. За то, что рассказала другому. За то, что делала больно. Я прошу прощения. Искренне. Даже если он никогда это не прочитает. Даже если он никогда меня не простит. Даже если он никогда не узнает. Я прошу. Потому что мне нужно. Потому что я хочу. Потому что я не хочу нести это в себе. Потому что я хочу быть честной. Хотя бы здесь. Хотя бы на этих страницах. Хотя бы с собой.

Я смотрю на себя в зеркало сейчас и вижу не только жертву. Я вижу ту, которая душила. Ту, которая контролировала. Ту, которая требовала. Ту, которая предала. И я прощаю себя. Не потому что я не виновата. А потому что я устала себя ненавидеть. Потому что я хочу двигаться дальше. Потому что я хочу стать лучше. Потому что я хочу, чтобы моя следующая книга была о том, как я научилась любить правильно.

Без удавки. Без контроля. Без боли.

С уважением. С доверием. С любовью.

Настоящей.

Глава 17. Мой страх

Мой самый большой страх — остаться одной.

Я знаю, как это звучит. Я знаю, что это звучит банально. Я знаю, что это звучит глупо. Я знаю, что это звучит так, как будто я слабая, как будто я зависимая, как будто я не могу жить без мужчины. Но это не так. Это совсем не так.

Потому что мой страх — это не страх одиночества как такового. Это не страх того, что мне не с кем будет выпить кофе по утрам. Не страх того, что я буду одна ходить в кино. Не страх того, что мне некому будет позвонить, когда я увижу что-то смешное.

Мой страх — это страх остаться без него. Без Дани. Без человека, который стал частью меня. Который стал моим миром. Который стал моим дыханием. И без которого я не представляю, как жить. Как дышать. Как существовать.

Этот страх сидит во мне так глубоко, что я иногда думаю, что он был там всегда. Задолго до того, как я встретила его. Задолго до того, как я узнала, что такое любовь. Задолго до того, как я впервые почувствовала боль.

Он идёт из детства. Из семьи. Из того, что я видела. Из того, что я чувствовала. Я не хочу об этом подробно, потому что это не его история, это моя. Но этот страх — он как корень, который пророс сквозь всё моё существо. Он управляет мной. Он заставляет меня оставаться, даже когда надо уходить. Он заставляет меня прощать, даже когда не надо. Он заставляет меня ждать, даже когда бесполезно. Он заставляет меня цепляться за людей, которые делают мне больно, потому что мысль о том, чтобы остаться одной, кажется мне ещё более страшной, чем сама боль.

Я боюсь, что без него я никому не буду нужна.

Я боюсь, что не найду того, кто полюбит меня так, как я хочу. Так, как я мечтала в детстве. Так, как показывают в фильмах, где герои смотрят друг на друга и понимают всё без слов. Так, как пишут в книгах, где любовь побеждает всё.

Я боюсь, что останусь одна навсегда.

Я боюсь, что не справлюсь.

Я боюсь, что не выживу.

Я боюсь, что та девочка, которая умела смеяться, которая умела радоваться, которая умела верить, — она исчезнет. Растворится в этой пустоте. И останется только эта оболочка. Это тело. Эти глаза, которые больше не блестят.

Воспоминание, которое до сих пор разрывает мне сердце:

Я помню, как мы лежали с ним в кровати. Было темно. Только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Я смотрела на его профиль. На то, как он дышит. На то, как его грудь медленно поднимается и опускается. И я чувствовала, как страх сжимает моё горло.

— Я не могу без тебя, — сказала я. И в моём голосе послышался страх. Тот самый страх, который был сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не знаю, как жить без тебя. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как дышать. Ты — это всё, что у меня есть.

Он повернулся ко мне. Я видела, как в темноте блеснули его глаза. И в них не было нежности. В них была усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на раздражение. На желание отодвинуться.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась та самая усталость. — Ты не должна так говорить. Ты не должна зависеть от меня. Это неправильно. Это нездорово. Ты должна быть самостоятельной. Ты должна уметь жить без меня.

— Но я не умею, — сказала я. И в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать, но которые всё равно текли по щекам. Я была напугана. Я была растеряна. Я была потеряна. Я смотрела на него и видела, как он отдаляется. Как он строит стену. Как он закрывается. — Я не умею жить без тебя. Я не знаю, как. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть.

— Тогда я не знаю, что тебе сказать, — сказал он. И в его голосе послышалась беспомощность. Та самая беспомощность, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. Он отвернулся. Он просто лег на спину и уставился в потолок. — Я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, как сделать так, чтобы ты не боялась. Я не знаю, как сделать так, чтобы ты была счастлива. Я не психолог, Юля. Я не могу нести ответственность за твоё психическое здоровье.

— Просто будь рядом, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба. Та самая мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я схватила его за руку. Я держалась за него, как утопающий держится за соломинку. — Просто будь. Просто не уходи. Просто останься. Этого достаточно. Этого всегда достаточно. Мне больше ничего не надо.

Он ничего не ответил. Он просто лежал. И молчал. А я лежала рядом. И плакала. Тихо. Чтобы он не слышал. Чтобы он не знал, что мне ещё хуже от его слов. От его "нездорово". От его "не могу нести ответственность".

Я помню, как я лежала ночью в кровати и смотрела в потолок.

Было тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы на стене. Как капает вода из крана на кухне. Как бьётся моё собственное сердце. И в этой тишине мой страх становился громче. Он заполнял всю комнату. Он заполнял меня.

«Что если он уйдёт?» — думала я.

И я чувствовала, как слёзы текут по щекам, стекая в уши, в волосы. Как сердце бьётся быстрее. Как становится трудно дышать. Как грудь сжимается, будто на неё положили бетонную плиту.

«Что если он найдёт другую?»

Я представляла её. Красивую. Уверенную. Не такую, как я. Не такую, которая требует внимания. Не такую, которая боится. Ту, которая умеет быть одна. Ту, которая не душит своей любовью.

«Что если он бросит меня?»

И я видела себя. Одну. В этой съёмной квартире. Среди чужих стен. С чужими запахами. С этой пустотой, которая разрастается внутри меня, как раковая опухоль.

«Что я буду делать?»

Я не могла остановиться. Я не могла успокоиться. Я не могла перестать думать. Я просто лежала, и плакала, и боялась. Очень. Очень. Боялась.

Я помню, как я ходила по квартире.

Это было днём. Я не могла найти себе места. Я не знала, куда себя деть. Чем себя занять. Как успокоиться. Я ходила из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. От окна к двери. От двери к дивану. От дивана к окну.

Я смотрела в телефон. Проверяла сообщения. Нет. Не написал. Проверяла онлайн. Был в сети. Но не написал. Почему? С кем он? Чем занимается? Может, с ней? Может, он снова там, с той самой Катей или Лизой?

Я ставила телефон на стол, отходила на пару шагов и снова возвращалась. Брала его в руки. Открывала переписку. Смотрела на последнее сообщение. Время. Прошло уже два часа. Почему он не отвечает? Я же видела, что он онлайн.

Я знала, что схожу с ума. Я знала, что это паранойя. Я знала, что так нельзя. Но страх не давал мне покоя. Страх не давал мне жить. Страх управлял мной.

Я снова ходила. И снова думала. И снова боялась. И в какой-то момент я поняла, что стою, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю на улицу. На людей. На машины. На жизнь, которая идёт мимо меня. И я не чувствую этой жизни. Я чувствую только страх.

Воспоминание, после которого я не могла уснуть до утра:

Я позвонила маме.

Было около двух часов ночи. Я не спала. Я сидела на полу на кухне, обхватив колени руками. Я вся дрожала. Мне было холодно. Хотя батареи были горячие.

— Мам, — сказала я, как только она взяла трубку. Голос у меня дрожал. — Мам, прости, что так поздно.

— Юля? — она сразу проснулась. В её голосе послышалась тревога. Та самая тревога, которая бывает только у матерей. — Что случилось? Ты в порядке?

— Я боюсь, — сказала я. И это было самое честное, что я могла сказать. — Мам, я боюсь, что он меня бросит. Я боюсь, что я останусь одна. Я боюсь, что я не справлюсь. Мне так страшно.

Я слышала, как она вздохнула. Я слышала, как она села на кровати.

— Юля, — сказала она. И в её голосе послышалась любовь. Та самая любовь, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли. — Ты сильная. Ты справишься. Ты не одна. У тебя есть я. У тебя есть папа. У тебя есть сестра. У тебя есть твои друзья. Ты не одна. Запомни это. Ты никогда не будешь одна.

— Но я чувствую себя одной, — сказала я. И слёзы снова потекли по щекам. — Я чувствую себя такой одинокой, мам. Даже когда он рядом. Я всё равно одна.

— Я знаю, — сказала она. И её голос дрогнул. Я поняла, что она плачет. Я поняла, что я делаю ей больно. — Я знаю, Юля. Но ты должна справиться. Ты должна. Ради себя. Ради своего будущего. Ради своей жизни.

И я поверила. На минуту. На час. На день.

Я попрощалась с ней, положила трубку и пошла в кровать. Я легла и закрыла глаза. И на какое-то время мне стало легче. Я подумала: «Она права. Я справлюсь. Я сильная».

А потом страх вернулся.

Он всегда возвращается. Потому что страх не уходит. Он просто прячется. За лихорадочными мыслями. За работой. За учёбой. За какими-то делами. И ждёт. И возвращается. Когда ты меньше всего этого ждёшь. Ночью. В тишине. Когда ты остаёшься одна со своими мыслями.

И я снова тонула. В своём страхе. В своей боли. В своей любви. И я не знала, как выплыть. Я просто барахталась. И ждала. Ждала, когда кто-то протянет руку. Ждала, когда кто-то спасёт. Ждала, когда кто-то скажет: «Всё будет хорошо». И я поверю. И я успокоюсь. И я снова смогу дышать.

Специальный момент: Как я представляла жизнь без него

Я пыталась. Правда пыталась. Я закрывала глаза и представляла, что его нет. Что он просто исчез. Что его никогда не было.

И первое, что я видела — это была тишина. Звенящая. Пугающая. В этой тишине не было его смеха. Не было его шагов. Не было его "привет, солнце". Не было его "я скоро приеду". Не было его рук на моей талии.

Я представляла себя в своей квартире. Одна. Я варю кофе. Я смотрю в окно. Идёт дождь. Я учусь. Я читаю. Я делаю что-то по дому.

Это было спокойно. Но это было так... серо. Как будто кто-то взял мою жизнь и стёр все цвета. Оставил только оттенки серого.

Я представляла себя в будущем. Я работаю в клинике. Я лечу животных. Я спасаю их. Я возвращаюсь домой. Я ужинаю. Я ложусь спать. И никого нет рядом.

И я не могла этого вынести.

Я не могла вынести этой пустоты. Я предпочитала эту боль. Эти качели. Эти слёзы. Эти истерики. Эти ночные звонки. Эти его слова, которые ранили. Потому что даже с этой болью я чувствовала себя живой. А в той тишине... я чувствовала себя мёртвой.

И поэтому я оставалась.

Потому что я боялась не остаться без него. Я боялась остаться без той версии себя, которая была с ним. Без той Юли, которая любила. Которая боролась. Которая ждала. Которая верила. Которая была хоть кому-то нужна.

Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я должна отпустить. Я знаю, что я должна выбрать себя. Я знаю, что я должна научиться жить для себя.

Я знаю.

Но я не могу.

Потому что страх сильнее меня. Потому что я не знаю, как жить без него. Потому что я не знаю, кто я без него. Потому что я не знаю, что делать. Потому что я не знаю, как дышать.

Я хочу перестать бояться. Я хочу научиться быть одна. Я хочу научиться любить себя. Я хочу научиться жить для себя. Я хочу. Но пока не могу. Но я пытаюсь. Каждый день. Пытаюсь. И когда-нибудь получится. Я верю. Надеюсь. Жду.

Но я понимаю, что никто не спасёт. Никто не протянет руку. Никто не скажет: «Всё будет хорошо». Кроме меня. Только я могу спасти себя. Только я могу протянуть себе руку. Только я могу сказать: «Всё будет хорошо».

И я пытаюсь. Каждый день. Пытаюсь.

Потому что я устала бояться. Я устала от этого холода в груди. Я устала от этой дрожи в руках. Я устала просыпаться в три часа ночи от того, что мне кажется, будто я падаю в пропасть.

Я хочу проснуться однажды утром и почувствовать... ничего. Никакого страха. Просто тишину. Просто покой. Просто себя.

И, может быть, однажды я это почувствую. Может быть, однажды я научусь. Может быть, однажды я перестану бояться.

А пока — я пишу. Пока — я жду. Пока — я пытаюсь.

И это всё, что я могу сделать. Прямо сейчас. В эту самую секунду.

Глава 18. Разговор с сердцем и разумом

Я сидела на подоконнике в своей комнате в Питере.

За окном бушевал дождь. Тот самый дождь, который я так люблю, но который сегодня казался мне чужим. Капли стучали по стеклу с какой-то злой настойчивостью, стекали вниз, размывая огни города в сплошное мутное пятно. Я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как дрожь от холода передается всему телу, но не могла отстраниться. Мне нужно было это ощущение. Это физическое напоминание о том, что я ещё жива. Что я ещё здесь. Что я ещё дышу, хотя внутри меня всё давно уже разрывалось на части.

Я не знала, что делать. Я не знала, как быть. Я не знала, как жить дальше. Я чувствовала себя маленькой лодкой в открытом океане, которую швыряет из стороны в сторону, и я не могла понять, где верх, а где низ. Где берег, а где пучина. Где любовь, а где зависимость.

Тогда я закрыла глаза. Я просто закрыла глаза и представила, что передо мной сидят двое.

Моё Сердце. И мой Разум.

Они сидели напротив меня, на краю моей кровати, и смотрели на меня. Они были такими разными. Сердце было тёплым, светящимся, немного растрёпанным, как девочка, которая только что бежала по лужам. У него были огромные, полные слёз глаза, и оно всё время тянулось ко мне. Разум был строгим, собранным, одетым в какой-то невидимый деловой костюм. У него были уставшие, но спокойные глаза, и он смотрел на меня с лёгким укором, как взрослый смотрит на ребёнка, который снова собирается наступить на те же грабли.

И в этой тишине, которая повисла между нами, было что-то такое, что заставило меня заплакать. Потому что я поняла, что это не они должны говорить. Это я должна их выслушать. Потому что они — это я. И я — это они. И мы — это одно целое, которое сейчас разрывается на части. И которое не знает, как собраться обратно.

— Юля, — заговорило моё Сердце. Его голос был мягким, тёплым, нежным. Он был похож на голос мамы, когда она успокаивает меня в детстве, гладя по голове и вытирая слёзы. Он был похож на голос Дани, когда он говорит, что любит меня, и в его голосе слышится та самая искренность, которую я так отчаянно ищу. Он был похож на голос той девочки, которой я была раньше. До всей этой боли. До всех этих слёз. До всех этих бесконечных качелей. — Юля, ты должна бороться за него. Ты должна бороться за вашу любовь. Ты не можешь просто так взять и уйти. Ты не можешь просто так взять и сдаться. Вы столько прошли вместе. Вы столько пережили. Вы столько вытерпели. Неужели ты готова всё это выбросить? Неужели ты готова всё это забыть? Неужели ты готова отказаться от него?

— Но он делает мне больно, — ответила я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела на своё Сердце, и мне хотелось одновременно обнять его и оттолкнуть. — Он общается с другими. Он скрывает это от меня. Он врёт мне. Он не выбирает меня. Разве это любовь? Разве это то, за что стоит бороться?

— Любовь — это не только радость, — сказало моё Сердце. И в его голосе послышалась мудрость, которая была сильнее любого опыта, сильнее любой боли, сильнее всего, что я слышала раньше. Оно смотрело на меня с такой нежностью, что у меня щемило в груди. — Любовь — это ещё и боль. Любовь — это ещё и прощение. Любовь — это ещё и терпение. Ты любишь его. Ты знаешь, что любишь. Ты чувствуешь это каждой клеточкой своего тела. Ты не можешь это выключить. Ты не можешь это забыть. Ты не можешь это отрицать. Так зачем же ты пытаешься?

— Потому что я устала, — сказала я. И в моём голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой боли, сильнее любой злости, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела на него, на это светящееся, измученное Сердце, и мне хотелось плакать. — Я устала ждать. Я устала прощать. Я устала бояться. Я устала быть той, кто всегда борется. Я устала быть той, кто всегда страдает. Я устала быть той, кто всегда одна.

— Ты не одна, — сказало моё Сердце. И в его голосе послышалась нежность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Оно потянулось ко мне, и я почувствовала тепло, исходящее от него. — Я с тобой. Я всегда с тобой. Я — это ты. И я не уйду. Я не брошу тебя. Я не предам тебя. Я буду с тобой, что бы ни случилось. Я буду с тобой, даже если он уйдёт. Я буду с тобой, даже если ты останешься одна. Я буду с тобой. Всегда.

— Но мне так больно, — сказала я. И в моём голосе послышались слёзы, которые я так старалась сдержать, но которые всё равно текли по щекам. Я была напугана. Я была растеряна. Я была потеряна. — Мне так больно, что я не знаю, как это вынести. Мне так больно, что я не знаю, как это пережить. Мне так больно, что я не знаю, как это забыть.

— Боль — это часть любви, — сказало моё Сердце. И в его голосе послышалась грусть, которая была сильнее любой радости, сильнее любого счастья, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Боль — это часть жизни. Боль — это часть тебя. Ты не можешь её избежать. Ты не можешь её спрятать. Ты не можешь её выключить. Но ты можешь её пережить. Ты можешь её преодолеть. Ты можешь её отпустить. И я помогу тебе. Я всегда помогу тебе.

— Я не знаю, как, — сказала я. И в моём голосе послышалась беспомощность, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я не знаю, как пережить. Я не знаю, как преодолеть. Я не знаю, как отпустить. Я не знаю, как жить.

— Ты знаешь, — сказало моё Сердце. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Ты просто боишься. Ты боишься, что не справишься. Ты боишься, что останешься одна. Ты боишься, что не выживешь. Но ты справишься. Ты не останешься одна. Ты выживешь. Потому что ты сильная. Потому что ты — это я. А я не сдамся. Я не сдамся никогда.

