Девичий стройотряд

Девичий стройотряд

Пролог. Как мы строили коммунизм Весной семьдесят девятого года в комитет комсомола нашего мединститута пришла разнарядка: сформировать студенческий строительный отряд. Секретарь комитета, Боря Шапкин, долго смотрел на списки второго курса и тихо стонал. На двести с лишним девушек приходилось ровно три парня: сам Боря, тихий отличник Лёва Кацнельсон и Гена Кузякин, которого в институт привела, по его собственным словам, «любовь к женщинам и анатомии, в таком порядке». — Девочки, — сказал Боря на собрании, — Родина ждёт от нас коровника. Девочки посмотрели на свои маникюры. Родина, видимо, тоже посмотрела, потому что через неделю из обкома пришла бумага: строительство отменить, стройотряд «Гиппократ» в составе двадцати девушек и трёх юношей распределить по сельским медпунктам, районным больницам и ветлечебницам Н-ской области «для оказания практической помощи». Так мы разъехались на всё лето. А в первый же сентябрьский вечер собрались в общежитии, в комнате 314, где на подоконнике стоял чайник, на столе — трёхлитровая банка вишнёвой наливки, присланной чьей-то бабушкой, и решили: каждая расскажет, как провела лето. Честно. Без вранья. Ну, почти без вранья. Первой начала Светка Ромашова.

История первая. Света и председатель — Меня отправили в медпункт села Большие Кочки, — начала Светка, поправляя чёлку. — Фельдшерица, Клавдия Петровна, в первый же день ушла в декрет. Ей было сорок шесть, все очень удивились, включая её саму. И я осталась одна на три деревни. Пациенты у Светки были разные. Дед Матвей приходил каждое утро мерить давление и каждое утро делал предложение руки и сердца. Тётя Нюра лечила радикулит самогоном снаружи и изнутри и просила только «бумажку для правления, что я больная». Мальчишки приносили ужей и спрашивали, можно ли ужу сделать укол. А потом появился председатель колхоза — Аркадий Степанович. Тридцать два года, плечи как у грузчика, глаза синие, а улыбка такая, что у Светки, по её словам, «давление поднялось выше, чем у деда Матвея». — Пришёл он с порезом на руке, — рассказывала Светка. — Ерунда, царапина. Но я его усадила, обработала, перевязала. Руки у него горячие, большие. Я бинтую, а сама чувствую, как он на меня смотрит. Сверху вниз. Медленно. Я тогда в белом халатике была, а под халатиком... ну, жара же стояла. — Ну?! — хором выдохнула комната. — Ну и он на следующий день опять пришёл. С тем же пальцем. Говорит: «Повязку бы сменить». А там уже всё зажило. Я говорю: «Аркадий Степанович, у вас там ничего нет». А он: «Это у вас, Светлана Андреевна, там ничего нет. А у меня там — всё». Комната захихикала. — И так он ходил две недели. То палец, то давление, то соринка в глазу. Я ему в глаз заглядываю, близко-близко, а он не моргает. И дышит. А на третью неделю пригласил меня на сенокос — «посмотреть, как у нас всё устроено». Светка замолчала и налила себе наливки. — Сено, девочки, пахнет совершенно не так, как в книжках. Оно пахнет лучше. Солнце садится, кругом ни души, только кузнечики стрекочут, как будто им за это трудодни начисляют. Он мне венок сплёл из ромашек. Здоровенный мужик, а пальцы ловкие. Надел на меня этот венок и говорит: «Ромашова — и в ромашках». И поцеловал. Ох, как он целовался... У меня колени подогнулись, и мы оба упали прямо в копну. — А дальше? — А дальше — врачебная тайна, — гордо сказала Светка. — Скажу только, что халатик я потом долго вытряхивала от сена. И что сено колется совершенно везде. Даже там, куда я раньше думала, что ничего не может попасть. — А чем кончилось? — Кончилось тем, что он мне каждую субботу пишет письма. С ошибками. «Света, без тебя у меня всё время болит палец». И я ему отвечаю: «Аркадий Степанович, обратитесь в медпункт». А в конце письма — сердечко.

