Девиант

Пролог

- Экспертиза показала…

- Она что-то смогла показать? – выдавил Власов. Точно произнес не он – кто-то за него, не по его воле. Майор тут же устыдился. Голос внезапно дрогнул, мысли в тот момент оказались затуманены и потому вопрос вышел ехидным, циничным, пошлым, мерзким, осквернительным. Но взять его назад уже не выйдет, за него не оправдаться. Тем не менее эксперт, мужчина средних лет с редеющими волосами, недолго помолчав, близоруко сощурился и произнес:

- В самом деле, было непросто составить полную картину. Тело сильно обгорело. Части оторваны. Вы сами были свидетелем произошедшего. Понимаете.

Власов закрыл глаза и опустил голову. Да – он видел. Нет – сейчас говорили не про его командира, просто про тело какого-то стороннего военачальника. Он, он так погиб, не Сезонов. Не Командор. Не такой страшной смертью.

Однако…

- Фатальными стали выстрелы в спину. Они ускорили его уход. Сперва были серьезные огнестрельные: в области груди, в руку и ранение ножом в бедро, вызвавшее обильную кровопотерю.

- Ударили его ножом? – глухо спросил Власов.

- Да. Его.

Майор вдруг почувствовал, как постарел, как отяжелел и врос в стул.

Этот нож Сезонов получил в дар в девяносто седьмом, не как наградной. И всегда, больше двадцати лет помимо стрелкового оружия носил с собой. Нож неизменно следовал за Сезоновым по местам службы. Он говорил, что носит его в качестве безопасности. И так вышло, что на самом последнем в жизни полковника задании его верный друг, с которым он не расставался и который его оберегал, не по собственной воле сыграл со своим владельцем злейшую шутку.

- А положение… его положение в момент нанесения ран? – Власов не мог сказать «положение тела». Не мог это слово произнести. Это про погибших, умерших, ушедших. Да, да, он знал, тысячу раз говорил сам себе – до конца не осознавая, еще отрицая, – что Сезонова уже нет. И всё-таки он, майор, не в силах, до сих пор не может говорить о полковнике в прошедшем времени. Тем более так «обезличивать» его.

- Первые удары и выстрелы нанесены спереди. То есть он находился лицом к нападавшим.

- Вы не думаете, что выстрелы в спину означают его желание спрятаться, уйти от... судьбы?

- Не думаю. В вертолете, сами понимаете, никуда не убежишь, не скроешься. Пространство ограниченно. Вероятно, на последних секундах он пытался взять управление на себя: был у пульта, находился спиной к преступникам? Тогда-то и произведены выстрелы.

- Он поступил как должно, как нужно офицеру. Исполняя приказ. Долг. Боевую задачу… – промолвил Власов.

- Всё верно, товарищ майор... Он скончался до того, как разбился вертолет. Если вам важно знать. – Медик замялся, отведя глаза, поводив губами. – Смелый человек. Решительный. Большая потеря.

Это были не обычные дежурные слова. В них по-настоящему исполнилась трагедия и боль утраты. Власов даже был благодарен эксперту, лично незнакомому с Сезоновым, но знающим о нем, его непростую историю, историю службы в вооруженных силах.

- Спасибо, Георгий Дмитриевич. Что приняли и... рассказали. Спасибо. – Майор неспешно поднялся и протянул мужчине руку, глядя на бумаги на столе – официально оформленные результаты посмертной экспертизы.

- Да не за что. Когда узнал, что именно вы меня спрашиваете, что вас связывало с полковником, не мог не принять, не найти время. – Эксперт поднялся навстречу Власову и, обойдя стол, пожал его руку. – Соболезную еще раз.

- Спасибо, – почти одними губами произнес Власов и, перебирая козырек фуражки, не поднимая глаз, вышел из кабинета в тускло освещенный холодным светом люминесцента коридор с шахматными кафельными плитами.

***

- А, Юрий. Заходи.

Генерал Леонтьев, приглашая в кабинет, махнул майору взятым со стола листом бумаги. Те секунды, пока Власов молча закрывал дверь и подходил к столу, Леонтьев смотрел в лист и читал строки, но будто не понимал их смысла. Генерал не предложил ему сесть, майор пока и не хотел обращать на себя внимание. Наконец Леонтьев, не поднимая глаз, той же ладонью, в которой держал лист, махнул Власову на ближайший стул. Майор успел разобрать на бумаге крупный, размашистый автограф министра обороны под печатными строками.