— Вспомни, — продолжило Сердце, и его голос стал тише, но ещё более проникновенным. — Вспомни, как он смотрел на тебя в больнице. Вспомни ту белую куртку. Вспомни, как он отдал бы паспорт за бутерброд. Вспомни, как он передавал тебе стихи через Леру. Вспомни, как он сказал: «Юля. Красивое имя». Вспомни, как он приехал к тебе больной, со спиной, просто чтобы поддержать. Вспомни, как он покупал тебе то, что вы хотели попробовать. Вспомни его руки. Вспомни его губы. Вспомни, как он говорил: «Ты самая лучшая. И ты моя». Разве это ничего не значит? Разве это можно просто взять и вычеркнуть?

И тогда заговорил мой Разум.

Он был холодным, резким, прямолинейным. Он был похож на голос учителя, который говорит правду, которую не хочешь слышать. Он был похож на голос врача, который сообщает диагноз. Он был похож на голос той части меня, которая всегда знала, что делать, но которую я всегда заглушала своим сердцем.

— Юля, — сказал мой Разум. И его голос был твёрдым, спокойным, уверенным. Он смотрел на меня без жалости, но с пониманием. — Ты должна уйти. Ты должна оставить его. Ты должна выбрать себя. Ты не можешь больше так жить. Ты не можешь больше терпеть. Ты не можешь больше страдать.

— Но я люблю его, — ответила я. И в моём голосе послышалась мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не могу без него. Я не хочу без него. Я не умею без него.

— Любовь — это не оправдание, — сказал мой Разум. И в его голосе послышалась логика, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Любовь — это не причина, чтобы терпеть неуважение. Любовь — это не повод, чтобы позволять себя обманывать. Любовь — это не повод, чтобы страдать. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя уважали. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя ценили. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили так, как ты любишь.

— Но он любит меня, — сказала я. И в моём голосе послышалась надежда, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Он просто не умеет это показывать. Он просто боится. Он просто запутался. Он изменится. Он обещал. Он станет лучше. Я знаю.

— Ты знаешь? — переспросил мой Разум. И в его голосе послышался сарказм, который был сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я слышала раньше. — Ты правда знаешь? Или ты просто хочешь в это верить? Сколько раз он обещал? Сколько раз он говорил, что изменится? Сколько раз он клялся, что больше не будет? И сколько раз он снова делал тебе больно? Сколько раз он снова общался с другими? Сколько раз он снова врал? Сколько раз он снова заставлял тебя плакать?

— Много, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Много раз.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? — спросил мой Разум. И в его голосе послышалось непонимание, которое было сильнее любой боли, сильнее любой злости, сильнее всего, что я слышала раньше. — Почему ты всё ещё ждёшь? Почему ты всё ещё веришь? Почему ты всё ещё надеешься?

— Потому что я люблю его, — сказала я. И в моём голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Потому что я не могу иначе. Потому что я не умею по-другому.

— Это не любовь, — сказал мой Разум. И в его голосе послышалась правда, которую я не хотела слышать, которую я не хотела признавать, которую я не хотела принимать. — Это зависимость. Это страх. Это привычка. Ты не любишь его. Ты боишься остаться без него. Ты боишься одиночества. Ты боишься, что никому больше не будешь нужна. Ты боишься, что не справишься. Но это не любовь. Это страх.

— Нет, — сказала я. И в моём голосе послышался протест, который был сильнее любой боли, сильнее любой злости, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Это не страх. Это любовь. Я знаю, что это любовь. Я чувствую это. Я живу этим. Я дышу этим.

— Ты путаешь любовь с болью, — сказал мой Разум. И в его голосе послышалась усталость, которая говорила о том, что этот разговор был ему неприятен, что он не хотел его, что он хотел, чтобы я просто приняла это и перестала поднимать эту тему. — Ты так долго страдала, что боль стала для тебя нормой. Ты так долго ждала, что ожидание стало для тебя смыслом. Ты так долго прощала, что прощение стало для тебя обязанностью. Но это не любовь. Это тюрьма. И ты сидишь в ней добровольно.

— Я не сижу добровольно, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не могу выйти. Я не знаю как. Я не умею.

— Ты можешь, — сказал мой Разум. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Ты просто боишься. Ты боишься, что без него ты никто. Ты боишься, что без него ты пустое место. Ты боишься, что без него ты не существуешь. Но это не так. Ты — это ты. Ты — это не он. Ты — это Юля. И ты справишься. Ты справишься без него. Ты справишься, потому что ты сильная. Потому что ты — это я. А я не сдамся. Я не сдамся никогда.

— А как же те моменты? — вмешалось Сердце. — Как же те моменты, когда он был рядом? Когда он поддерживал? Когда он доказывал свою любовь действиями? Ты не можешь всё это обесценивать, Разум. Ты не можешь всё это перечеркнуть.

— Я не перечёркиваю, — ответил Разум. — Я просто говорю, что моменты — это не вся жизнь. Моменты — это крупицы золота в грязи. И ты держишься за эти крупицы, потому что боишься увидеть всю грязь вокруг. Но грязь — она есть. И её больше. Намного больше.

— Но он же старается! — не унималось Сердце. — Он же делает! Он приезжает, он тратит деньги, он помогает! Это же не просто слова!

— А слова «я никогда не буду с теми, кто старше»? — парировал Разум. — А его переписки с Катей? А его просьбы о втором шансе? А его поездка к ней в Питер? А его «полезные связи» с бывшей? Это всё — тоже часть его «стараний»? Или это часть его эгоизма? Ты выбираешь видеть только хорошее, Сердце. Но хорошее не отменяет плохого. И плохое делает тебе больно.

— Он запутался! — защищалось Сердце. — Он не знает, что хочет! Он боится! Он сам говорил, что боится ответственности! Мы должны ему помочь! Мы должны быть рядом!

— Мы пытались помочь три года, — сказал Разум. — Мы были рядом. Мы прощали. Мы ждали. И что изменилось? Он стал лучше? Он стал ценить тебя больше? Нет. Он просто привык к тому, что ты всегда рядом. Что ты всегда простишь. Что ты всегда вернёшься. Мы не помогаем ему. Мы потакаем его слабости. Мы даём ему разрешение делать нам больно.

— Но если мы уйдём, — тихо сказало Сердце, и его голос дрогнул, — он же останется один. Ему будет плохо. Он же не справится.

— А кто подумает о нас? — спросил Разум. — Кто подумает о том, что нам плохо? Он думает о нас? Он думает о том, каково нам, когда он общается с другими? Он думает о том, каково нам, когда он врёт? Нет. Он думает только о себе. О своих желаниях. О своих потребностях. О своих страхах. А мы — мы думаем только о нём. Мы забыли о себе. Мы забыли о том, что мы тоже важны. Что мы тоже заслуживаем счастья. Что мы тоже заслуживаем любви. Настоящей. Без боли.

— Но это же любовь... — прошептало Сердце. — Это же то, ради чего мы живём. Ради любви.

— Любовь не должна разрушать, — сказал Разум. — Любовь должна созидать. Любовь должна давать силы. Любовь должна делать нас лучше. А эта любовь... она делает нас хуже. Она делает нас слабее. Она делает нас несчастными. Это не любовь. Это болезнь. И её нужно лечить. Пока она не убила нас.

И тогда моё Сердце и мой Разум посмотрели друг на друга.

В этом взгляде было что-то такое, что заставило меня заплакать. Потому что я поняла, что они не враги. Что они не противники. Что они — это две части меня, которые борются за меня. Которые хотят для меня лучшего. Но которые видят это лучшее по-разному.

Сердце видит любовь. Оно видит чувства. Оно видит то, что было. Оно видит то, что могло бы быть. Оно видит его глаза. Его улыбку. Его руки. Оно видит всё то хорошее, что было между нами. И оно боится это потерять. Боится, что без этого не останется ничего.

Разум видит реальность. Он видит его ложь. Его переписки. Его других девушек. Его эгоизм. Его страх. Он видит всё то плохое, что было между нами. И он боится, что мы потеряем себя. Боится, что мы так и будем страдать всю жизнь.

И я поняла, что я должна найти способ примирить их. Найти способ услышать их обоих. Найти способ жить с ними обоими. Потому что без одного из них я не я. Без одного из них я не целая. Без одного из них я не смогу.

— Я не знаю, что делать, — сказала я. И в моём голосе послышалась растерянность, которая была сильнее любой боли, сильнее любой злости, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я не знаю, кого слушать. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, как быть.

— Слушай нас обоих, — сказало моё Сердце. И в его голосе послышалась нежность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Мы — это ты. Мы — это твоя сила. Мы — это твоя мудрость. Мы — это твоя любовь. Мы вместе. Мы всегда вместе. И мы найдём выход. Мы найдём его вместе.

— Слушай нас обоих, — сказал мой Разум. И в его голосе послышалась логика, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Но не позволяй сердцу принимать решения, которые причинят тебе боль. Не позволяй сердцу жертвовать собой ради того, кто этого не ценит. Не позволяй сердцу забывать о тебе. Ты важна. Ты важнее, чем он. Ты важнее, чем ваши отношения. Ты важнее, чем всё остальное. Помни это. Всегда помни это.

— Но как мне это сделать? — спросила я. — Как мне слушать вас обоих? Как мне не потерять себя в этом? Как мне найти баланс?

— Ты уже нашла его, — сказал Разум. — Ты уже слушаешь нас. Ты уже задаёшь вопросы. Ты уже пытаешься понять. Это и есть баланс. Это и есть путь. Не выбор между нами. А принятие нас обоих.

— И помни, — добавило Сердце. — Что бы ты ни решила, я буду с тобой. Я всегда буду с тобой. Я не уйду. Я не брошу. Я буду любить тебя. Даже если ты выберешь уйти. Даже если ты выберешь остаться. Я буду любить тебя. Всегда.

И я открыла глаза.

Дождь всё ещё стучал по стеклу. Я всё ещё сидела на подоконнике. Я всё ещё не знала, что делать. Но я знала одно: я не одна. У меня есть моё Сердце. У меня есть мой Разум. У меня есть я. И этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Я смотрела на дождь и думала о том, что, может быть, однажды я смогу принять решение. Может быть, однажды я смогу уйти. Может быть, однажды я смогу остаться. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня я просто сижу на подоконнике. Смотрю на дождь. И слушаю свой внутренний голос. Голос, который состоит из двух частей. Из сердца и разума. Из любви и логики. Из боли и надежды.

И я знаю, что этот голос никогда не умолкнет. Он будет со мной всегда. Он будет вести меня. Он будет спасать меня.

Потому что это — я.

А я не сдамся.

Я буду бороться.

За себя.

За своё счастье.

За свою жизнь.

И когда-нибудь я найду ответ. Когда-нибудь я найду выход. Когда-нибудь я найду покой.

А пока — я просто дышу. И слушаю. И жду.

Жду, когда наступит утро. Жду, когда выглянет солнце. Жду, когда дождь закончится. И я снова смогу выйти на улицу. И почувствовать, что я жива.

Жива. Несмотря ни на что.

Глава 19. Мои таблетки

Я сижу на таблетках. Уже несколько месяцев. «Стрессзам» или что-то подобное, я не помню точного названия. Оно какое-то длинное, неудобное, химическое, как и сами мои чувства сейчас. Они не помогают. Или помогают. Я не знаю. Я потеряла связь с собственным телом настолько, что уже не понимаю, где заканчивается моя тревога и начинается действие препарата. Я просто пью их. Каждый день. Утром и вечером. Как положено. Как сказал врач. Как надо.

Я выдавливаю маленькую белую таблетку из серебристой фольги. Она такая крошечная, такая безобидная на вид. Но в ней заключена моя жизнь. Или то, что от неё осталось. Я запиваю её водой из стакана, который стоит на моём столе, и смотрю в окно. И не знаю, как я к этому пришла. Как я докатилась до того, что моя жизнь зависит от этих белых кружочков. От того, что я прячу их в ящике с бельём. Глубоко, под свитерами, чтобы никто не видел. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не спрашивал. Чтобы никто не жалел. Чтобы не дай бог он не увидел. Потому что я не знаю, что хуже — то, что я принимаю их, или то, что они не работают, или то, что я даже не помню, как они называются.

Я начала их пить, когда стало совсем плохо.

Когда я не могла спать по ночам. Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и слушала, как тикает сердце. Оно билось слишком быстро, слишком громко, отдаваясь пульсацией в висках. Я считала секунды до утра. Каждую. И утро не приходило. Или приходило, но не приносило облегчения.

Я не могла есть. Кусок в горло не лез. Я смотрела на еду и чувствовала только тошноту. От одного запаха супа меня начинало мутить. Я похудела. Мои джинсы стали мне велики. Мои глаза стали огромными на исхудавшем лице. Я смотрела на себя в зеркало и видела призрака. Бледного, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами.

Я не могла дышать. Каждое утро я просыпалась с ощущением, что на груди лежит бетонная плита. Я пыталась сделать вдох, но воздух застревал где-то в горле. Я задыхалась. В прямом смысле этого слова. Я открывала окно, садилась на пол, обхватывала колени руками и пыталась дышать по схеме, которую нашла в интернете. Вдох на четыре счёта. Задержка на четыре. Выдох на четыре. Но паника была сильнее. Она накрывала меня с головой, как девятая волна, и я тонула.

Я просто лежала, смотрела в потолок и плакала. И не могла остановиться. И не могла понять, что со мной. И не могла понять, почему мне так больно. И не могла понять, почему я не могу просто взять и уйти. Почему я не могу просто взять и забыть. Почему я не могу просто жить. Как нормальные люди. Как те, кто гуляет по улицам, смеётся, пьёт кофе.

Я не знала, что делать. Я боялась саму себя. Я боялась той бездны, которая открывалась внутри меня, когда я оставалась одна. И я пошла к врачу.

Я помню, как я пришла в поликлинику.

Как я сидела в очереди под кабинетом, сжимая в руках номерок. Как смотрела на людей вокруг. На беременную женщину, которая читала журнал. На старика, который кашлял. На парня моего возраста с гипсом на руке. Все они казались мне чужими. Как будто я была с другой планеты. Как будто я была больна чем-то, чего у них не было.

Я помню, как зашла в кабинет. Как пахло там лекарствами и хлоркой. Как врач, уставшая женщина в очках, посмотрела на меня поверх стола.

— На что жалуетесь? — спросила она.

И я начала рассказывать. Про него. Про нас. Про боль. Про слёзы. Про страх. Про бессонницу. Про то, что я не могу дышать. Про то, что я не вижу смысла. Я говорила и говорила, а слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Я просто вываливала на эту чужую тётю всё то, что копила в себе месяцами.

Она слушала. Кивала. Что-то записывала в карточку. А потом сказала:

— У вас тяжёлое эмоциональное выгорание. На фоне стресса. Возможно, депрессивный эпизод. Вам нужен покой. Вам нужны таблетки. Вам нужна поддержка. Психотерапия была бы идеальна, но если нет возможности, начнём с медикаментов.

И я сказала: «Хорошо».

Я взяла рецепт. Я пошла в аптеку. Я купила эти таблетки. Я начала их пить. И я думала: «Вот. Теперь всё будет хорошо. Теперь мне станет легче. Теперь я справлюсь. Теперь я буду как все. Я буду нормальной».

Но легче не стало.

В первые дни я чувствовала только ещё большую слабость. Голова кружилась. Меня тошнило. Я спала по двенадцать часов в сутки, но просыпалась разбитой, как будто всю ночь таскала камни. А потом это прошло. И наступило... ничего.

Пустота.

Таблетки не сделали меня счастливой. Они не вернули мне его. Они не стёрли из памяти те сообщения. Они просто притупили боль. Сделали её тише. Глуше. Она всё ещё была там. Внутри. Свернувшись клубком. Но теперь я могла с ней сосуществовать. Я могла вставать по утрам. Ходить на учёбу. Улыбаться. Отвечать на вопросы. Делать вид, что я в порядке.

Я стала роботом.

Проснуться. Выпить таблетку. Умыться. Поесть (через силу). Пойти в универ. Слушать лекции (не слыша их). Прийти домой. Выпить таблетку. Лечь спать. И так по кругу. День за днём. Как под копирку.

Я перестала чувствовать вкус еды. Я перестала замечать погоду. Я перестала плакать. И это было самое страшное. Я не плакала. Даже когда хотела. Даже когда было больно. Слёзы просто не шли. Как будто кто-то перекрыл кран.

И однажды он спросил.

Мы сидели у него на кухне. Я приехала на выходные. Я пила чай, смотрела в окно. А он смотрел на меня. Долго. Внимательно.

— Ты пьёшь таблетки? — спросил он. И в его голосе послышалось удивление. Настоящее, неподдельное удивление, которое он даже не пытался скрыть. Как будто я сказала ему, что собираюсь полететь на Луну. — Ты серьёзно? Ты пьёшь таблетки из-за меня?

Я повернулась к нему. Я посмотрела в его глаза. И почувствовала... раздражение. Глухое, вязкое раздражение.

— Я пью таблетки из-за себя, — ответила я. И в моём голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я пью таблетки, потому что я не справляюсь. Я пью таблетки, потому что я не могу больше. Я пью таблетки, потому что я не знаю, что делать. Это не про тебя. Это про меня. Про то, что творится у меня в голове.

— Но это же из-за меня, — сказал он. И в его голосе послышалась вина. Та самая вина, которая была сильнее любого упрёка, сильнее любой претензии, сильнее всего, что я слышала раньше. Но эта вина была какой-то... эгоистичной. Он сожалел о том, что он стал причиной, а не о том, что мне больно. — Это я довёл тебя до этого. Это я виноват. Это я во всём виноват. Я монстр. Я не должен был.

— Ты не виноват, — сказала я. И в моём голосе послышалась горечь. Та самая горечь, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я сама довела себя до этого. Я сама позволила этому случиться. Я сама не ушла вовремя. Я сама не сказала «нет». Я сама продолжала верить. Я сама продолжала ждать. Я сама продолжала любить. Это моя вина. Не твоя. Я сама построила эту тюрьму. И я сама сижу в ней. Ты просто был тем, кто дал мне повод.