История вторая. Гена Кузякин и женская палата Потом все посмотрели на Гену. Гена откашлялся с видом человека, которому есть что сказать. — Меня, — начал он, — как единственного мужчину с крепкими руками, отправили в районную больницу города Красный Луч. Санитаром. В женское отделение. — Кто же это придумал? — изумилась Светка. — Главврач, Анна Марковна. Сказала: «У нас все санитарки на пенсии, а больных надо ворочать». И вот я, девочки, ворочал. Двадцать восемь коек, и на каждой — женщина. От восемнадцати до девяноста. — Бедный, — сказала Таня без тени сочувствия. — Бедный — не то слово. Первую неделю меня все стеснялись. Вторую — все командовали. «Гена, поправь подушку». «Гена, открой форточку». «Гена, закрой форточку, дует». «Гена, ты почему без рубашки ходишь, у нас тут сердечницы!» А жара была сорок градусов, я в халате на голое тело ходил. И вот смотрю — давление у сердечниц, наоборот, выравнивается. Анна Марковна даже в карточку записала: «Улучшение в связи с санитаром Кузякиным». Комната хохотала. — Но главное, — Гена понизил голос, — была медсестра Люся. Ночная смена. Двадцать семь лет, вдова, глаза зелёные, коса до пояса. Мы с ней ночами чай пили в ординаторской. Она мне рассказывала, как муж утонул, как она одна живёт. Я ей стихи читал. Есенина. — Ты? Стихи? — не поверила Светка. — А что? «Ты меня не любишь, не жалеешь...» Она заплакала. Я её обнял — утешить. А она говорит: «Гена, ты же мальчик совсем». А я говорю: «Люся, я санитар. Я двадцать восемь женщин в день переворачиваю. Какой я мальчик?» — И? — И тут из шестой палаты бабка Самохина звонит: «Сынок, утку!» — Гена развёл руками. — Вот такая у нас была любовь. С перерывами на утку. Зато в конце августа Люся мне на прощанье связала свитер. С оленями. И сказала: «Приезжай, Гена, когда вырастешь. Я подожду». Так что я, девочки, теперь ускоренно расту.

История третья. Таня и ветлечебница Тане Березиной повезло меньше всех, по крайней мере так все думали. Её направили в ветлечебницу при конезаводе. — Я плакала два дня, — призналась Таня. — Я же собиралась быть гинекологом! А тут — кони. Ветлечебницей заведовал Фёдор Ильич, ветеринар старой закалки, седой, усатый и абсолютно невозмутимый. В помощниках у него ходил Витя — двадцать пять лет, после сельхозинститута, загорелый, с руками в царапинах и мускулами, которые, как выразилась Таня, «можно было изучать по атласу без всякого атласа». — В первый же день, — рассказывала Таня, — Фёдор Ильич говорит: «Ну, доктор, завтра у нас холощение». Я спрашиваю: «Это что?» Он смотрит на меня, как на дурочку, и говорит: «Кастрация, милая. Жеребцов. Трёх штук. Красавцы, но буйные, сил никаких нет». Комната дружно ахнула. — Девочки, вы не представляете этих жеребцов. Особенно одного, звали его Буран. Вороной, грива до земли, ноги как у балерины, глаза бешеные. Он за весну двух конюхов в речку загнал и ворота в конюшне снёс. И при этом красивый — ну просто как с картины. Стоит, копытом бьёт, ноздри раздувает, и всё у него, извините, на виду. Во всей красе. Я как глянула, так и покраснела до ушей. А Витя рядом стоит и ухмыляется: «Что, доктор, по анатомии такого не проходили?» — А ты что? — А я говорю: «Проходили. Но в уменьшенном масштабе». Тут даже Фёдор Ильич хрюкнул в усы. Таня отпила наливки и продолжила, понизив голос: — Утром Бурана завели в станок. Он ржёт, бьётся, глаза кровью налились, конюхи на верёвках висят, как гроздья. Фёдор Ильич спокойно делает укол, ждёт, пока подействует. А Витя держит жеребца за голову и что-то ему шепчет на ухо. Я спрашиваю потом: «Что ты ему говорил?» А он: «Утешал. Говорил, что я его понимаю как мужчина мужчину. И что жизнь на этом не кончается, а только становится спокойнее». Комната покатилась со смеху. — Сама операция, — серьёзно сказала Таня, — минут пятнадцать. Фёдор Ильич работает, как хирург в Склифе, руки ни разу не дрогнули. Я подаю инструменты, держу лоток. Лоток, кстати, тяжёлый оказался. Фёдор Ильич говорит: «Ну вот, доктор, теперь вы знаете, откуда у Бурана был такой характер. Вот он, характер, у вас в руках». А я стою с этим лотком и думаю: «Мама, видела бы ты, чем твоя дочь занимается по комсомольской путёвке». — И что Буран? — Через неделю стал шёлковый. Ходит, сено жуёт, на кобыл смотрит с философской грустью, как пенсионер на танцплощадку. Конюхи ему цветочки в гриву вплетают. Красавец остался, только буйство ушло. — А Витя? — хитро спросила Светка. Таня порозовела. — А Витя... Витя буйство как раз не потерял. После той операции мы вечером мыли инструменты в подсобке. Жарко, пахнет карболкой и сеном. Он вдруг говорит: «Тань, ты сегодня такая смелая была». И берёт меня за руку. А руки у него сильные, он ими жеребца держал. Я думаю: ну, меня-то он удержит без всякого станка. — И удержал? — И удержал, — вздохнула Таня мечтательно. — Прямо там, в подсобке, на мешках с овсом. Мешки, девочки, гораздо мягче, чем кажутся. Только овёс потом из волос неделю выбирала. А Фёдор Ильич утром посмотрел на нас обоих, хмыкнул в усы и сказал: «Вот, Витя, учись у Бурана. Жеребцов холостят не за то, что они любят, а за то, что они буйные. Будь ласков — и останешься при своём». Витя после этого две недели был такой нежный, что я его спросила, не боится ли он Фёдора Ильича. А он говорит: «Боюсь. У него скальпель острый». Комната лежала от смеха. Даже тихая Оля Земская, которая всегда краснела при слове «гинекология», вытирала слёзы. — Теперь я, наверное, всё-таки в гинекологи пойду, — закончила Таня. — Но если что — я знаю, что делать с буйными мужчинами.