— Но я не хочу, чтобы ты пила таблетки, — сказал он. И в его голосе послышалась мольба. Та самая мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я не хочу, чтобы ты страдала. Я не хочу, чтобы ты мучилась. Я не хочу, чтобы ты была такой. Я хочу, чтобы ты была прежней. Той девочкой, которая смеялась.

— А какой ты хочешь, чтобы я была? — спросила я. И в моём голосе послышалась горечь. — Счастливой? Улыбающейся? Беззаботной? Я не могу быть такой. Я не могу быть такой, когда ты делаешь мне больно. Я не могу быть такой, когда ты общаешься с другими. Я не могу быть такой, когда ты не выбираешь меня. Я не могу быть прежней, потому что той девочки больше нет. Ты её убил. Своими переписками. Своим враньём. Своим «просто общением». Ты убил её. И теперь перед тобой сидит то, что осталось. И это то, что осталось, пьёт таблетки.

— Я не хочу, чтобы ты была такой, — сказал он. И в его голосе послышалась боль. Та самая боль, которая была сильнее любого упрёка. — Я хочу, чтобы ты была счастливой. Я хочу, чтобы ты улыбалась. Я хочу, чтобы ты не плакала. Я хочу, чтобы ты не пила таблетки. Я хочу вернуть ту тебя.

— Тогда сделай так, чтобы я не плакала, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба. Та самая мольба, которая была сильнее любой просьбы. — Тогда сделай так, чтобы я не пила таблетки. Тогда сделай так, чтобы я была счастливой. Тогда верни мне ту девочку. Ты можешь? Ты готов? Ты готов на это?

И он замолчал.

Он просто закрыл глаза. Откинулся на спинку стула. И замолчал. И я замолчала. И мы сидели в тишине. И я смотрела на него. И видела, как он сдувается. Как его вина превращается в беспомощность. Как он снова уходит в свою раковину.

Он не мог. Он не был готов. Он не хотел.

И в этот момент я поняла, что таблетки — это не из-за него. Это из-за меня. Из-за того, что я не могу его отпустить. Из-за того, что я продолжаю ждать. Из-за того, что я продолжаю верить. Из-за того, что я продолжаю любить.

Таблетки не лечили меня. Они просто притупляли боль, которую я продолжала себе причинять. Они были как обезболивающее, которое ты принимаешь, пока продолжаешь ходить на сломанной ноге. Нога не срастается. Боль не уходит. Ты просто её не чувствуешь. До поры до времени.

И самым страшным моментом была не та ночь, когда я чуть не выпила всю упаковку. Самым страшным моментом было осознание того, что я не хочу умирать. Я просто хочу, чтобы боль закончилась. Я хочу, чтобы он закончился. Я хочу, чтобы эта любовь закончилась.

Та ночь. Воспоминание, которое я стараюсь забыть, но не могу.

Я помню, как я сидела на кухне.

Было около трёх часов ночи. За окном была кромешная тьма. Только фонарь горел во дворе, отбрасывая жёлтое пятно на асфальт. В квартире было тихо. Так тихо, что я слышала, как капает вода из подтекающего крана. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как отсчёт.

Я сидела за столом. Передо мной лежала упаковка таблеток. Я вытряхнула их на стол. Все. Они лежали горкой. Белые. Гладкие. Холодные. Их было так много. Я смотрела на них и думала: «Может, выпить все? Может, так будет легче? Может, так всё закончится?».

Я не хотела умирать. Правда не хотела. Я хотела, чтобы закончилась эта боль. Эта пустота. Эти качели. Это ожидание. Я хотела, чтобы в моей голове стало тихо. Чтобы я перестала думать о нём. Чтобы я перестала ждать его сообщений. Чтобы я перестала проверять его онлайн. Чтобы я перестала бояться, что он найдёт кого-то лучше. Чтобы я перестала чувствовать себя недостаточной. Не той. Нелюбимой.

Я сидела и смотрела на эти таблетки. И плакала. Я плакала так сильно, что у меня началась икота. Я не знала, что делать. Я была совсем одна. В этом городе. В этой квартире. С этой болью.

И тогда я взяла телефон. Руки тряслись. Я нашла в контактах «Мама». И нажала на вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — голос сонный, встревоженный. — Юля? Что случилось?

— Мам, — сказала я. И голос у меня сорвался. — Мам, мне плохо. Мам, я не знаю, что делать. Мам, помоги мне. Пожалуйста.

Я слышала, как она села на кровати. Как она включила свет. Как она испугалась.

— Юля, что случилось? Где ты? Что с тобой?

— Я дома, — сказала я. — Я... я просто не могу больше, мам. Я не могу. Я устала. Я так устала. Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как это пережить. Я не знаю, как жить.

— Юля, послушай меня, — сказала она. И её голос стал твёрдым. Тем самым голосом, которым она говорила, когда я была маленькой и боялась темноты. — Ты сейчас уберёшь телефон. Ты встанешь. Ты попьёшь воды. И ты ляжешь спать. А завтра... завтра мы что-нибудь придумаем. Я приеду. Или ты приедешь. Мы решим. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо.

И я поверила.

Почему-то именно в этот момент я поверила. Я убрала таблетки обратно в упаковку. Я выпила воды. Я пошла в кровать. И я легла. И я уснула. Впервые за несколько недель я спала без снов. Просто провалилась в темноту.

Утром я проснулась. И первое, что я почувствовала, — это стыд. Жгучий, парализующий стыд. За ту ночь. За те мысли. За тот звонок. Я представила, как мама сидит там, в Волхове, и плачет. И я поняла, что не могу так с ней поступить. Я не могу так с собой поступить.

Я не хотела умирать. Я просто хотела, чтобы боль закончилась.

Я не хочу пить их всю жизнь.

Я хочу перестать. Я хочу, чтобы мне стало легче. Я хочу, чтобы я могла спать без них. Я хочу, чтобы я могла дышать без них. Я хочу, чтобы я могла жить без них.

Но пока не могу. Пока они — моя опора. Моя поддержка. Мой костыль. И я держусь за них, потому что боюсь упасть. Потому что боюсь сломаться. Потому что боюсь исчезнуть.

Я помню, как я смотрела на них, на эти маленькие белые таблетки, которые лежали в моей ладони. И я думала: «Это моя жизнь. Это моё спасение. Это моё проклятие. Это то, что не даёт мне умереть, и то, что не даёт мне жить. Это то, что я ненавижу, и то, без чего я не могу. Это то, что я хочу выбросить, и то, за что я держусь. Это то, что я презираю, и то, что я принимаю».

Я смотрю на них. И я знаю, что когда-нибудь я смогу сказать им «нет». Когда-нибудь я смогу выбросить эту упаковку. Когда-нибудь я смогу жить без них. И без него.

Но не сегодня.

Сегодня я просто выпиваю ещё одну таблетку. Запиваю водой. И иду дальше. Потому что это единственное, что я могу сделать. Прямо сейчас. В эту самую секунду.

И я делаю это.

Я делаю это ради себя. Ради той девочки, которая когда-то смеялась. Ради той девочки, которая верила. Ради той девочки, которая мечтала.

Я делаю это ради неё.

И однажды я это сделаю. Я перестану пить таблетки. Я перестану плакать. Я перестану ждать. Я перестану любить его.

Но пока... пока я просто пью таблетки.

И живу.

Живу, несмотря ни на что.

И это — моя победа.

Пока что.

Но это только начало.

Глава 20. Моменты

Я помню много моментов.

Много. Хороших и плохих. Светлых и тёмных. Смешных и грустных. Таких, от которых теплеет в груди, и таких, от которых до сих пор перехватывает дыхание. Я помню всё. Каждый момент. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Каждую его улыбку, каждую его молчаливую паузу, каждую его ложь.

И я не знаю, зачем я это помню. Зачем я это ношу в себе, как тяжелый камень за пазухой. Зачем я перебираю эти воспоминания ночами, когда не могу уснуть, вместо того чтобы просто выбросить их на помойку, как старый, ненужный хлам.

Может, потому что это часть меня. Может, потому что это моя жизнь. Может, потому что это моя любовь. Может, потому что это моя боль. Может, потому что это — я. И я не хочу это забывать. Даже если больно. Даже если тяжело. Даже если невыносимо. Я не хочу. Потому что это было. И это было моё. И это было наше. И этого никто не отнимет. Даже он. Даже время. Даже эта книга.

Я помню, как он впервые взял меня за руку.

Мы шли по улице. Было холодно. Тот самый зимний холод, который пробирает до костей, заставляет прятать руки в карманы и кутаться в шарф. Я шла, сжавшись в комок, и вдруг почувствовала его пальцы. Он просто взял мою руку. Молча. Без слов. И я почувствовала тепло. Настоящее, живое, пульсирующее. Оно растекалось от кончиков пальцев вверх по руке, к самому сердцу.

Я помню, как я посмотрела на него. Как он улыбнулся. Как его глаза блеснули в свете фонарей. И как я поняла, что это начало. Что это что-то важное. Что это что-то такое, что изменит мою жизнь. И я не ошиблась. Это действительно изменило мою жизнь. Только не так, как я думала. Не так, как я хотела. Не так, как я мечтала.

— Ты замёрзла? — спросил он. И в его голосе послышалась забота, которая была сильнее любого тепла, сильнее любого солнца, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Давай я тебя согрею.

— Давай, — ответила я. И в моём голосе послышалась нежность, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Согрей меня.

И он обнял меня. Просто обнял, прижал к своей груди. Я прижалась к нему, уткнулась носом в его куртку, вдохнула запах табака и мороза, и почувствовала, как его тепло переходит в меня. Как его сердце бьётся рядом с моим. Как его дыхание касается моей шеи. И я поняла, что это счастье. То самое счастье, о котором пишут в книгах. Которое я так долго искала и не могла найти. И вот оно. Здесь. Рядом. В его руках. В его объятиях. В его сердце.

Я помню, как мы ехали на его машине.

Первой машине. Двенашке. Она была старой, немного потрёпанной, но для нас она была лучше «Феррари». Я сидела на переднем сиденье, смотрела на него и думала: «Вот. Вот счастье. Вот оно». Я помню, как он вёл. Как его рука лежала на рычаге переключения передач. Как он смотрел на дорогу, сосредоточенно сдвинув брови. Как он улыбался, когда поворачивался ко мне. Как включал музыку, и мы пели вместе. Фальшиво, громко, не попадая в ноты. И нам было плевать. Потому что мы были счастливы.

— Тебе нравится? — спросил он. И в его голосе послышалась гордость, которая была сильнее любого богатства, сильнее любой роскоши, сильнее всего, что я слышала раньше. — Это наша машина. Наша.

— Наша, — повторила я. И в моём голосе послышалось счастье, которое было сильнее любого страха. — Наша машина. Наше всё.

И я помню, как мы гуляли по Питеру.

По Невскому. Держались за руки. Смеялись. Целовались под дождём. Прятались от ветра в кофейнях. Пили горячий шоколад. Смотрели на каналы. Я помню, как я смотрела на него, и как я думала, что это навсегда. Что это мой человек. Что это моя судьба. Что я никогда не отпущу его. Что я никогда не предам его. Что я буду любить его до конца своих дней.

Я помню, как он приезжал ко мне.

После работы. После ночной смены. Уставший, с красными глазами, с запахом кофе и сигарет. Но приезжал. Ко мне. И я помню, как я открывала дверь. Как я обнимала его прямо на пороге. Как я чувствовала его усталость, его тепло, его любовь. И я думала, что это счастье. Что это то самое. Что это моё.

— Я так устал, — сказал он. И в его голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой боли. — Но я хотел тебя увидеть. Я хотел быть с тобой.

— Я рада, что ты приехал, — сказала я. И в моём голосе послышалась нежность. — Я так тебя ждала.

— Я знаю, — сказал он. И в его голосе послышалась любовь, которая была сильнее любого слова. — Я всегда знаю. Я всегда чувствую. Я всегда с тобой.

Я помню, как мы спали вместе.

Как он обнимал меня во сне. Как его рука лежала на моей талии, тяжелая, тёплая, настоящая. Как я просыпалась раньше него и просто смотрела на его лицо. На то, как он дышит. Как шевелятся его ресницы. Как он улыбается во сне. И я думала, что нет на свете ничего прекраснее этого момента. Что я готова отдать всё на свете, чтобы это длилось вечно.

Я помню, как мы играли в Minecraft.

Это было наше спасение во время расстояния. Наш виртуальный мир. Наш дом. Я помню, как я сажала цветы. Целые поля. Розы, тюльпаны, ромашки. Я хотела, чтобы наш мир был красивым. А он строил загон для своей собаки. И прятал её от меня. Потому что боялся, что я её убью. И это было так по-детски. Так мило. Так по-нашему.

— Ты опять убил моего котика! — кричала я в трубку.

— Я не специально! — оправдывался он. И я слышала, как он улыбается. — Он сам под руку попался!

— Сам он попался! — возмущалась я. И смеялась. И обида уходила. И я снова сажала цветы. И мы снова были вместе.

Я помню, как мы отмечали Новый год.

Как он пришёл с подарками. Как он обнял мою маму. Как он сидел за нашим столом. Как он смеялся над моей вилкой. Как мы гуляли ночью под снегом. Как он сказал: «Я люблю тебя». И как я ответила: «Я тоже». И как мы смотрели на луну. И как я думала, что это и есть счастье.

Я помню, как мы собирали алмазную мозаику.

Как он показывал мне, что я перепутала цвета. Как мы сидели рядом, плечом к плечу, и выкладывали маленькие блестящие камушки. И я думала, что вот она, тихая, спокойная, настоящая любовь. Без боли. Без слёз. Без страха.

Я помню, как мы лежали на траве в парке.

Летом. В тот самый день, когда было тепло и пахло скошенной травой. Мы смотрели на облака. Он говорил: «Это облако похоже на слона». А я говорила: «Нет, на дракона». И мы спорили. И смеялись. И я думала, что это навсегда. Что это мой человек. Что это моя судьба.

Я помню, как мы впервые поцеловались.

За домом. На тропинке. Под фонарём. Я стеснялась. Я не умела. Я боялась. Но он сказал: «Закрой глаза». И я закрыла. И он поцеловал меня. И я почувствовала сладкий вкус его губ. И я поняла, что это счастье. Что это то самое. Что это моё. И я не хотела, чтобы это заканчивалось. И я хотела, чтобы это длилось вечно.

Но я помню и другое.

Помню, как он ушёл. Помню, как он молчал. Помню, как он врал. Помню, как он общался с другими. Помню, как я находила эти переписки. Помню, как я видела эти сердечки. Помню, как я читала эти стихи, написанные не мне. Помню, как он говорил: «Отъебись». Помню, как он говорил: «Я мёртв внутри к тебе». Помню, как он говорил: «Я не знаю, нужны ли мне отношения». Помню, как он говорил: «Мне всё равно».

Помню, как я плакала. Помню, как я не спала. Помню, как я сидела на таблетках. Помню, как я писала ему огромное сообщение на шесть листов, объясняя, что я чувствую, умоляя его понять. Помню, как я удаляла наши фотографии. Помню, как я блокировала его. Помню, как я разблокировала. Помню, как я прощала. Помню, как я верила. Помню, как я ждала.

Помню, всё помню.

Я помню, как мы лежали в кровати, и он обнимал меня. Как я чувствовала его дыхание, его сердцебиение, его тепло. И я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье». Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что эти объятия закончатся. Что будут другие объятия. С другими. Без меня. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Я помню, как мы гуляли под дождём. Как он держал зонт, и я пряталась под его рукой. Как мы смеялись. И я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье». Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что этот дождь станет свидетелем моих слёз. Что я буду стоять под дождём, и плакать, и думать о нём. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Я помню, как мы сидели в кафе. Как он смотрел на меня. Как я смотрела на него. Как мы молчали. И нам было хорошо. И я думала: «Вот. Вот оно. Вот счастье». Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что это кафе станет местом, где я буду сидеть одна, и плакать, и думать о нём. Я не знала. Тогда я просто была счастлива.

Я помню всё. Каждый момент. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. И я не хочу это забывать. Даже если больно. Даже если тяжело. Даже если невыносимо. Я не хочу. Потому что это было. И это было моё. И это было наше. И этого никто не отнимет.

Потому что эти моменты — это всё, что у меня осталось.

Они как осколки разбитого зеркала. Я собираю их, режу руки, плачу, но собираю. Потому что в каждом из них я вижу себя. Счастливую. Любящую. Живую. И я боюсь, что если я выброшу эти осколки, то не останется ничего. Только пустота. Только тьма. Только эта бесконечная боль.

И я держусь за них. За эти моменты. За эти воспоминания. За эту любовь.

Потому что это единственное, что у меня есть.

И это единственное, что у меня останется.

Когда всё закончится.

Когда он уйдёт.

Когда я останусь одна.

У меня останутся эти моменты.

И я буду жить ими.

Дышать ими.

Любить ими.

Потому что они — это я.

И я не отдам их никому.

Даже ему.

Особенно ему.

Глава 21. Слова

Я помню его слова.

Много слов. Хороших и плохих. Светлых и тёмных. Нежных и жестоких. Таких, от которых расцветала душа, и таких, от которых она превращалась в пепел. Я помню всё. Каждое слово. Каждую букву. Каждый звук. Каждую интонацию. Каждую паузу.

Я помню, как эти слова звучали в его исполнении. Как он произносил «люблю» — тихо, почти шёпотом, глядя мне прямо в глаза. Как он произносил «отъебись» — резко, с раздражением, отводя взгляд. Как он говорил «ты моя» — с какой-то собственнической гордостью, как будто я была трофеем. Как он говорил «я не знаю, нужны ли мне отношения» — устало, как будто это я была проблемой, которую нужно решить.

И я не знаю, зачем я это помню. Зачем я это ношу в себе, как тяжёлый груз, который тянет меня на дно. Зачем я перебираю эти слова ночами, когда не могу уснуть. Может, потому что слова — это то, что остаётся, когда всё рушится. Когда всё исчезает. Когда всё заканчивается. Может, потому что слова — это единственное, что у меня есть от него. От нас. От того, что было. И я не хочу это забывать. Даже если больно. Даже если тяжело. Даже если невыносимо. Я не хочу. Потому что это было. И это было моё. И это было наше. И этого никто не отнимет.

Я помню «люблю».

Помню, как он впервые это сказал. Мы стояли на набережной в Питере. Был ветреный вечер. Я замёрзла, и он отдал мне свою куртку. Она была огромной, пахла им, и я утонула в ней, как в коконе. И он сказал: «Я люблю тебя». Просто так. Без повода. И я почувствовала, как что-то внутри меня взорвалось. Как будто в груди распустился цветок. Как будто весь мир вокруг стал ярче. Я смотрела на него и не могла поверить, что это происходит со мной. Что этот человек, который стоит передо мной, любит меня. Меня. Обычную девочку из Волхова.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я. И мой голос дрожал.

И он улыбнулся. И поцеловал меня. И я поняла, что это счастье. Настоящее. Большое. Моё.

Я помню «скучаю».

Помню, как он писал мне это каждый день, когда мы были на расстоянии. «Скучаю по твоим глазам». «Скучаю по твоему смеху». «Скучаю по тому, как ты ворчишь, когда я курю». И я читала эти сообщения и улыбалась. И отвечала: «Я тоже скучаю. Очень. До боли». И я действительно скучала. Каждую минуту. Каждую секунду. Я считала дни до нашей встречи. Я жила от сообщения до сообщения. От звонка до звонка. И его слова были моим топливом. Моим воздухом. Моей жизнью.

Я помню «ты моя».

Он говорил это часто. Когда мы гуляли, и он брал меня за руку. Когда мы лежали в кровати, и он прижимал меня к себе. Когда мы ссорились, и он ревновал меня к кому-то. «Ты моя». И я таяла. Потому что мне так хотелось быть чьей-то. Хотелось принадлежать кому-то. Хотелось, чтобы кто-то сказал: «Это моя девочка. И я её никому не отдам».

— Ты моя кошечка, — говорил он. И гладил меня по голове. И я мурлыкала. Как настоящая кошка. Как дурочка. Как та, кто была готова на всё ради его ласки. — Ты моя самая любимая. Ты моё всё.

— Твоя, — отвечала я. И моё сердце переполнялось счастьем. — Только твоя. Всегда твоя.

Я помню «зайка».

Он называл меня так, когда был в хорошем настроении. Когда хотел что-то попросить. Когда чувствовал себя виноватым. «Зайка, ты не обижайся». «Зайка, ты самая красивая». «Зайка, я тебя люблю». И я верила. Каждому слову. Каждому ласковому прозвищу. Каждому обещанию.

Я помню «солнце».

Он называл меня так с самого начала. С того дня, когда спросил: «Будешь ли ты моим солнцем?» И я сказала «да». И это стало его любимым обращением ко мне. «Солнце, ты где?» «Солнце, я скучаю». «Солнце, ты моё сердце». И я светилась. Правда светилась. Потому что он был моим миром. А я была его солнцем. И это было идеально.

Я помню «я рядом».

Он говорил это, когда мне было страшно. Когда я плакала. Когда я не знала, что делать. «Я рядом. Я с тобой. Всё будет хорошо». И я верила. Потому что он был рядом. Физически. Иногда. Он приезжал. Он обнимал. Он оставался. И его слова были подтверждением его действий. И я думала: «Вот. Вот доказательство. Он любит меня. Он рядом. Он со мной».

Я помню «всё будет хорошо».

Он говорил это, когда мы ссорились. Когда я была на грани. Когда я думала, что всё кончено. «Всё будет хорошо. Мы справимся. Мы сильные». И я цеплялась за эти слова. Как утопающий за соломинку. Потому что если он говорит, что всё будет хорошо, значит, так и будет. Значит, он что-то знает. Значит, у нас есть будущее.

Я помню «я тебя не оставлю».

Он говорил это, когда я боялась. Когда я спрашивала: «Ты уйдёшь?» Когда я проверяла его телефон. Когда я находила чьи-то сообщения. «Я тебя не оставлю. Я с тобой. Навсегда». И я верила. Потому что мне так нужно было верить. Потому что без этой веры я бы сошла с ума. Потому что я не представляла своей жизни без него.

Я помню «ты самая лучшая».

Он говорил это после наших ссор. Когда я плакала. Когда я извинялась. Когда я просила прощения за то, в чём не была виновата. «Ты самая лучшая. Ты самая красивая. Ты самая умная». И я таяла. И я прощала. И я верила, что всё наладится. Что он ценит меня. Что он видит, какая я.

Я помню «я тебя никому не отдам».

Он говорил это, когда ревновал. Когда видел, как на меня смотрят другие. Когда я рассказывала ему про одногруппников. «Ты моя. Я тебя никому не отдам». И я улыбалась. Потому что мне нравилось, что он ревнует. Потому что это означало, что я ему небезразлична. Что он боится меня потерять. Что он любит меня.

Я помню «ты — моя жизнь».

Он говорил это в самые тёплые моменты. Когда мы лежали в кровати. Когда смотрели кино. Когда просто молчали. «Ты — моя жизнь. Без тебя я никто». И я плакала. От счастья. От того, что кто-то так сильно меня любит. От того, что я для кого-то так много значу.

Я помню «я хочу с тобой семью».

Он говорил это, когда мы строили планы. Когда представляли наше будущее. «Я хочу с тобой семью. Хочу, чтобы у нас были дети. Хочу, чтобы мы жили вместе». И я представляла это. Наш дом. Наших детей. Нашу жизнь. И я улыбалась. И я была счастлива. И я думала, что это навсегда. Что это мой человек. Что это моя судьба.

Я помню «ты будешь моей женой».

Он сказал это однажды. Просто так. Не в особенный момент. Мы ехали в машине. Он смотрел на дорогу. И вдруг сказал: «Ты будешь моей женой». Это был не вопрос. Это было утверждение. Факт. И я посмотрела на него. И увидела, что он улыбается. И я улыбнулась в ответ. И сказала: «Я хочу этого». И он взял меня за руку. И я поняла, что это навсегда. Что я буду его женой. Что мы будем вместе. Что всё будет хорошо.

Я помню «я тебя люблю больше всего на свете».

Он говорил это каждый раз, когда мы прощались. Когда он уезжал. Когда я уезжала. «Я тебя люблю больше всего на свете. Ты знай это. Всегда знай». И я знала. И я верила. И я хранила эти слова в своём сердце. Как самое дорогое сокровище. Как самое главное доказательство того, что я не зря живу на этом свете.

Я помню всё. Все хорошие слова. Все нежные слова. Все слова, которые делали меня счастливой. Которые заставляли меня верить. Которые давали мне силы жить.

Но я помню и другие слова.

Помню «отъебись».

Помню, как он впервые это сказал. Мы ссорились. Из-за чего-то глупого. Я хотела поговорить. Он хотел тишины. Я давила. Он отмахивался. И в какой-то момент он просто сказал: «Отъебись от меня. Дай мне покоя». И я замерла. Как будто получила пощёчину. Настоящую, физическую. Потому что это слово было как удар. Как нож в спину. Как предательство. Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот человек, который говорил мне «люблю». Это был кто-то другой. Чужой. Злой.

— Что? — переспросила я. Мой голос дрожал.

— Отъебись, — повторил он. И в его голосе было столько раздражения, столько усталости, столько желания, чтобы меня не было рядом. — Я устал. Я не хочу сейчас говорить. Оставь меня в покое.

И я замолчала. И я ушла. В свою комнату. И я села на кровать. И я просто смотрела в стену. И я не плакала. Потому что была в шоке. Потому что не могла поверить, что человек, который говорил мне «ты моя жизнь», может сказать мне «отъебись».

Я помню «нас больше нет».

Он сказал это после очередной ссоры. После того, как я узнала про очередную девочку. «Всё. Нас больше нет. Я устал. Я не могу так больше». И я упала на колени. В прямом смысле. Я стояла перед ним на коленях и умоляла: «Не надо. Пожалуйста. Не говори так. Мы справимся. Я всё исправлю». А он смотрел на меня. И в его глазах была пустота. И он сказал: «Всё. Хватит». И ушёл. А я осталась. На полу. Одна. С разбитым сердцем.

Я помню «я устал».

Он говорил это часто. «Я устал от твоих истерик». «Я устал от твоей ревности». «Я устал от того, что ты всё время чего-то требуешь». И каждый раз это было как приговор. Как доказательство того, что я — проблема. Что я — обуза. Что я — слишком много. Что я — недостаточно хороша. Что я — не та, кто нужна ему.

Я помню «мне всё равно».

Он говорил это, когда я плакала. Когда я просила его остаться. Когда я умоляла его не уходить. «Мне всё равно. Делай что хочешь». И эти слова были хуже любых оскорблений. Потому что они означали, что ему действительно всё равно. Что ему плевать. Что я для него ничего не значу. Что все его «люблю» были ложью.

Я помню «я мёртв внутри к тебе».

Это было самое страшное. Самое жестокое. Самое убийственное. Он сказал это, когда я спросила, чувствует ли он что-то ко мне. «Я мёртв внутри к тебе». Как будто я была чем-то, что можно убить. Как будто моя любовь была болезнью, от которой можно избавиться. Как будто я была не человеком, а вирусом, который нужно уничтожить. Я помню, как я задыхалась. Как мне стало физически плохо. Как я не могла произнести ни слова. Я просто стояла и смотрела на него. И понимала, что это конец. Что это точка. Что он убил меня этими словами.

Я помню «я не знаю, нужны ли мне отношения».

Он сказал это, когда я спросила, что происходит. Когда я чувствовала, что он отдаляется. «Я не знаю, нужны ли мне отношения. Я не знаю, хочу ли я быть с тобой. Я не знаю, чего я хочу». И я слушала это. И я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Потому что если он не знает, нужны ли ему отношения, значит, он не уверен во мне. Значит, я не та. Значит, я не та, с кем он хочет быть.

Я помню «я не хочу больше тебя видеть».

Он сказал это после того, как я узнала про Аню. Про то, что он предлагал ей жениться. «Я не хочу больше тебя видеть. Ты меня достала. Ты меня измучила. Я хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни». И я ушла. И я рыдала всю ночь. И я думала, что это конец. Что я больше никогда его не увижу. Что я больше никогда не буду с ним. Что я наконец-то свободна. Но я не была свободна. Я была в клетке. В клетке своей любви. В клетке своей боли. В клетке своего страха.

Я помню «ты мне надоела».

Он говорил это, когда я была навязчивой. Когда я писала ему слишком много. Когда я звонила слишком часто. «Ты мне надоела. Ты меня душишь. Ты меня контролируешь». И я отступала. Я замолкала. Я уходила в тень. Я пыталась быть меньше. Тише. Незаметнее. Чтобы он не устал от меня. Чтобы он не ушёл. Чтобы он остался.

Я помню «я не могу так больше».

Он говорил это каждый раз, когда мы ссорились. «Я не могу так больше. Это слишком. Это тяжело. Я устал». И я брала всю вину на себя. Я думала, что это я во всём виновата. Что это я слишком сложная. Что это я слишком требовательная. Что это я слишком эмоциональная. Что это я — проблема.

Я помню «давай расстанемся».

Он говорил это много раз. Слишком много. Каждый раз, когда было тяжело. Каждый раз, когда он не знал, что делать. «Давай расстанемся. Так будет лучше. Для нас обоих». И я каждый раз умоляла его остаться. Каждый раз обещала исправиться. Каждый раз говорила, что всё будет по-другому. И он оставался. И всё повторялось. По кругу. Снова и снова.

Я помню «я не люблю тебя».

Он сказал это однажды. В сердцах. Во время ссоры. «Я не люблю тебя. Я никогда тебя не любил. Я просто привык к тебе». И я замерла. Как будто меня ударили. Как будто меня пронзили насквозь. Я смотрела на него и не верила. Не хотела верить. Потому что если это правда, то что тогда было всё остальное? Все эти «люблю»? Все эти «ты моя»? Все эти «я хочу с тобой семью»? Было ли это ложью? Или он просто сказал это, чтобы сделать больно? Я так и не узнала.

Я помню «я не хочу быть с тобой».

Он говорил это, когда был в плохом настроении. Когда у него были проблемы. Когда он хотел побыть один. «Я не хочу быть с тобой. Я хочу быть один. Я хочу, чтобы меня никто не трогал». И я уходила. И я ждала. И я надеялась, что он передумает. Что он поймёт, что я нужна ему. Что он позовёт меня обратно.

Я помню «ты не та».

Он сказал это, когда я спросила, почему он общается с другими. «Ты не та. Ты не та, кто мне нужна. Ты не та, с кем я хочу быть. Ты не та, кого я ищу». И я слушала это. И я чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Что-то, что я так долго пыталась сохранить. Что-то, что я так отчаянно защищала.

Я помню «ты не она».

Он сказал это, когда я спросила про Катю. Про ту, с которой он гулял тайно. «Ты не она. Она другая. Она не такая, как ты». И я поняла, что он сравнивает. Что он выбирает. Что он не выбрал меня. Что он выбрал её. И это было самым большим унижением. Самым большим предательством. Самым большим доказательством того, что я — недостаточно.

Я помню «я выбрал другую».

Он сказал это, когда я узнала про Аню. «Я выбрал другую. Я выбрал её. Она лучше тебя. Она достойнее тебя. Она та, кто мне нужна». И я слушала это. И я не плакала. Потому что слёзы закончились. Потому что я уже была пустой. Потому что он уже убил меня этими словами.

Я помню «прости».

Он говорил это каждый раз, когда понимал, что перегнул палку. Когда видел, что я на грани. Когда боялся, что я уйду. «Прости. Я не хотел. Я не думал. Я был не прав». И я прощала. Каждый раз. Потому что я любила. Потому что я верила, что он действительно сожалеет. Потому что я надеялась, что он изменится.

Я помню «прощай».

Он сказал это один раз. В самом конце. Когда мы расставались. По-настоящему. «Прощай, Юля. Прости за всё. Будь счастлива». И я смотрела на него. И я видела, что он плачет. И я понимала, что это конец. Настоящий конец. Тот самый, которого я так боялась. Тот самый, который я так долго откладывала. Тот самый, который я не хотела принимать.

Я не знаю, какие из этих слов были настоящими. Какие были правдой. Какие были ложью. Какие были сказаны в сердцах. Какие были сказаны на эмоциях. Какие были сказаны, чтобы сделать больно. Какие были сказаны, чтобы отпустить. Я не знаю. И, наверное, уже не узнаю.

Но я помню их все. Каждое слово. Каждую букву. Каждый звук. Они во мне. Они часть меня. Они моя боль. Они моя любовь. Они моя жизнь.

Я помню, как он говорил «ты моя кошечка», и я улыбалась, и я верила, и я была счастлива. Я помню, как он говорил «я тебя люблю», и я таяла, и я верила, и я была счастлива. Я помню, как он говорил «мы справимся», и я надеялась, и я верила, и я была счастлива.

Я помню, как он говорил «отъебись», и я плакала, и я не верила, и я была разбита. Я помню, как он говорил «я мёртв внутри к тебе», и я задыхалась, и я не верила, и я была разбита. Я помню, как он говорил «я не знаю, нужны ли мне отношения», и я падала, и я не верила, и я была разбита.

Я помню всё. И я не хочу это забывать. Даже если больно. Даже если тяжело. Даже если невыносимо. Я не хочу. Потому что это было. И это было моё. И это было наше. И этого никто не отнимет.

Даже он.

Даже время.

Даже эта книга.

Потому что слова — это всё, что у меня осталось.

И слова — это то, что я теперь пишу сама.

Свои слова.

Свою правду.

Свою историю.

И я больше не позволю никому говорить за меня.

Я больше не позволю никому делать мне больно словами.

Потому что я — Юля.

И у меня есть свой голос.

И я буду говорить.

Говорить, пока не закончатся слова.

Пока не закончится боль.

Пока не начнётся что-то новое.

Что-то моё.

Что-то настоящее.

Что-то, что я выберу сама.

Глава 22. Финал?

Это не финал.

Я пишу эти строки, сидя всё на том же подоконнике, но уже в другой квартире. За окном не дождь, а первый снег. Он падает медленно, лениво, покрывая серый асфальт тонким белым слоем, который к утру растает, превратившись в грязную кашу. Но сейчас, в свете уличных фонарей, это выглядит волшебно. Как будто мир решил начать всё с чистого листа. Как будто кто-то сверху просто взял и стёр все мои ошибки, всю мою боль, все мои слёзы.

Я дописала последнюю главу. Я поставила точку. Но я знаю, что это не финал. Это просто конец этой книги. Но не конец моей истории. Моя история продолжается. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. И я не знаю, чем она закончится. Но я знаю, что она не заканчивается здесь. Она только начинается. Заново. С чистого листа. Или с того, что осталось. С тем, что есть. С тем, что будет.

И я не знаю, что будет. Но я знаю, чего я хочу. И я буду бороться. За него. За нас. За нашу любовь. За наше будущее. За нашу семью. И, может быть, однажды я допишу эту книгу. Счастливым концом. Или новым началом. Или чем-то, чего мы пока не знаем. Но я верю, что однажды всё будет хорошо. По-настоящему. По-настоящему хорошо.

Я помню, как я сидела здесь, на этом подоконнике, несколько месяцев назад. Был дождь. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала: «Что дальше? Что мне делать? Куда идти?» И я не находила ответов. Я просто сидела. И смотрела. И ждала. Ждала, когда что-то изменится. Ждала, когда я найду в себе силы. Ждала, когда я смогу сказать: «Хватит».

Но я не говорила. Я не могла. Я не умела. И я просто ждала. Ждала. Ждала.

Тогда, в тот дождливый вечер, я позвонила Артёму.

Артём — это мой друг. Настоящий друг. Не тот, который говорит только то, что ты хочешь услышать. Не тот, который гладит по головке и говорит: «Бедная девочка, он тебя не достоин». Артём говорит правду. Даже когда эта правда режет без ножа. Даже когда от неё хочется закрыть уши руками и закричать.