История четвёртая. Лёва Кацнельсон и коровья любовь Лёва Кацнельсон, отличник в очках, попал на молочную ферму, в ветпункт к зоотехнику Зинаиде Павловне. — Мне было поручено, — сухо доложил Лёва, — искусственное осеменение крупного рогатого скота. Комната застонала от восторга. — Не смейтесь. Это серьёзная научная процедура. Зинаида Павловна выдала мне перчатку до плеча и сказала: «Учись, студент, тут ласка нужна». Я спросил: «Кому?» Она сказала: «Обоим». — И как? — Первая корова, по кличке Зорька, меня лягнула. Вторая, Маруся, наоборот, так ко мне привязалась, что потом ходила за мной по всей ферме и мычала под окном. Доярки говорили: «Лёва, Маруська-то в тебя влюбилась, женись». А Зинаида Павловна сказала, что за сорок лет работы впервые видит, чтобы корова после процедуры ревновала осеменителя к доярке. — К какой доярке? — немедленно спросила Светка. Лёва снял очки и протёр их. — К Наташе. Ей девятнадцать. Она училась заочно в техникуме, а я ей помогал с химией. По вечерам. На сеновале было светлее, чем в избе... Мы решали задачи про валентность. А потом выяснилось, что у нас с ней очень высокая валентность. Взаимная. — Лёва! — завизжала комната. — Маруся всё видела, — мрачно закончил Лёва. — И мычала. Всю ночь. Я теперь не могу пить молоко — мне кажется, это она мне мстит.

История пятая. Оля Земская и пасечник Тихая Оля долго отказывалась. — Да у меня ничего не было, — краснела она. — Я в медпункте в Сосновке сидела, прививки делала. — Врёшь! — уверенно сказала Таня. — У тебя глаза блестят. Оля вздохнула и сдалась. — Там пасека была. На краю села. И пасечник, Иван. Он пришёл ко мне, потому что его пчела ужалила. В губу. Губа распухла, как у негра в мультфильме. Я ему примочку сделала, говорю: «Вам бы поосторожнее». А он отвечает: «Да я, доктор, привык. Это они меня ревнуют, что я к вам пошёл». — Ого! — Потом он стал мне мёд носить. Каждый день по баночке. Липовый, гречишный, с акации. Я говорю: «Иван, мне столько не съесть». А он: «А вы не ешьте. Вы им лечите». И однажды позвал на пасеку — посмотреть, как мёд качают. Оля опустила глаза. — Там такой запах, девочки. Воск, мёд, цветы. Пчёлы гудят. Он мне сетку на голову надел, завязал под подбородком, а руки не убирает. И говорит: «Вы под этой сеткой как невеста под фатой». А потом сетку снял. Медленно. И поцеловал. А губы у него сладкие — он перед этим соты пробовал. В комнате стало тихо. — А потом он мне на ладонь мёду капнул, — шёпотом сказала Оля, — и... ну, в общем, мёд — он липкий. Очень липкий. Его потом отмывать долго. Особенно с шеи. И с... В общем, я в баню в тот вечер ходила дважды. Комната взорвалась визгом. — Олька! Тихоня! — Я в карточку себе записала, — пролепетала Оля, совсем пунцовая, — «апитерапия». Это лечение пчелопродуктами. Очень помогает. От всего.