Я помню, как мы встретились с ним в кафе. Он приехал по первому звонку. Хотя была уже поздняя ночь. Хотя ему утром на работу. Но он приехал. Сел напротив меня. Заказал два кофе. Посмотрел на меня своими уставшими, но такими добрыми глазами. И сказал:

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась забота, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я слышала раньше. Он пододвинул ко мне чашку с кофе. — Ты должна подумать о себе. Ты должна выбрать себя. Ты не можешь больше так жить. Ты не можешь больше страдать. Посмотри на себя. Ты же таешь на глазах. Ты пьёшь таблетки. Ты не спишь. Ты сама себя загнала в эту клетку.

— Я знаю, — ответила я. И в моём голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я обхватила чашку двумя руками, пытаясь согреться, хотя в кафе было тепло. — Я знаю, что должна. Я знаю, что не могу. Я знаю, что страдаю. Но я не знаю, как это изменить. Я не знаю, как уйти. Я не знаю, как перестать. Я не знаю, как выключить эти чувства. Если бы я могла, я бы выключила. Но не могу. Они сильнее меня.

— Ты можешь, — сказал он. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я слышала раньше. Он подался вперёд, глядя мне прямо в глаза. — Ты просто боишься. Ты боишься, что без него ты никто. Ты боишься, что без него ты пустое место. Ты боишься, что без него ты не существуешь. Но это не так. Ты — это ты. Ты — это не он. Ты — это Юля. Ты — та девочка, которая смеялась над моими шутками. Та, которая всегда помогала мне с конспектами. Та, которая мечтала стать ветеринаром и спасать животных. Где она, Юля? Куда ты её дела? И ты справишься. Ты справишься без него. Ты справишься, потому что ты сильная. Намного сильнее, чем ты думаешь.

— Но я люблю его, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела на Артёма и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Я не могу без него. Я не хочу без него. Я не умею без него. Я знаю, как это звучит. Я знаю, что я жалкая. Но я правда не могу.

— Любовь — это не оправдание, — сказал он. И в его голосе послышалась логика, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я слышала раньше. Он не жалел меня. И я была ему за это благодарна. — Любовь — это не причина, чтобы терпеть неуважение. Любовь — это не повод, чтобы позволять себя обманывать. Любовь — это не повод, чтобы страдать. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя уважали. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя ценили. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили так, как ты любишь. Без вранья. Без других девушек. Без «полезных связей». Без этой постоянной боли.

Я слушала его. И я знала, что он прав. Каждое слово. Каждая буква. Всё было правдой. Но правда была такой холодной. Такой жестокой. Такой невыносимой.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем это закончится. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь уйти. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю. И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что будет через месяц. Я не знаю, что будет через год. Но я знаю, что я не сдамся. Я знаю, что я буду бороться. Я знаю, что я найду выход. Потому что я сильная. Потому что я — это я. Потому что я — это Юля. И я не позволю никому — даже ему, даже себе — разрушить меня. Потому что я заслуживаю счастья. Потому что я заслуживаю любви. Потому что я заслуживаю того, чтобы быть счастливой.

Я помню, как я смотрела на него. На Даню.

Мы сидели в его машине. Той самой, второй. Saab. За окном шёл снег. Он смотрел на дорогу. А я смотрела на него. И я думала: «Это он. Это тот, кого я люблю. Это тот, кого я хочу. Это тот, с кем я хочу быть. Но почему мне так больно? Почему мне так страшно? Почему мне так тяжело?»

И я не находила ответов. Я просто смотрела. И ждала. Ждала, когда что-то изменится. Ждала, когда он поймёт. Ждала, когда он выберет меня. Но он не понимал. Он не выбирал. Он просто был. И я просто была. И мы просто были. Но не вместе. Не по-настоящему. Не так, как я хотела.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он однажды.

Это было в машине. Мы только что поругались. Из-за чего-то. Из-за какой-то девочки. Из-за какого-то сообщения. Я плакала. Он молчал. А потом сказал это.

И в его голосе послышалась искренность. Та самая искренность, которая была сильнее любых слов, сильнее любых обещаний, сильнее всего, что я слышала раньше.

— Я хочу, чтобы ты улыбалась. Я хочу, чтобы ты не плакала. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной.

И я посмотрела на него. И я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Но я хочу быть счастливой с тобой, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба. Та самая мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я хочу быть счастливой только с тобой. Я не хочу без тебя. Я не умею без тебя. Ты — это не просто человек. Ты — это часть меня. Как я могу быть счастлива без части себя?

— Я знаю, — сказал он. И в его голосе послышалась грусть. Та самая грусть, которая была сильнее любой радости, сильнее любого счастья, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я знаю, что ты хочешь. Я знаю, что ты не умеешь. Я знаю, что тебе больно. Но я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Я не знаю, чего хочу. Я запутался. Я сам себя не понимаю.

И я замолчала.

Потому что поняла, что дальше говорить бесполезно. Что он не хочет слышать меня. Что он не хочет понимать. Что он просто хочет, чтобы я приняла это и перестала поднимать эту тему. И я приняла. И я перестала. Но я помнила. И я носила это в себе. И это было больно. Очень.

И сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю одну простую вещь. Его слова «я хочу, чтобы ты была счастлива» — это не благородство. Это не жертва. Это не забота. Это способ снять с себя ответственность. Он не может дать мне счастье. Он не хочет давать мне счастье. Потому что для этого нужно быть верным. Нужно быть честным. Нужно быть рядом. А он не может. И вместо того чтобы сказать: «Я не могу дать тебе то, что тебе нужно», он говорит: «Будь счастлива. Даже если не со мной». И перекладывает всю ответственность за мою жизнь на меня.

Это удобно. Это эгоистично. И это очень больно. Но я это понимаю. И, понимая это, я всё равно остаюсь.

Почему?

Я не знаю.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем это закончится. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь уйти. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю. И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Я помню, как я смотрела на него. И как я думала: «Почему я не могу просто уйти? Почему я не могу просто перестать? Почему я не могу просто жить?» И я не находила ответов. Я просто смотрела. И плакала. И ждала. Ждала, когда наступит утро. Ждала, когда придёт новый день. Ждала, когда что-то изменится.

Но ничего не менялось. Ничего не менялось. Ничего не менялось. И я оставалась там же. В той же точке. В той же боли. В той же пустоте. И я не знала, как выбраться. Как выплыть. Как выжить. И я просто ждала. Ждала. Ждала.

Но вот что я поняла за эти месяцы, пока писала эту книгу.

Я поняла, что «ждать» — это тоже выбор. И, возможно, самый плохой из всех. Потому что пока я жду, что он изменится, я не меняюсь сама. Пока я жду, что он выберет меня, я не выбираю себя. Пока я жду, что он сделает меня счастливой, я не делаю счастливой себя.

И эта книга — это не просто история о том, как он меня мучил. Это история о том, как я сама себя мучила. О том, как я позволяла ему делать мне больно. О том, как я цеплялась за человека, который не хотел, чтобы я за него цеплялась. О том, как я отдала свою жизнь в чужие руки и ждала, что он будет бережно с ней обращаться. А он не умел. И не хотел.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что я хочу. И я буду бороться. За него. За нас. За нашу любовь. За наше будущее. За нашу семью. И, может быть, однажды я допишу эту книгу. Счастливым концом. Или новым началом. Или чем-то, чего мы пока не знаем. Но я верю, что однажды всё будет хорошо. По-настоящему. По-настоящему хорошо.

Потому что я заслуживаю.

Ты заслуживаешь.

Мы все заслуживаем.

Любви.

Настоящей.

Той, которая не делает больно.

Той, которая не заставляет ждать.

Той, которая просто есть.

И я найду её. Обязательно найду. Даже если для этого мне придётся пройти через ад. Даже если для этого мне придётся оставить его. Даже если для этого мне придётся оставить часть себя.

Я найду её.

Потому что я — Юля.

И я слишком сильно любила.

Но теперь я буду любить себя.

И это будет моим настоящим финалом.

Глава 23. Сейчас

Что происходит на данный момент?

Мы вроде бы не в отношениях. Мы вроде бы официально расстались. Но при этом мы держим коннект. Мы общаемся. Мы видимся. Мы спим вместе. Мы держимся за руки. Мы гуляем. Мы смеёмся. Мы молчим. Мы вместе, но не вместе. Мы в подвешенном состоянии. Мы в неизвестности. Мы в «непонятно что». И я не знаю, как это назвать. И он не знает. И никто не знает. Просто мы. Просто то, что есть. Просто то, что осталось.

И я не знаю, что будет дальше. И я не знаю, чем это закончится. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь уйти. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю. И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Читая это, дойдя до этой главы, вы можете подумать: «Ну, Юля, ну куда ты? Ну зачем? Ну почему? Ведь ты видишь, что тебе причиняют боль. Ведь ты понимаешь, что так нельзя. Ведь ты знаешь, что он не изменится. Ведь ты чувствуешь, что это тупик. Ну почему ты не уходишь? Ну почему ты терпишь? Ну почему ты остаёшься?»

Ребятки, знаете, любовь — это такая штука. Непредсказуемая. Она не слушает логику. Она не слушает разум. Она не слушает советы. Она просто есть. И я очень люблю этого человека. Очень. Сильно. До боли. До слёз. До таблеток. До потери себя. Я до сих пор надеюсь. На что-то такое, что всё наладится. Что мы будем вместе. Что он выберет меня. Что он поймёт. Что он изменится. Что всё будет хорошо. Я надеюсь. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту.

Знаете, к чему я это говорю? Я говорю к тому, что начало моей истории было очень крутым. И классным. И счастливым. Я не знала, сколько будет боли дальше. Я не знала, что будет столько слёз. Я не знала, что будет столько вранья. Я не знала, что будет столько «прости». Я не знала, что будет столько «я больше так не буду». Я не знала. Я просто любила. Я просто верила. Я просто была счастлива. А потом всё изменилось. И я не заметила, как. Я не заметила, когда. И почему.

Этот человек никогда не поднимал на меня руку. Никогда. Если вы можете об этом подумать, он не бил меня. Он не унижал меня. Он не оскорблял меня. Он не делал мне физически больно. Он делал мне больно иначе. Словами. Молчанием. Враньём. Другими девочками. «Отъебись». «Я мёртв внутри к тебе». «Мне всё равно». «Я не знаю, нужны ли мне отношения». Он делал мне больно так. И это тоже больно. Может, даже больнее. Потому что синяки заживают. А слова — нет. Слова остаются. Навсегда. Они въедаются в подкорку, в память, в самое нутро. И ты потом всю жизнь носишь их в себе, как осколки.

Почему я не хочу уходить?

Я много раз думала об этом. Много. Очень много. Я думала: «Всё, хватит, я ухожу». Я говорила себе это. Я говорила это другим. Я писала это. Я кричала это. Но я не уходила. Потому что не могу. Потому что люблю. Потому что боюсь. Потому что надеюсь. Потому что верю. Потому что думаю: «А может, ещё чуть-чуть? А может, ещё немного? А может, он поймёт? А может, он изменится? А может, всё будет хорошо?» И я остаюсь. Снова. И снова. И снова.

Сейчас наши встречи похожи на какую-то странную, извращённую игру. Мы можем провести вместе весь день. Мы можем лежать в одной кровати, смотреть фильм, заказать пиццу. Он может обнимать меня так крепко, что я слышу, как бьётся его сердце. Он может целовать меня в лоб, в нос, в губы. Он может говорить: «Ты моя». И в эти моменты я почти верю. Я почти забываю. Я почти думаю, что мы снова вместе.

А потом он берёт в руки телефон. И я напрягаюсь. Я смотрю на его экран, даже если он повёрнут от меня. Я жду. Я ищу подвох. Я ищу признаки того, что он снова кому-то пишет. И он чувствует это. Он чувствует моё напряжение. И он говорит: «Юля, не начинай». А я ничего не говорю. Я просто отстраняюсь. И это хрупкое, призрачное «мы» снова даёт трещину.

Мы не обсуждаем будущее. Мы не строим планы. Мы не говорим о том, что будет завтра. Мы живём сегодняшним днём. Или, точнее, сегодняшней ночью. Мы как два корабля, которые плывут в темноте, и на мгновение их борта касаются друг друга, а потом они снова расходятся в разные стороны. И я не знаю, куда плыву я. И я не знаю, куда плывёт он. Я знаю только, что я жду следующего касания. Я живу от встречи до встречи. От его сообщения до его сообщения.

Воспоминание, которое всплывает в памяти, когда я думаю о том, почему я всё ещё здесь:

Я помню, как мы сидели с Артёмом в той самой кофейне.

Было поздно. Мы были почти одни. За окном уже давно стемнело. Артём смотрел на меня и качал головой. Он был из тех людей, кто говорит правду в лицо. Не потому что хочет сделать больно, а потому что ему не всё равно.

— Юля, — сказал он. И в его голосе послышалась забота, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я слышала раньше. Он пододвинул ко мне мою остывшую чашку. — Ты должна подумать о себе. Ты должна выбрать себя. Ты не можешь больше так жить. Ты не можешь больше страдать. Ты таешь. Ты пьёшь таблетки. Ты не спишь. Ты сама себя загнала в эту ловушку.

— Я знаю, — ответила я. И в моём голосе послышалась усталость, которая была сильнее любой злости, сильнее любой обиды, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я знаю, что должна. Я знаю, что не могу. Я знаю, что страдаю. Но я не знаю, как это изменить. Я не знаю, как уйти. Я не знаю, как перестать. Мой мозг понимает всё. Но моё сердце... оно не слушает. Оно живёт по своим законам. И эти законы жестоки.

— Ты можешь, — сказал он. И в его голосе послышалась уверенность, которая была сильнее любого сомнения, сильнее любого страха, сильнее всего, что я слышала раньше. Он подался вперёд. — Ты просто боишься. Ты боишься, что без него ты никто. Ты боишься, что без него ты пустое место. Ты боишься, что без него ты не существуешь. Но это не так. Ты — это ты. Ты — это не он. Ты — это Юля. И ты справишься. Ты справишься без него. Ты справишься, потому что ты сильная. Намного сильнее, чем ты сама о себе думаешь.

— Но я люблю его, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. Я смотрела на Артёма, и слёзы душили меня. — Я не могу без него. Я не хочу без него. Я не умею без него. Я знаю, что это звучит жалко. Я знаю, что я слабая. Но это правда. Это моя правда.

— Любовь — это не оправдание, — сказал он. И в его голосе послышалась логика, которая была сильнее любой нежности, сильнее любой боли, сильнее всего, что я слышала раньше. — Любовь — это не причина, чтобы терпеть неуважение. Любовь — это не повод, чтобы позволять себя обманывать. Любовь — это не повод, чтобы страдать. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя уважали. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя ценили. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили так, как ты любишь. А он... он не умеет. И ты не сможешь его научить. Никакой любовью. Никакими слезами. Никакими жертвами.

И я замолчала. Потому что поняла, что он прав. Каждое слово. Каждая буква. Всё было правдой. Но правда была такой холодной. Такой жестокой. Такой невыносимой. И я не могла её принять. Не тогда. И, может быть, не сейчас.

Другое воспоминание, которое я прокручиваю в голове, когда всё становится слишком тихо:

Я помню, как мы ехали в его машине.

В той самой, второй. Saab. За окном шёл снег. Он вёл. Я смотрела на его профиль. На его руки. На то, как он хмурится, когда смотрит на дорогу. Мы молчали. И это молчание было тяжёлым.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он вдруг.

И в его голосе послышалась искренность. Та самая искренность, которая была сильнее любых слов, сильнее любых обещаний, сильнее всего, что я слышала раньше.

— Я хочу, чтобы ты улыбалась. Я хочу, чтобы ты не плакала. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной.

И я посмотрела на него. И я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Но я хочу быть счастливой с тобой, — сказала я. И в моём голосе послышалась мольба, которая была сильнее любой просьбы, сильнее любой молитвы, сильнее всего, что я чувствовала раньше. — Я хочу быть счастливой только с тобой. Я не хочу без тебя. Я не умею без тебя. Ты — это не просто человек. Ты — это часть меня. Как я могу быть счастлива без части себя?

— Я знаю, — сказал он. И в его голосе послышалась грусть, которая была сильнее любой радости, сильнее любого счастья, сильнее всего, что я слышала раньше. — Я знаю, что ты хочешь. Я знаю, что ты не умеешь. Я знаю, что тебе больно. Но я не знаю, что делать. Я не знаю, как быть. Я не знаю, чего хочу.

И я замолчала.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю одну простую вещь. Его слова «я хочу, чтобы ты была счастлива» — это не благородство. Это не жертва. Это не забота. Это способ снять с себя ответственность. Он не может дать мне счастье. Он не хочет давать мне счастье. Потому что для этого нужно быть верным. Нужно быть честным. Нужно быть рядом. А он не может. И вместо того чтобы сказать: «Я не могу дать тебе то, что тебе нужно», он говорит: «Будь счастлива. Даже если не со мной». И перекладывает всю ответственность за мою жизнь на меня.

Это удобно. Это эгоистично. И это очень больно. Но я это понимаю. И, понимая это, я всё равно остаюсь.

Я помню, как я смотрела на него. И как я думала: «Почему я не могу просто уйти? Почему я не могу просто перестать? Почему я не могу просто жить?» И я не находила ответов. Я просто смотрела. И плакала. И ждала. Ждала, когда наступит утро. Ждала, когда придёт новый день. Ждала, когда что-то изменится.

Но ничего не менялось. Ничего не менялось. Ничего не менялось. И я оставалась там же. В той же точке. В той же боли. В той же пустоте. И я не знала, как выбраться. Как выплыть. Как выжить. И я просто ждала. Ждала. Ждала.

Иногда я задаю себе вопрос: а что если это и есть моя жизнь? Что если я так и буду всегда? В этом подвешенном состоянии? В этих качелях? В этих поисках его внимания, его любви, его выбора? Что если я потрачу на это всю свою молодость? Всю свою жизнь? И в конце останусь одна, с разбитым сердцем и пустой душой?

От этой мысли становится страшно. Очень страшно. И я гоню её от себя. Потому что если я позволю ей остаться, если я позволю ей укорениться в моей голове, то я просто сойду с ума.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чем это закончится. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь уйти. Но я знаю одно: я всё ещё здесь. Я всё ещё с ним. Я всё ещё люблю. И это, наверное, самое главное. И самое страшное.

Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что будет через месяц. Я не знаю, что будет через год. Но я знаю, что я не сдамся. Я знаю, что я буду бороться. Я знаю, что я найду выход. Потому что я сильная. Потому что я — это я. Потому что я — это Юля. И я не позволю никому — даже ему, даже себе — разрушить меня. Потому что я заслуживаю счастья. Потому что я заслуживаю любви. Потому что я заслуживаю того, чтобы быть счастливой.

Я помню, как я смотрела на него, на Даню. И думала: «Это он. Это тот, кого я люблю. Это тот, кого я хочу. Это тот, с кем я хочу быть. Но почему мне так больно? Почему мне так страшно? Почему мне так тяжело?» И я не находила ответов. Я просто смотрела. И ждала. Ждала, когда что-то изменится. Ждала, когда он поймёт. Ждала, когда он выберет меня. Но он не понимал. Он не выбирал. Он просто был. И я просто была. И мы просто были. Но не вместе. Не по-настоящему. Не так, как я хотела.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что я хочу. И я буду бороться. За него. За нас. За нашу любовь. За наше будущее. За нашу семью. И, может быть, однажды я допишу эту книгу. Счастливым концом. Или новым началом. Или чем-то, чего мы пока не знаем. Но я верю, что однажды всё будет хорошо. По-настоящему. По-настоящему хорошо.

Потому что я заслуживаю. Ты заслуживаешь. Мы все заслуживаем. Любви. Настоящей. Той, которая не делает больно. Той, которая не заставляет ждать. Той, которая просто есть.

Глава 24. Неожиданный звонок

Телефон завибрировал на столе в самый неподходящий момент.

Я только вышла из аудитории, где сдавала тот самый экзамен — важный, решающий, от которого зависело всё дальнейшее. Тот самый экзамен, к которому я готовилась ночами, сидя на таблетках, пытаясь запихнуть в голову конспекты сквозь туман усталости и душевной боли. Голова гудела, как улей. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Во рту пересохло так, что язык казался шершавым, как наждачная бумага.

Я ещё не успела выдохнуть. Не успела даже понять, как справилась, не провалилась ли, не накосячила ли в последнем вопросе. Я просто стояла в коридоре университета, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрела на светящийся экран телефона.

«Даня».

Я смотрела на это имя и чувствовала, как сердце пропускает удар. Даже сейчас. Даже после всего, что было. После всех слёз, после всей лжи, после всех «я мёртв внутри к тебе». Его имя всё ещё действовало на меня как электрический разряд.

Я ответила. Наверное, потому что не могла иначе. Потому что это был рефлекс. Как если бы кто-то ударил по колену молоточком, и нога сама дёрнулась. Я нажала зелёную кнопку и поднесла телефон к уху.

— Привет, — сказал он.

Его голос был ровным. Слишком ровным. Без интонаций, без дрожи, без эмоций. Я уже знала этот тон. Я выучила его наизусть за эти годы. Так он говорил, когда принимал решение. Когда решал что-то за нас двоих. Когда готовился рубить с плеча.

— Привет, — ответила я. Тихо. Устало. Голос сорвался на хрип. Я откашлялась, пытаясь смочить горло.

Он помолчал. Эта пауза длилась, казалось, целую вечность. Я слышала, как он дышит. Слышала, как где-то на его фоне шумит улица. А потом он выдохнул и сказал:

— Юль. Всё. Ставим точки. Окончательно.

Мир вокруг меня замер.

Я молчала. Не потому что не хотела говорить. Просто слова закончились. Где-то там, глубоко в груди, что-то оборвалось — но не с грохотом, не с треском, а тихо, как перегоревшая лампочка. Как будто внутри меня выключили свет. Я стояла в коридоре универа, смотрела на стену напротив, на дурацкий плакат с расписанием, и чувствовала, что не могу выдавить из себя ни звука.

— Ты слышишь меня? — спросил он. В его голосе появилось лёгкое раздражение. Как будто я была плохим собеседником. Как будто я не реагировала достаточно быстро на его приговор.

— Слышу, — сказала я. И мой голос прозвучал так, будто он принадлежал кому-то другому.

— Я не знаю, что мне на это сказать, — наконец произнесла я. И это была правда. Чистая, абсолютная правда. Я не знала. Я не знала, что говорят в таких случаях. Когда человек, которого ты любишь больше жизни, которого ты ждала, которому ты отдала всё, просто звонит и говорит «ставим точки». Как будто это какая-то сделка. Как будто это какой-то контракт, который можно просто расторгнуть по телефону, стоя в коридоре университета.

— Это самое лучшее решение, — сказал он. И его голос был таким уверенным, таким непоколебимым, что мне захотелось закричать. — Самое правильное. Ты пойми. Так будет лучше для нас обоих. Мы зашли в тупик. Мы устали. Мы измучили друг друга.

Я не перебивала.

Просто слушала, как он объясняет мне, почему мы не должны быть вместе. Как будто я не знала этого наизусть. Как будто мы не проходили этот круг уже десяток раз. Как будто я не слышала эти же слова месяц назад, полгода назад, год назад. «Ты пойми». «Так будет лучше». «Это правильно». Он говорил это с таким видом, будто оказывал мне услугу. Будто делал мне одолжение. Будто он был благородным рыцарем, который разрубает этот гордиев узел, пока я, глупая девочка, не могу этого сделать.

— Пока, — сказал он. И отключился.

Я посмотрела на телефон. Экран погас. В коридоре было шумно — кто-то смеялся, обсуждая ответы на экзамене, кто-то бежал на следующую пару, кто-то жаловался на препода. Жизнь продолжалась. Обычная, студенческая, шумная жизнь. А я стояла и чувствовала, что внутри меня — пусто. Абсолютно. До донышка. Как в выскобленной изнутри тыкве на Хэллоуин.

И слёз не было.

Вот что странно. Я ждала, что они придут — горячие, злые, отчаянные. Что я разрыдаюсь прямо здесь, в коридоре, и меня будут успокаивать случайные прохожие. Но их не было. Ни одной слезинки. Ни одной. Я слишком много плакала за эти годы. Слишком часто прощала, слишком часто надеялась, слишком часто разочаровывалась. Мой слёзный протокол просто сгорел. Перегрелся и отключился, как старый компьютер. Слёзы закончились. Осталась только тяжесть в груди и гулкая тишина в голове.

Я пришла домой на автопилоте.

Не помню, как шла. Не помню, как переходила дорогу. Не помню, как открывала дверь квартиры. Я просто оказалась здесь. Легла на кровать, не снимая куртки, и уставилась в потолок.

Экзамен. Он был сегодня. Я сдавала его на нервах, на адреналине, на остатках сил. Мои руки тряслись, когда я писала билет. Мой голос дрожал, когда я отвечала. Я вложила в него всё, что у меня было. А вечером — этот звонок. И меня накрыло. По-настоящему. Так, что я не могла встать. Не могла пошевелиться. Не могла есть. Не могла даже дышать полной грудью. Всё сжалось в один комок — усталость, боль, страх, пустота.

Я лежала и смотрела в потолок. На трещины. Знакомые до боли трещины. Я считала их. Одну. Две. Три. Сбилась. Начала заново. И в этот момент я поняла, что я снова в той самой точке. В той самой больничной палате. Только тогда у меня была надежда. А сейчас её не было.

А потом он позвонил снова.

Я даже не успела убрать телефон от лица. Экран засветился. Его имя. Я сбросила. Он позвонил ещё раз. Я снова сбросила. На третий раз я ответила. Потому что не ответить было выше моих сил.

— Юль, — сказал он. И голос был уже другой. Чуть смазанный, чуть мягче. В нём появились те самые нотки, которые я так хорошо знала. Нотки, от которых у меня подгибались колени. — Ты не думай об этих словах. Я завтра позвоню. На трезвую голову. Скажу всё нормально. Я сейчас не в том состоянии. Я не хочу, чтобы ты думала, что это было окончательно.

Я молчала.

Потому что знала. Знала, что это déjà vu. Знала, что каждый раз, когда он «ставил точку», а потом «передумывал», всё заканчивалось одинаково. Он возвращался. Или не возвращался. Но в любом случае — я снова оказывалась в этом липком, тягучем ожидании. Снова эта карусель. Снова этот бег по кругу. Он пьян. Он сказал что-то, о чём теперь жалеет. Или не жалеет. Или просто боится остаться один. И он даёт мне эту ложную надежду. Как кость собаке. Чтобы я не убежала.

— Хорошо, — сказала я.

И положила трубку.

Я смотрела на телефон и чувствовала, как во мне поднимается волна отвращения. Не к нему. К себе. За то, что я снова жду. За то, что я снова надеюсь. За то, что я снова позволила ему дать мне эту подачку.

На следующий день он перезвонил.

Я ждала совсем другого разговора. Я ждала, что он скажет что-то важное. Что-то, что расставит всё по местам. Что он скажет: «Прости меня. Я был пьян. Я не хочу тебя терять. Давай попробуем ещё раз. По-настоящему». Я ждала этих слов. Я готовила себя к ним.

Но он заговорил о машине.

— Слушай, — начал он. И в его голосе не было ни капли вчерашней тяжести. Ни капли сожаления. Он говорил бодро, по-деловому. — Я тут нашёл человека, который шарит за Saab. Реально шарит. У него такой же был. Он мне всё по запчастям расскажет. Это выгодно. Хочу оставить общение. Как с бывшей — она же в следственном комитете, полезные связи. Понимаешь?

Я слушала.

И чувствовала, как внутри что-то медленно умирает.

Он говорил о «полезных связях». О выгоде. О том, что общение с кем-то там — это ресурс. Он говорил о бывшей. О той самой «маленькой». И это было сказано так обыденно, так спокойно, как будто это не имело никакого значения. Как будто это не разрывало мне сердце на куски.

А я? Я была чем? Тоже ресурсом? Тоже «полезной связью»? Или просто привычкой? Удобным приложением к его жизни, которое всегда на связи, которое всегда простит, которое всегда будет ждать?

— Ты меня слушаешь? — спросил он.

— Слушаю, — сказала я. И мой голос был ровным. Как у робота.

Потом в сообщениях он написал:

«Да, да, я знаю, что тебе это не понравилось».

И всё.

Ни объяснений. Ни извинений. Ни попытки понять, что я чувствую. Просто констатация факта. Он даже не потрудился написать это голосом. Он просто скинул эту фразу в мессенджер. Как будто мои чувства — это что-то, что можно упомянуть вскользь и пойти дальше. Как будто моя боль — это просто досадное неудобство в его планах.

Я смотрела на это сообщение и чувствовала, как внутри меня что-то щёлкает.

Я не ответила. Ни на звонок. Ни на сообщение. Просто смотрела на экран и ждала пятницы.

Я сидела на подоконнике, смотрела на дождь и думала. Я думала о том, что я больше не могу так. Я думала о том, что я больше не хочу быть удобной. Я больше не хочу быть той, которая всегда понимает. Я больше не хочу быть той, которая всегда прощает. Я больше не хочу быть той, которая всегда ждёт.

В пятницу я приеду.

И спрошу его прямо. Без обиняков. Без огромных сообщений. Без планов и предложений. Без слёз. Без истерик. Без мольбы. Я просто скажу:

— Выбирай. Я или твои «полезные связи».

И если он выберет не меня — что ж. Я уже знаю, что справлюсь. Я справлялась раньше. Справлюсь и сейчас. Я не умру. Я не рассыплюсь на части. Я соберу себя заново. Может быть, по кусочкам. Может быть, с трещинами. Но соберу.

Только вот в пятницу я приеду не с пустыми руками.

Я привезу с собой всё, что осталось: усталость, пустоту, отсутствие слёз и одно простое желание — наконец узнать правду. Даже если она будет горькой.

Даже если он снова промолчит.

Потому что я устала от этого тумана. Я устала от этих недосказанностей. Я устала от этой игры в одни ворота. Я хочу определённости. Даже если эта определённость будет болезненной. Даже если она будет означать конец.

Я хочу знать.

И я приеду.

В пятницу.

И поставлю точку сама.

Если он не сможет.

Глава 25. Пятница, которую я не выбрала

Пятница началась с суеты, которая оглушала.

У сестры день рождения, у бабушки — тоже. Подряд. Один за другим. Мама приехала из Волхова, привезла свои фирменные пироги с капустой и яблоками, и весь наш дом — от кухни до коридора — пропах корицей, сдобным тестом и каким-то детским, почти забытым ощущением праздника. Тем самым ощущением, когда ты чувствуешь себя в безопасности, когда ты знаешь, что тебя любят просто за то, что ты есть.

Я помогала накрывать на стол. Доставала парадные тарелки, которые мы берегли для особых случаев. Мыла посуду. Смеялась над бабушкиными историями про то, как она в молодости чуть не вышла замуж за летчика, а потом поняла, что любит деда. Сестра бегала вокруг, примеряла новое платье, которое ей подарила мама, и крутилась перед зеркалом.

Всё было хорошо. Тепло. По-настоящему.

И всё это время в кармане моей домашней кофты лежал телефон. Тяжелый, как камень. Я чувствовала его вибрацию каждой клеточкой кожи. А в голове билась одна и та же мысль, пульсировала в висках, мешала дышать: «Сегодня пятница. Сегодня я должна была поехать к нему. Сегодня я должна была поставить точку».

Я не поехала.

Не потому что не хотела. Я хотела. Я так сильно хотела, что у меня сводило живот. Но впервые за долгое, очень долгое время я посмотрела на маму, которая устала с дороги, но всё равно улыбалась. На сестру, которая радовалась новому платью. На бабушку, которая украдкой вытирала слёзы счастья, потому что вся семья снова собралась вместе. И я поняла, что не могу просто взять и уйти.

Не могу оставить их здесь. В этом тёплом, живом моменте. Ради разговора, который, я знала это наверняка, мог закончиться очередной пустотой. Ради человека, который даже не спросил, как у меня дела.

Я сказала себе: «Приеду во вторник. Ничего не изменится за четыре дня. Мир не рухнет». И достала телефон.

«Дань, я не смогу приехать в пятницу. У сестры и бабушки дни рождения, мама приехала. Давай во вторник?»

Я ждала ответа. Смотрела на экран, как завороженная. Думала, он поймёт. Мы же взрослые люди. У всех есть семьи, обязательства, планы. Он же сам всегда говорил, что семья — это важно.

Но он ответил не сразу.

Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Я положила телефон на стол, пытаясь не смотреть на него. Смеялась над шуткой сестры. Отрезала кусок пирога. Но кусок не лез в горло.

А когда он ответил — я пожалела, что вообще написала.

«Ты серьёзно? Я готов был на разговор именно в пятницу. Я настроился. А теперь что?»

Я смотрела на эти сообщения и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и горькое. Что-то, что жгло изнутри, как кислота. Он «настроился». Он «готов был». А я? Я что, не человек? У меня не может быть семьи, праздников, обязательств? Мои планы ничего не стоят? Мои чувства ничего не значат?

Я написала, стараясь не поддаваться эмоциям:

«Дань, это дни рождения. Я не могу их пропустить. Это моя семья. Во вторник я приеду, поговорим нормально. Неужели это проблема?»

Он ответил длинно. Очень длинно. Я читала и не верила глазами.

«Во вторник я уже распланировал день. Мне надо туда, потом туда, потом ещё туда. А в среду ты вечером уезжаешь, мне в ночь на работу, я хочу выспаться. Ты понимаешь, что ты всё ломаешь? Ты понимаешь, что из-за тебя у меня всё идёт кувырком?»

Я перечитала это три раза. Потом ещё три. И с каждым разом мне становилось всё больнее.

Потому что я вспомнила.

Вспомнила, как сто раз бросала всё ради него. Как врала родителям про репетиции, чтобы увидеться на пять минут. Как ехала за 600 километров в деревню и всё равно находила способ писать ему, звонить, играть в Minecraft, лишь бы он чувствовал, что я рядом. Как отказывалась от встреч с друзьями, от поездок, от простых радостей — потому что он позвонил и сказал: «Приезжай». И я приезжала. Всегда. Даже когда было неудобно. Даже когда было больно. Даже когда знала, что он снова сделает мне больно.

Я вспомнила, как однажды отменила поездку с семьёй на море, потому что он сказал, что соскучился. Как я сидела в пустой квартире, ждала его, а он приехал на два часа позже, потому что «завис с пацанами». Как я улыбалась и говорила, что всё нормально. Как я глотала обиду.

А теперь, когда я один раз — один раз! — выбрала не его, а свою семью, он говорит, что я «ломаю» его планы.

Я не ответила.

Просто сидела на кухне, смотрела на остывший чай и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не громко. Тихо. Как лёд на реке весной. Как тонкая корка льда, под которой уже течёт вода.

Мама заметила, что я сижу какая-то потерянная. Спросила: «Юль, всё хорошо?» Я кивнула. Сказала, что просто устала. Она не поверила, но не стала давить. Просто накрыла мою руку своей. Тёплой, шершавой, родной. И в этот момент я поняла, что не хочу уходить. Что я хочу остаться здесь. С ними. С теми, кто любит меня просто так. Без условий. Без «полезных связей». Без «ты ломаешь мои планы».

Через день он написал снова.

Уже спокойнее. Но всё равно с этой его интонацией, которую я знала наизусть — смесь обиды, упрёка и какого-то детского недовольства. Как будто у него отняли игрушку.

«Я забрал машину. Могли бы в эти выходные покататься. Но ты не приехала».

И всё.

Ни «как ты». Ни «как экзамен». Ни «как бабушка». Ни «с днём рождения её». Просто «ты не приехала». Как будто это было преступление. Как будто я должна была бросить всё, сесть в автобус, трястись несколько часов и мчаться к нему, потому что он соизволил забрать машину из сервиса. Как будто моя жизнь — это приложение к его жизни. И я должна быть доступна по первому требованию.

Я закрыла чат.

Не заблокировала. Не удалила. Просто закрыла. И мы перестали общаться. День. Два. Три.

Я не писала ему. Он не писал мне. Впервые за долгое время между нами повисла тишина. И эта тишина была не пустой. Она была плотной, осязаемой. Я чувствовала её физически.

Я ходила на учёбу. Помогала маме. Гуляла с собакой. Пила кофе. И всё это время внутри было тихо. Не пусто — тихо. Как будто после долгого шума в ушах наконец наступила тишина, и я впервые за много месяцев услышала себя. Свои мысли. Свои желания. Свою усталость.

Я не знала, что будет во вторник.

Поеду ли я. Скажу ли ему то, что планировала. Или просто оставлю всё как есть. Или он сам напишет. Или мы так и не поговорим. Я не знала.

Но одно я знала точно: в пятницу я сделала выбор. Не в его пользу. И, может быть, впервые — в свою.

И знаешь, что самое странное?

Мне не было стыдно. Мне не было страшно. Мне было просто обидно. За все те разы, когда я выбирала его. За все те разы, когда я бросала всё ради него. За все те разы, когда я ждала его, а он не приходил.

И за этот раз, когда он даже не попытался выбрать меня.

Он просто написал: «Но ты не приехала».

И в этой фразе было всё. Всё, что он думал обо мне. Всё, что он думал о нас. Всё, что он думал о моей жизни.

Я не была для него человеком. Я была функцией. Удобной, предсказуемой, всегда доступной.

И я поняла, что больше не хочу быть функцией.

Я хочу быть Юлей.

Девочкой, у которой есть семья. У которой есть учёба. У которой есть мечты. У которой есть свои желания.

И которая заслуживает того, чтобы её выбирали.

Не потому что она удобная.

А потому что она — это она.

Я не знаю, что будет дальше.

Но я знаю, что в эту пятницу я выбрала себя.

И это было самое правильное решение в моей жизни.

Даже если он никогда этого не поймёт.

Даже если он так и не спросит, как прошёл день рождения бабушки.

Даже если он больше никогда не напишет.

Я выбрала себя.

И я не жалею об этом.

Ни секунды.

Глава 26. Фотография, которой не должно было быть

Пятница. Тот самый вечер, когда я не приехала.

Тот вечер, когда я выбрала семью, праздник, маму. Тот вечер, когда я осталась дома, в тепле, в кругу родных людей. Я уже написала ему, что приеду во вторник. Он психанул. Мы вроде бы закрыли тему. Я сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на тёмное окно и чувствовала, что внутри что-то треснуло, но ещё держится. Как тонкая корка льда на весенней реке. Казалось, что вот-вот она треснет окончательно, и холодная вода затопит всё вокруг.

Дом спал. Мама ушла в комнату, сестра тоже. Бабушка уснула в кресле перед телевизором. Было тихо. Только холодильник урчал на кухне, да стрелка часов щёлкала где-то в коридоре.

А потом он написал снова.

Экран телефона вспыхнул в полумраке, осветив моё лицо. Я вздрогнула. Открыла сообщение.

«Скоро наше общение закончится по твоей инициативе».

Я уставилась на экран. Перечитала. Ещё раз. И ещё раз.

«По моей инициативе»?

Я?

Я, которая сто раз предлагала планы, писала огромные сообщения, прощала измены, ждала ночами, надеялась, верила? Я, которая только что сказала: «Давай во вторник, поговорим нормально»? Я — та, кто закончит это? Это я, по его мнению, разрушаю нас?

«В смысле по моей? — написала я. Пальцы дрожали, и я несколько раз промахивалась мимо нужных букв. — Я наоборот стараюсь. Хочу что-то исправить. Сделать. Я не понимаю, о чём ты. Объясни нормально».

Он ответил не сразу.

Я смотрела на три точки, которые пульсировали на экране, и чувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, тугой комок. Как будто кто-то взял моё сердце в кулак и медленно сдавил.

«Время покажет. У меня не хватает сил это самому сделать. Внутри что-то останавливает».

Я смотрела на эти слова и не понимала. Опять. Снова этот туман. Эти полунамёки. Эти фразы, которые ничего не объясняют, но делают больно. Как будто он говорил на каком-то другом языке, который я не могла выучить за три года.

Он не может. Его что-то останавливает. А я? Я что, должна это разгребать? Опять? Я должна собирать по кусочкам то, что он разбил? Я должна тянуть на себе этот груз, потому что у него «не хватает сил»?

Я не ответила. Просто сидела и чувствовала, как опустошение растекается по всему телу. Как будто из меня вынули все батарейки. Я устала. Так устала, что даже злиться не могла. Только сидела и смотрела, как остывает мой чай, и как на поверхности образуется тонкая, радужная плёнка.

Прошло несколько часов. Я не спала. Лежала в кровати, уставившись в потолок, и считала трещины. Одну. Две. Три. Сбилась. Начала заново. Было около часа ночи.

Телефон снова завибрировал. Сообщение от него. Я открыла.

Фотография.

Сгенерированная нейросетью. Он и она. Бывшая. Та самая. Его «маленькая». Та, с которой он когда-то встречался, а теперь просто переписывался. Та, которую он называл «полезной связью». Та, с которой он созванивался ночами.

На картинке они стояли вместе. Обнимались. Улыбались. Это был искусственный, сгенерированный мир, но эмоции, которые он у меня вызвал, были самыми что ни на есть реальными.

Я смотрела на экран, и внутри поднималась такая горячая, такая острая обида, что я не выдержала.

Всё. Меня прорвало.

Я написала ему всё. Всё, что думала. Что это подло. Что это низко. Что он знал, как я к этому отношусь. Я говорила ему об этом сотни раз. На протяжении трёх лет я объясняла, как мне больно от этих переписок, от этих «сердечек», от этих «полезных связей». Он знал. Знал наизусть, где у меня самые тонкие места. И он посмел скинуть мне это.

Он сделал это специально. Или, может, не специально — но от этого было ещё хуже. Потому что это значило, что он вообще не думал обо мне. Ни секунды. Он просто увидел картинку, она ему понравилась, и он отправил её мне. Как будто я была его другом. Как будто я не любила его до боли. Как будто мои чувства ничего не значили.

Он ответил что-то про то, что это просто картинка, что это ничего не значит, что я накручиваю. Я не слушала. Я вообще плохо помню, что он писал. Помню только, как тряслись руки и как хотелось швырнуть телефон в стену. Разбить его вдребезги. Чтобы он замолчал. Чтобы всё это закончилось.

А потом я извинилась.

Да. Я извинилась.

Потому что подумала: «Может, я слишком резко? Может, я перегнула? Может, это действительно просто картинка, а я раздуваю слона из мухи? Может, я и правда невыносимая истеричка, которая портит ему жизнь?»

Я написала: «Прости, что наговорила. Я просто устала. Извини».

Я чувствовала себя жалкой. Униженной. Раздавленной. Я извинялась за то, что мне сделали больно. Это был рефлекс. Страх, что он уйдёт. Страх, что я останусь одна.

Он принял извинения. Как всегда.

Не сказал: «Прости, я не должен был это отправлять». Не сказал: «Я понимаю, почему тебе больно, я идиот». Просто принял. Как должное.

А потом, в час ночи, написал снова.

«Я должен был выложить фотографию в канал. Не с ней. С другой девочкой. Я сгенерировал, где мы типа обнимаемся. Но я её удалил».

Я уставилась на сообщение.

«Удалил? — написала я. — Скинь мне. Покажи».

«Мне стыдно».

«Тебе стыдно скинуть мне, но было бы не стыдно выложить в канал? На всеобщее обозрение? Перед всеми твоими друзьями?»

«Я её удалил. Правда».

Я не поверила. Ни на секунду. И дело было даже не в фотографии. Дело было в том, что он снова — снова — сделал что-то, что должно было меня задеть, а потом сказал, что «удалил», и ждал, что я поверю. Как будто я не знала его три года. Как будто я не видела, как он врёт. Как будто я не помнила, как он скрывал Катю, Лизу, Аню. Как он говорил «это сарказм», когда я находила его сообщения другим.

А потом он добавил — как будто между прочим, как будто это ничего не значило, как будто он говорил о погоде:

«Я ночью разговаривал по телефону с бывшей. Обсуждали проблемы».

Я перечитала это дважды. Трижды.

Ночью. В час ночи. Он созванивался с бывшей. Обсуждал проблемы.

Со мной он не обсуждал проблемы. Со мной он молчал, уходил в туман, говорил «я не понимаю своих мыслей». Со мной он был закрытой дверью. А с ней — обсуждал. Открывал душу. Делился.

«У неё есть парень, — написал он. — Ты не думай. Просто её парню не нравится, что она со мной общается. Но мы просто друзья».

Я вспомнила зиму. Он говорил мне то же самое. Что у неё есть парень. Что её парню не нравится их общение. И вот — снова. Только теперь это было ночью. В час. С обсуждением проблем.

«Какое уважение? — написала я. — Ты сам говорил, что её парень против. Ты сам говорил, что это странно. А теперь ты звонишь ей ночью? Обсуждаешь проблемы? Что происходит, Даня?»

Он ответил что-то уклончивое. Что это не то, что я думаю. Что она просто друг. Что я накручиваю.

А потом он написал:

«Помнишь, я должен был ехать в Питер за кроссовками? Я ещё должен был встретиться с одним человеком».

Я похолодела.

Я знала, что он с кем-то встретится. Когда я предлагала: «Приезжай в выходные, мы вместе съездим», он говорил: «Нет, я поеду тогда, когда буду учиться. Там никак не получится». Я тогда ещё подумала: «Странно. Почему не получится?» А теперь он сам сказал. Он должен был встретиться с кем-то. И это был не я.

Я психанула. По-настоящему.

Написала:

«Всё. Не пиши мне больше никогда. Удачи тебе там с бывшей. Я не поеду во вторник».

Он ответил почти сразу:

«Почему?»

Я смотрела на это «почему» и чувствовала, как внутри всё кипит. Он серьёзно? Он правда не понимает? После фотографии, после ночного звонка бывшей, после «я должен был встретиться с одним человеком» — он спрашивает «почему»?

«Не хочу», — написала я.

И тогда он выдал:

«Но я же сейчас сдавал на права. Мне пешком нормально ходилось. Я не хочу сжигать с тобой моменты. Поэтому приезжай и забери».

Я уставилась на экран.

«Забери»?

Забери что? Моменты? Или вещи? Или меня саму? Он говорил так, будто я — это что-то, что можно оставить, а потом забрать. Как кроссовки. Как машину. Как «полезную связь».

Я не ответила.

Просто положила телефон на стол, легла на кровать и уставилась в потолок. Было почти два часа ночи. Я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только какую-то глухую, тяжёлую усталость. Как будто я тащила на себе весь этот груз три года, и вот теперь ноги подкосились, и я просто лежу. Не могу идти дальше.

Он сказал: «Приезжай и забери». А я подумала: «А что я вообще могу забрать? Что мне осталось?»

И поняла, что не знаю ответа.

Я лежала в темноте, и в голове крутились его слова. «Не хочу сжигать с тобой моменты». Какие моменты, Даня? Те, где ты врал мне? Те, где ты скидывал мне фотографии с другими? Те, где ты говорил мне «отъебись»?

Я думала о том, как я добиралась до него. Как я тратила последние деньги на билеты. Как я ехала ночными поездами, чтобы увидеть его на выходные. Как я отказывалась от всего, чтобы быть с ним. А он говорил, что «не хочет сжигать моменты».

Я поняла, что мне нечего забирать.

Своё достоинство я потеряла где-то на третьем круге этих отношений. Свою веру в людей — когда он в первый раз сказал, что я «не та». Свою способность доверять — когда я нашла переписку с Катей. Свою любовь — когда он сказал, что «мёртв внутри ко мне».

У меня остались только эти моменты.

Эти проклятые моменты, которые он не хотел «сжигать».

И я лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о том, что, может быть, это и есть самое страшное. Не то, что он делает мне больно. А то, что я сама позволяю ему это делать. Снова и снова. И ничего не могу с собой поделать.

Я уснула только под утро. С телефоном в руке, с мокрым от слёз лицом и с ощущением, что внутри меня что-то умерло.

И это было правдой.

Глава 27. Удобно

В понедельник я его разблокировала.

Сама. Своими руками. Потому что не могла иначе. Потому что внутри всё ещё теплилась та самая дурацкая, упрямая, иррациональная надежда, которая вопреки всему здравому смыслу продолжает жить в сердце каждой влюблённой женщины. Надежда, что если я сделаю шаг, если покажу, что готова говорить, что готова забыть всё, что готова снова подставить плечо под этот неподъёмный груз, — он тоже сделает шаг навстречу. Что он поймёт. Что он оценит.

Я сидела в своей комнате, смотрела на его заблокированный профиль и чувствовала, как палец дрожит над кнопкой «Разблокировать». Я знала, что делаю ошибку. Я знала, что это начало нового круга ада. Но я не могла. Тишина без него была слишком громкой.

Я нажала. И написала:

«Давай по-другому. Если ты хочешь — я приеду».

Я ждала. Смотрела на экран, затаив дыхание. Думала, он ответит что-то тёплое. Что-то вроде: «Да, приезжай, конечно. Я очень жду». Или хотя бы: «Спасибо, что написала. Мне это важно». Что-то, что показало бы, что он тоже скучал. Что он тоже хочет.

Но он ответил так, что внутри у меня всё оборвалось.

«Ты должна решить сама».

Я уставилась на экран. «Сама»?

Я смотрела на эти три слова и чувствовала, как холодный пот выступает на спине. Я же только что предложила. Я же только что сказала: «Если ты хочешь». Я открыла ему дверь. Я протянула ему руку. Я не понимала, что он от меня хочет. Чтобы я приехала без приглашения? Чтобы я угадала его желание? Или чтобы я почувствовала себя виноватой в том, что он не может сказать прямо?

Я начала писать. Долго, сбивчиво. Мои пальцы летали по экрану, оставляя за собой километры текста, которые, я знала, он не будет читать. Объясняла, что хочу увидеться. Что хочу, чтобы это желание шло от двух сторон. Что я не хочу тащить это одна. Что мне нужно знать, что он тоже этого хочет. Я писала и чувствовала, как внутри всё сжимается — потому что я снова объясняла. Снова оправдывалась. Снова пыталась достучаться до человека, который, казалось, специально закрывал все двери и делал вид, что его нет дома.

Я строчила сообщения, как одержимая. Я перечитывала каждое слово, пытаясь найти ту самую формулировку, которая пройдёт сквозь его броню. Я объясняла, что мне не нужна его жалость, что мне не нужно, чтобы он делал это из вежливости. Мне нужно его искреннее, настоящее желание. Мне нужно, чтобы он сказал: «Юля, я хочу тебя видеть». Просто. По-человечески.

Он ответил чем-то невнятным. Я даже не запомнила формулировку — просто почувствовала, как разговор снова уходит в туман. Как будто я говорила со стеной, а стена отвечала мне эхом.

А потом он позвонил.

Четыре раза подряд. Телефон вибрировал на столе, извивался, как змея, и я смотрела на его имя, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. Я не ответила. Была занята, не могла говорить, да и просто не была готова услышать его голос после того, как он снова переложил на меня всё.

Когда я освободилась, то увидела сообщение:

«Можешь больше не писать».

А через секунду оно исчезло. Удалено. И вместо него:

«Просто не перекладывая ответственность за твой приезд на меня».

Я прочитала это и почувствовала, как внутри всё вспыхнуло.

Ответственность? Он говорит мне об ответственности?

Он, который три года уходил от любых решений, который говорил «я не знаю», «время покажет», «у меня не хватает сил»? Он, который сам называл себя трусом? Он, который прятался за моей спиной, когда нужно было выбирать между мной и очередной «полезной связью»? Теперь он говорит, что я перекладываю на него ответственность?

Это было настолько абсурдно, настолько несправедливо, что я даже не нашла слов для злости. Я написала чётко. По факту. Без эмоций — потому что эмоции уже закончились. Осталась только какая-то ледяная пустота.

«Я не хочу навязываться на встречу, если тебе этого не надо. Я не хочу этого. Ты об этом хотел поговорить?»

Отправила. И стала ждать.

Час. Два. Три. Четыре. Пять. Он игнорировал. Я смотрела на телефон, потом на часы, потом снова на телефон. Уже была ночь. Поздняя. Окна соседних домов давно погасли. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горькое. Не злость. Обида. Глухая, бесконечная обида. Как будто я кричала в пустоту, а пустота молчала в ответ.

Я написала:

«Понятно. Ну раз не хотел — мог бы сразу сказать. И всё».

Он ответил мгновенно. Как будто ждал. Как будто специально молчал пять часов, чтобы потом ответить сразу, застав меня врасплох.

«Не надо решать за меня».

Я моргнула. Перечитала. «Не надо решать за меня»?

«Это твоё право — приезжать или нет, — продолжил он. — Я уже об этом говорил».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Я написала:

«Я тоже тебе об этом говорю. Но ты мои слова игнорируешь».

Он повторил. Снова. Те же слова, переставленные местами:

«Не мне решать».

Я психанула. По-настоящему. Написала:

«Всё. Ок. Понятно».

И он ответил:

«Хочешь — приезжай. Не хочешь — не приезжай».

Я смотрела на это сообщение и чувствовала, как внутри что-то умирает. Тихо. Окончательно. Как будто внутри меня погасла последняя свеча. Я написала:

«Ага».

И всё. Разговор закончился. Он не позвонил. Не написал больше ничего. Просто оставил это «хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай» висеть в воздухе, как приговор. Как плевок. Как доказательство того, что ему всё равно.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и думала: «Вот и всё. Вот и вся любовь».

Три года. Сто прощений. Тысячи сообщений. Ночи без сна. Дни, когда я выбирала его, а не себя. И вот теперь — «хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай».

Я прокручивала в голове наш разговор. Снова и снова. Искала, где я ошиблась. Где я перегнула. Где я была недостаточно мягкой, недостаточно понимающей, недостаточно удобной. И в какой-то момент меня осенило.

Я поняла в ту ночь одну простую вещь.

Ему было удобно.

Удобно, что я всегда рядом. Удобно, что я всегда пишу первой. Удобно, что я прощаю. Удобно, что я жду. Удобно, что я беру на себя всё: разговоры, планы, попытки, надежды. А он просто плывёт по течению. Как бревно в реке. Он не гребёт. Он не выбирает направление. Он просто позволяет реке нести его. И когда я перестала быть удобной — когда я попросила его сделать хоть один шаг, хоть одно усилие, — он сказал: «Не мне решать». Снял с себя ответственность. Переложил её на меня. И снова остался в стороне.