История шестая. Ирка Голубева и цыганский табор Ирка Голубева, рыжая, шумная, с веснушками даже на коленках, отмахнулась от наливки и сразу заявила: — А меня, девки, чуть не украли. Её отправили в медпункт села Привольное, а рядом на всё лето встал табор. Цыгане лечиться не любили, но однажды ночью в окно постучали: рожает Рада, молодая жена вожака, роды тяжёлые. — Я дрожу, — рассказывала Ирка, — у меня кроме учебника и двух практических занятий ничего. Но пошла. В шатре темно, свечи, бабки поют что-то, Рада кричит. Я руки вымыла, вспомнила всё, чему учили, — и приняла. Мальчика. Четыре килограмма. Красивый, чёрненький, орёт басом. Комната захлопала. — А потом вожак, Михай, — красавец, серьга в ухе, рубаха красная, — выходит из шатра, берёт меня за плечи и говорит: «Ты теперь нам сестра. Проси что хочешь». Я говорю: «Ничего не надо». А его младший брат, Сашко, глаз с меня не сводит и говорит: «Тогда я тебя замуж возьму. Цыганке такая рыжая — к счастью». — И? — И три ночи под окном медпункта пели. На гитаре. «Очи чёрные». Председатель сельсовета приходил ругаться, а потом сам сел подпевать. А на четвёртую ночь Сашко залез в окно. — Ирка! — А что Ирка? Окно было открыто, жара. Он пах костром и полынью, а руки у него были горячие, как угли. Танцевать меня учил — прямо в медпункте, между кушеткой и шкафом с бинтами. Дотанцевались, — Ирка расхохоталась. — Утром табор снялся. Сашко оставил мне на столе платок — красный, с розами — и записку без единой правильной буквы: «Рыжая, жди, вирнусь». Вот, — она достала платок из сумки и повязала на шею. — Жду. Пока учусь.

История седьмая. Наташа Белкина и радикулит лесника — Ну а я, — Наташа Белкина томно потянулась, и Гена поперхнулся наливкой, — я попала в Заречье. Медпункт на краю леса, бабка-хозяйка, у которой я жила, и одна-единственная болезнь на всю деревню — радикулит. — Скукота, — фыркнула Ирка. — Это ты так думаешь. Через три дня пришёл лесник. Андрей. Тридцать лет, борода, плечи — в дверь боком. Согнутый буквой «Г». «Доктор, — говорит, — спину прихватило. Бревно поднимал». Я ему: «Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку». Он лёг. Кушетка охнула. Я тоже. Комната захихикала. — Я ему банки ставлю, а руки дрожат. Спина широкая, как карта Советского Союза, — на ней одних банок поместилось двадцать четыре штуки, весь запас медпункта. Он лежит, как ёжик, и говорит в подушку: «Наталья Сергеевна, а массаж у вас тоже бывает?» Я говорю: «По медицинским показаниям». Он говорит: «У меня показания очень сильные». — И ты?.. — А что я? Я будущий врач. Я делала массаж. Разминала мышцы, как учили на нормальной анатомии: длиннейшая мышца спины, трапециевидная, широчайшая… Широчайшая была особенно широчайшая. Он сначала кряхтел, потом замолчал, а потом сказал: «Всё. Прошло. Только теперь у меня другое заболело». Я спрашиваю: «Что?» А он смотрит так снизу, из-под бороды, и говорит: «Сердце». — Ах! — сказала Оля. — Лечение, — строго продолжила Наташа, — требовало ежедневных процедур. Две недели. Потом он сказал, что у них в лесничестве лучшая баня в районе и что для закрепления результата нужен пар. С медицинской точки зрения это, между прочим, правильно: прогревание показано. Я пошла. Исключительно чтобы проконтролировать температурный режим. — И какой был режим? — ехидно спросила Таня. — Высокий, — честно ответила Наташа. — Он меня веником учил париться. Берёзовым. А я его — дышать правильно, по системе. В общем, мы друг друга многому научили. Вышли распаренные, красные, сели на крылечко, а над озером луна, и комары, и он мне в волосы ромашку воткнул. Я чуть не осталась жить в лесничестве. — А бабка-хозяйка? Наташа закатила глаза. — Бабка Матрёна каждое утро встречала меня у калитки и спрашивала: «Ну что, вылечила лесника?» Я говорю: «Лечение продолжается, Матрёна Ивановна». А она: «Ох, девка, у него этот радикулит каждое лето. Как новая фельдшерица приедет — так и прихватывает». Я чуть со стыда не сгорела. А потом выяснилось, что прошлым летом фельдшером в Заречье был дядька шестидесяти лет с одним глазом. И радикулита у Андрея тогда не было ни разу. — Значит, ты первая! — обрадовалась Светка. — Значит, я первая, — согласилась Наташа и показала колечко из бересты на пальце. — Он сказал, что на Новый год приедет в город. С ёлкой. Сам срубит. Лесник, говорят, имеет право.