Он хотел, чтобы я приехала. Но он не хотел звать меня. Потому что если он позовёт, а я откажусь — это удар по его самолюбию. Если он позовёт, а я приеду — это он будет виноват в том, что я потратила время и деньги. А если я приеду сама, без приглашения, по своей воле, — то это моё решение. И если что-то пойдёт не так, то это буду виновата я. Я приехала. Я настояла. Я навязалась. А он просто позволил.

Он всегда так делал. Он всегда оставлял последнее слово за мной, чтобы потом, если что, сказать: «Ну ты же сама так решила». Это была его любимая тактика. Снять с себя ответственность за мою боль.

Я закрыла глаза. Слёз не было. Только тихое, глухое понимание: я больше не хочу быть удобной. Я хочу быть любимой. А это — разные вещи.

Я лежала и думала о том, сколько раз я была удобной.

Удобной, когда молчала о его переписках. Удобной, когда прощала его «маленьких» и «полезные связи». Удобной, когда ехала к нему по первому зову. Удобной, когда ждала его месяцами. Удобной, когда плакала в подушку, чтобы он не видел.

Я была идеальной. Я была той самой мечтой любого мужчины, который боится ответственности. Потому что я всё делала за него. Я любила за двоих. Я верила за двоих. Я надеялась за двоих.

А он просто брал.

И когда я попросила его хоть что-то дать взамен, хоть каплю усилий, он сказал: «Не мне решать».

Это было так унизительно. Так больно. Так окончательно.

Я поняла, что он никогда не изменится. Потому что ему не нужно меняться. Ему удобно. Ему комфортно в этой роли. Он — центр вселенной, а я — одна из планет, которая вращается вокруг него. И если я попробую сойти с орбиты, он просто пожмёт плечами и скажет: «Ну, это твой выбор».

Я больше не хотела быть планетой.

Я хотела быть солнцем.

Я хотела, чтобы кто-то вращался вокруг меня. Чтобы кто-то звонил мне первым. Чтобы кто-то боялся меня потерять. Чтобы кто-то говорил: «Я хочу тебя видеть. Приезжай, пожалуйста».

Я заслуживала этого.

И в ту ночь, лёжа в темноте, я впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на свободу. Странную, горькую, но свободу.

Я больше не напишу ему.

Я больше не буду ждать его сообщений.

Я больше не буду удобной.

Потому что удобных не любят.

Удобных используют.

А я хотела, чтобы меня любили.

И, может быть, впервые я поняла, что это зависит не от него. А от меня.

От того, позволю ли я себе быть любимой. Или снова стану удобной.

Я выбрала первое.

И закрыла глаза.

Впервые за долгое время я уснула без слёз.

Глава 28. Я больше не буду той, кто терпит

В ту ночь я не спала.

Я лежала в полной темноте, уставившись в потолок, и слушала, как в висках стучит кровь. За окном была глухая, беззвёздная ночь. В квартире стояла такая тишина, что я слышала, как тикают часы на кухне, как где-то на улице проехала машина, как скрипнула половица у соседей. И в этой тишине я прокручивала в голове его сообщения. Снова и снова. Как заезженную пластинку. Как заклинание, которое должно было меня убить, но почему-то не убивало.

Фотография с бывшей. Сгенерированная, наглая, издевательская.

Ночной звонок. В час ночи. «Обсуждали проблемы».

«У неё есть парень, ты не думай».

«Просто не перекладывая ответственность за твой приезд на меня».

«Хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай».

Эти фразы бились в моей голове, как птицы в стекло. Я чувствовала, как от них поднимается тошнота. Физическая, настоящая. Я лежала, сжавшись в комок, и думала о том, что даже после всего — после того, как мы расстались, после того, как он сам сказал, что «скорее всего, будет склоняться к отсутствию отношений», — он даже не подумал обо мне.

Ни на секунду. Ни на одну чёртову секунду.

Он сгенерировал фотографию с другой девушкой и отправил её мне. Просто так. В час ночи. Чтобы что? Чтобы показать, какой он крутой? Чтобы напомнить, что у него есть варианты? Чтобы сделать мне больно?

Он позвонил бывшей. Обсуждал с ней проблемы. Со мной он не обсуждал проблемы. Со мной он молчал, уходил в туман, говорил: «Я не понимаю своих мыслей». А с ней — обсуждал. Ночью. В час.

И всё это время он знал, как мне больно.

Знал. Потому что я говорила. Сто раз. Тысячу. Я рассказывала ему о каждой своей ране, о каждом своём страхе, о каждой своей боли. Я была с ним честна, как на исповеди. Я открывала ему душу, как никому другому. И он знал наизусть, где у меня самые тонкие места. Где кожа тоньше всего. Где больно даже от прикосновения.

И он всё равно бил по ним.

Он бил по ним прицельно. Как снайпер. Как человек, который точно знает, куда нажать, чтобы было побольнее.

А если бы он выложил эту фотографию в канал?

Я представила это. Я представила, как открываю вечером телефон, листаю ленту, а там — он. Счастливый. С другой. И все его друзья ставят лайки. И кто-то пишет: «Красивая пара». И он отвечает смайликом.

Меня накрыло такой волной холода, что я задрожала.

Он бы даже не подумал, что мне будет больно. Он бы просто сделал. Потому что ему удобно. Потому что он не привык думать о последствиях. Потому что я — это что-то, что всегда рядом. Что всегда простит. Что всегда поймёт. Что всегда промолчит.

Я лежала в темноте и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Медленно. Необратимо. Как будто во мне умирала та девочка, которая верила в сказки. Та девочка, которая думала, что если сильно любить, то всё будет хорошо. Та девочка, которая ждала. Та девочка, которая терпела.

Она умирала. Тихо. Без криков. Без истерик. Просто закрывала глаза и растворялась в темноте.

В следующую ночь, когда он не смог дать мне ответа — хочет он меня видеть или нет, — я поняла что-то очень простое и очень горькое.

Он не хочет.

Не потому что не любит. Может быть, он действительно думает, что любит. Может быть, он сам верит в свои слова. Может быть, он не врёт, когда говорит, что я для него важна.

А потому что ему удобно не выбирать.

Удобно, что есть я. Та, которая любит его до чёртиков. Та, которая готова терпеть. Та, которая всегда найдёт оправдание. Та, которая напишет первой. Та, которая приедет. Та, которая простит.

Он знал, что я никуда не денусь.

Он знал, что я буду ждать.

Он знал, что я вернусь.

И он пользовался этим. Пользовался моей любовью. Пользовался моей слабостью. Пользовался моим страхом.

А он? Он писал мне в TikTok, что любит меня. Что не понимает, что делает. Что запутался. Но при этом сам же добавлял: «Ничего не хочу менять. Поэтому хочу расстаться».

Он говорил это прямо. Без обиняков. Без загадок. Без тумана.

«Ничего не хочу менять».

Он не хотел меняться. Он не хотел бороться. Он не хотел стараться. Он не хотел выбирать меня.

Он хотел, чтобы всё осталось как есть. Чтобы я была рядом. Чтобы я ждала. Чтобы я прощала. Чтобы я была его тылом. Его спасательным кругом. Его запасным аэродромом.

Пока он разбирается в себе. Пока он ищет «ту самую». Пока он наиграется с «полезными связями» и «звёздочками». Пока он поймёт, что ему нужно.

А я? Я должна была сидеть и ждать. Как собака у двери. Как верная жена, которая ждёт мужа с войны. Как дура, которая верит, что однажды он оценит. Однажды поймёт. Однажды выберет.

Я больше не хочу быть той, кто терпит.

Эта мысль пришла ко мне не как озарение. Не как вспышка света. А как тихое, глухое понимание. Как приговор. Как диагноз. Как что-то, что я знала всегда, но боялась признать.

Я не поеду во вторник.

Не потому что не могу. Не потому что занята. Не потому что нет денег на билет.

А потому что не хочу.

Я приеду на следующей неделе. Если он захочет поговорить — мы поговорим. Если нет — значит, нет. Я больше не буду тащить это на себе. Не буду писать огромные сообщения, в которых пытаюсь объяснить то, что нельзя объяснить. Не буду предлагать планы. Не буду ждать у телефона, проверяя, прочитал он или нет. Не буду прощать то, что прощать нельзя.

И самое обидное, что через две недели — мой день рождения.

Воспоминание, которое до сих пор вызывает у меня приступ тошноты:

Я помню прошлый год.

Я ждала этот день с трепетом. Я думала, что это будет особенный день. Первый день рождения, который мы проведём вместе. Я готовилась. Я выбирала платье. Я делала укладку. Я хотела быть самой красивой. Для него. Я представляла, как он придёт, как обнимет меня, как скажет что-то тёплое. Как подарит мне что-то. Не важно, что. Главное — внимание. Главное — он рядом.

Я так ждала этого дня.

А он... он меня поздравил. Поздравил словами.

И в этих словах не было ни капли тепла. Он не привёз мне цветы. Он не подарил мне подарок. Абсолютно ничего. Ни открытки, ни конфеты, ни какой-то дурацкой безделушки. Просто пустота.

Он сказал, что влюбился в другую.

Он сказал это в день моего рождения. Просто взял и сказал. Как будто это было обычное поздравление. Как будто это было что-то, что я хотела услышать. «С днём рождения. Я люблю другую».

Я стояла перед ним в новом платье, с красивой укладкой, с надеждой в глазах. А он смотрел на меня и говорил о ней. О том, что у него появились чувства к другому человеку. О том, что он запутался. О том, что он не знает, что делать.

Он не подарил мне ничего. Даже цветка. Даже маленькой шоколадки.

Он просто забрал мой праздник. Забрал мой день. Забрал мою радость. И оставил меня с разбитым сердцем.

В тот самый день, когда он должен был благодарить меня за то, что я есть, когда он должен был дарить мне подарки, он говорил мне о своей любви к другой.

Я помню, как я смотрела на него. Как я стояла в этом дурацком платье. Как я чувствовала себя самой жалкой, самой ненужной, самой нелюбимой девочкой на свете.

Я не плакала при нём. Я держалась. Я улыбалась. Я говорила: «Хорошо. Я понимаю».

А потом я закрылась в ванной и рыдала так, что у меня началась икота.

И в этом году... я не знаю, что будет.

Скорее всего, опять дерьмово. Опять больно. Опять я буду сидеть и ждать, что он напишет, позвонит, приедет. Опять я буду проверять телефон каждые пять минут. Опять я буду надеяться. Опять я буду разочаровываться.

А он не напишет. Не позвонит. Не приедет.

Потому что ему удобно, когда я жду. Удобно, когда я страдаю. Удобно, когда я — та, кто любит. А он — тот, кто позволяет себя любить.

Я представила себе этот день.

Я сижу одна в квартире. За окном темнеет. Телефон молчит. Я смотрю на экран, и в горле стоит ком. Я жду. Жду. Жду.

А потом наступает полночь. И я понимаю, что он так и не поздравил.

И я плачу.

И мне так больно, что я не могу дышать.

И я думаю: «За что? Что я сделала не так? Почему он меня не любит? Почему я недостаточно?»

От этой картинки мне стало физически плохо.

Но знаешь что?

Я больше не хочу, чтобы мой день рождения был дерьмовым.

Я не хочу, чтобы он снова испортил мне праздник. Я не хочу сидеть и ждать, как дура, пока он соизволит вспомнить обо мне. Я не хочу быть той, кто заслуживает только подачку в виде сообщения «с днём рождения» в половине двенадцатого ночи.

Я выберу себя.

В этот раз — по-настоящему.

Не потому что я не люблю его. Я люблю его. До сих пор. Может быть, буду любить всегда. Может быть, эта любовь останется со мной навсегда, как шрам, как родинка, как часть меня.

Но я люблю себя больше.

И я заслуживаю того, чтобы мой день рождения был счастливым.

Даже если для этого придётся провести его без него.

Даже если для этого придётся отключить телефон.

Даже если для этого придётся научиться быть одной.

Я справлюсь.

Я справлялась с вещами и похуже.

Я справлялась с его изменами.

Я справлялась с его враньём.

Я справлялась с его «отъебись» и «я мёртв внутри к тебе».

Я справлялась с ночами, когда думала, что не выживу.

Я справлялась с таблетками, которые пила, чтобы не сойти с ума.

Я справлюсь и с этим.

Прости.

Я знаю, что ты не просила прощения. Но я всё равно извиняюсь. За то, что была такой слабой. За то, что позволяла ему делать мне больно. За то, что столько раз выбирала его, а не себя. За то, что забыла о себе. За то, что позволила ему стать центром моей вселенной.

Я больше не буду.

Обещаю.

Себе.

Не ему.

Я больше не буду той, кто терпит.

Я буду той, кто выбирает.

Себя.

Свою жизнь.

Своё счастье.

И если для этого мне придётся оставить его — что ж.

Значит, так тому и быть.

Потому что я устала.

Я так устала быть удобной.

Я хочу быть любимой.

И я найду того, кто сможет мне это дать.

Даже если для этого придётся пройти через ад.

Даже если для этого придётся пройти через боль.

Даже если для этого придётся пройти через всё то, что я прошла с ним.

Я найду.

Потому что я заслуживаю.

И я больше не буду той, кто терпит.

Я буду той, кто живёт.

По-настоящему.

Счастливо.

Собой.

Заключение

Девочкам, которые дочитали до конца

Если вы дочитали эту книгу до конца — значит, вы знаете мою историю.

Вы знаете про больницу, про белую куртку и розу, зайчика. Про парные кулоны и магнитные сердечки на запястьях. Про тайные встречи и ложь родителям. Про деревню за 600 километров, где единственной связью с ним был плохой Wi-Fi и игра в Minecraft. Вы знаете про двенашку, про проблемный Saab, про паузы и недомолвки. Про Катю, Лизу, Аню и ту самую «маленькую». Про ночные звонки бывшим, про сгенерированные фотографии, про «полезные связи» и про «хочешь — приезжай, не хочешь — не приезжай».

Вы знаете про три года. Про сто прощений. И про одну большую, всепоглощающую усталость.

Я не буду говорить, что жалею. Жалеть не о чем. Я благодарна. Правда. Благодарна Дане — пусть он останется Даней, настоящее имя здесь ни к чему, — за эти три года. Пусть для него счастливым был только один год. Для меня — не все три, но в каждом из них был свет. Были моменты, когда я чувствовала себя любимой. Были ночи, когда мы просто лежали рядом и молчали, и это молчание было тёплым, а не холодным. Были подарки, приезды, стихи, картины. Было что-то настоящее. И я благодарна за это. Я благодарна за то, что он научил меня смеяться, научил меня целоваться, научил меня чувствовать.

Но я благодарна и за другое. За то, что он показал мне, как выглядит боль. Настоящая. Та, от которой не плачут, потому что слёзы давно закончились. Та, от которой просто лежишь и смотришь в потолок, и внутри тихо. За то, что он научил меня различать: вот это — любовь, а вот это — привычка. Вот это — забота, а вот это — удобство. Вот это — «я хочу быть с тобой», а вот это — «мне удобно, что ты есть».

И я хочу сказать вам, девочки, которые дочитали.

Я знаю, что вы, возможно, узнали в этой истории себя. Может быть, вы тоже прощали. Может быть, тоже ждали у телефона. Может быть, тоже писали огромные сообщения, предлагали планы, надеялись, что он изменится. Может быть, вы тоже пили таблетки, чтобы просто дожить до утра. Я не буду вас осуждать. Я не буду говорить: «Как ты могла?». Я сама такая. Я была там.

Но я скажу вам одно.

От таких — уходить нужно сразу. Не давать миллион шансов. Не верить в «я больше так не буду». Потому что с каждым шансом уходит время. С каждым шансом становится всё труднее уйти. С каждым шансом ты всё глубже увязаешь в этом болоте, и потом уже не понимаешь, где ты, где он, где твои желания, а где его удобство. Я давала шансы. Много. И каждый раз думала: «Ну вот сейчас. Сейчас он поймёт. Сейчас он изменится. Сейчас он выберет меня». Он не изменился. Он просто привык, что я всегда рядом. Что я всегда прощу. Что я всегда вернусь.

Я не хочу, чтобы вы повторяли мой путь. Я хочу, чтобы вы уходили раньше. В тот момент, когда впервые почувствовали, что вас не слышат. Когда впервые увидели, что он выбирает не вас. Когда впервые поняли, что любовь — это не про боль. Это про тепло. Про уважение. Про «я рядом, потому что хочу, а не потому что мне удобно».

Я не спорю: я всё ещё люблю этого человека. Люблю. И, наверное, буду любить ещё какое-то время. Но это не значит, что я должна терпеть. Любовь — это не повод позволять себя обесценивать. Любовь — это не повод ждать у телефона, пока он соизволит ответить. Любовь — это не повод прощать то, что прощать нельзя.

Я желаю Дане счастья. Правда. Не так, как он заслужил — а так, как ему будет хорошо. Пусть у него всё сложится. Пусть он найдёт то, что ищет. Пусть будет счастлив. Я не держу зла. Я просто больше не хочу быть той, кто терпит.

А себе я желаю другого.

Я желаю себе следующую книгу — про позитив. Про счастье. Про любовь, которая не заставляет гадать, есть ли у него кто-то ещё. Про отношения, где не нужно писать огромные сообщения, чтобы тебя услышали. Про день рождения, который не будет дерьмовым. Про утро, которое начинается не с проверки телефона, а с чашки кофе и улыбки.

Я не знаю, что будет дальше. Может быть, мы ещё поговорим. Может быть, нет. Может быть, он прочитает эту книгу. Может быть, узнает себя. Может быть, поймёт. А может быть, и нет. Но я знаю одно: я выбрала себя. В этот раз — по-настоящему. И это самое важное, что случилось со мной за эти три года.

Это не финал моей жизни. Это финал моей боли.

Спасибо, что дочитали. Спасибо, что были рядом. Спасибо, что держали меня за руку на этих страницах.

Я вас обнимаю.

И запомните: вы заслуживаете большего. Гораздо большего. Не соглашайтесь на меньшее. Никогда.

Юля.