История восьмая. Боря Шапкин и проверка Последним, как и положено руководству, говорил Боря Шапкин. — А я, товарищи, — сказал он торжественно, — всё лето проверял, как вы работаете. Объезжал медпункты по графику комитета комсомола. В комнате стало подозрительно тихо. — В Больших Кочках, — продолжил Боря, — меня не пустили к фельдшеру Ромашовой, потому что «Светлана Андреевна на сенокосе, изучает устройство колхоза». В Сосновке фельдшер Земская была «на пасеке, апитерапия». В ветлечебнице мне сказали, что доктор Березина «в подсобке, моет инструменты», и Фёдор Ильич посоветовал туда не заходить, если мне дорог мой характер. В Заречье фельдшер Белкина «ставила банки в лесничестве», причём, по словам бабки Матрёны, круглосуточно. В Красном Луче санитар Кузякин читал Есенина в ординаторской. А в Привольном меня ночью чуть не побили цыгане, потому что решили, что я соперник. — А ты что написал в отчёте? — испуганно спросила Оля. Боря достал из папки листок и прочитал: — «Студенческий отряд "Гиппократ" выполнил план по оказанию медицинской помощи сельскому населению на сто сорок процентов. Отмечены высокий моральный дух, тесная связь с трудящимися и глубокое погружение в местную специфику. Отряд рекомендован к награждению грамотой обкома». Комната взревела от восторга и полезла обнимать Борю. — А ещё, — добавил Боря, краснея, — в Привольном, пока Голубева принимала роды, я сидел у костра. И меня учила гадать на картах цыганка по имени Зара. Нагадала мне дальнюю дорогу и бубновую даму. А потом сама оказалась бубновой дамой. Так что отчёт я дописывал в шатре. — Боря! И ты! — Я секретарь комитета комсомола, — с достоинством сказал Боря. — Я обязан был лично проверить связь с массами.

Эпилог Наливка кончилась к полуночи. Чайник остыл. За окном общежития шумел сентябрьский дождь, и пахло мокрыми листьями. Мы сидели на кроватях, на полу, на подоконнике, и каждая думала о своём. Светка — о синих глазах председателя и письмах с ошибками. Таня — о Вите и мешках с овсом. Оля — о мёде. Ирка — о красном платке. Лёва — о Наташе и, к сожалению, о Марусе. Гена — о Люсе и о том, как быстро ему надо вырасти. — Девочки, — сказала вдруг Таня, — а ведь мы так ничего и не построили. — Как не построили? — возразила Светка. — Мы личную жизнь построили. Лет на десять вперёд. — Мы построили светлое будущее, — поправил Боря. — В отдельно взятых сёлах. — И одного мальчика приняли, четыре килограмма, — добавила Ирка. — И трёх жеребцов успокоили, — вздохнула Таня. — И одну корову сделали несчастной, — мрачно сказал Лёва. — И одного лесника вылечили от радикулита, — мечтательно добавила Наташа. Мы засмеялись. И поняли, что это было самое лучшее лето в нашей жизни. Лето, когда нам было по девятнадцать, когда пахло сеном, мёдом, карболкой и полынью, когда страна посылала нас строить коровники, а мы вместо этого учились лечить, любить и не бояться. Через год пришла новая разнарядка. И, представьте себе, в стройотряд «Гиппократ» записались все двести девушек второго курса. Боря Шапкин не спал три ночи, составляя списки. А в Большие Кочки, в Сосновку, в Привольное в Заречье и на конезавод к Фёдору Ильичу почему-то просились все.