- Выражение соболезнования. От министра.– Леонтьев вздохнул и качнул листом. Власов заметил вскрытый конверт на столе перед генералом. – Утренней почтой пришло.

- Да. К нам тоже.

- Сейчас распоряжусь об опубликовании в нашем новостном релизе. Еще бы на первый этаж текст поместить. С фотографией. На большом формате распечатаем.

Майор не знал, что сказать, и согласно кивнул. Леонтьев медленным движением, бережно положил подписанное министром письмо поверх конверта и посмотрел на майора:

- Ты знаешь?..

Власов обратился в слух.

- Полковник Сезонов будет посмертно представлен к Ордену Мужества. Уже готовятся соответствующие документы. С вашим… твоим непосредственным начальством держал разговор пару часов назад. Узнал.

Майор наклонил голову. Так и надо, так и должно быть, так и следовало. Лучше, конечно, несомненно, если бы такая награда нашла героя при жизни. Но «если» не будет, уже никогда. История сослагательности не терпит.

Когда за вышедшим из кабинета Власовым закрылась дверь, Леонтьев коротко, со спокойствием выдохнул, сжав губы. Плечи его обвисли. Слово «порадовался» было бы совсем неуместным в настоящем случае, однако генерал испытал нечто схожее с этим – облегчение, что майор не задал ему вопрос.

Вопрос о генетической экспертизе останков.

Из множества обгоревших частей тел, найденных в разрушенном, сгоревшем вертолете конечно было необходимо найти останки полковника, чтобы предать их земле в России. Но его родители скончались, какого-либо прижизненного разрешения Сезонова на их эксгумацию нет. Инициировать судебный процесс и ждать разрешение по решению суда не представляется возможным. Евгений, как известно, не родной сын полковника (Леонтьев был одним из очень немногих лиц, который оказался посвящен в вопрос усыновления молодого человека супругами Сезоновыми почти тридцать лет назад). После оперативного получения информации о смерти полковника весьма остро встал вопрос о генетической экспертизе. Он был разрешаем, однако время шло на минуты. Но командование центра справилось. Два звонка в Краснодарский край. На исходе суток получен генетический материал и отправлен в лабораторию. По совпадению кислот останки Сезонова идентифицированы.

Задавался ли Власов этой экспертизой в действительности, но не смел озвучить, или настолько потерялся в прошедших днях, минувших с гибели полковника, что по-настоящему был не в состоянии сформулировать мысли? Тем не менее Леонтьев, несколько напряженный, готовый и одновременно нет услышать от майора эти вопрошающие слова, успокоился, что не пришлось вдаваться в объяснения сейчас. Именно генерал приказал (именно так: приказал) эксперту не касаться в беседе с Власовым вопроса об идентификации останков по ДНК, когда тот – Леонтьев знал – придет на встречу, чтобы узнать результаты экспертизы.

«Поверь, майор, тебе будет непросто услышать всё это, – мрачно подумал Леонтьев, взметнув глаза на закрытую секунды назад Власовым дверь, – однако ты всё равно узнаешь, хоть и позднее.»

Глава 1

Он помнил каждую минуту того дня, когда навсегда прощался со своим командиром. Да что командиром – товарищем, другом.

Погода стояла ясная, теплая. Бабье лето затянулось.

Собирались в переулке у дома прощания. Он пришел один из первых: хотел присутствовать рядом с Верой и Женей с самого начала, может даже, оказать хоть какую, даже малую, поддержку, помощь. Те были ему благодарны. Вера на крыльце общалась с распорядителем. Женя с Лидией стояли у катафалка и что-то обговаривали с водителями микроавтобусов, которые потом повезут всех до кладбища. Лидия держала на руках дочку, которая молча, коснувшись ладошкой рта, с любопытством оглядывала машины и людей.

Он встречал каждого кивком головы и молчаливым пожатием ладони либо немым приветственным жестом, вскидывая руку у фуражки. Леонтьев. Офицеры, младшие и старшие, со Знаменки: его бывший отдел, другие департаменты. Фамилин с супругой. Кто-то из «арбатских», Фрунзенка, даже Лубянка. Появились свои с подмосковной базы. Казалось, от каждой структурной министерской единицы присутствовал хотя бы один офицер, принеся с собой на траурную церемонию соболезнования близким и родным полковника от всего служебного состава. Еще несколько незнакомых людей, даже, кажется, не из военной среды и не только из Москвы – он их не знает, не помнит, чтобы лично встречал. Мужчин больше, чем женщин. Вера и Евгений, Лидия, Полечка. Он рядом с ними.

Были Дима, Яго, Рада. Вова и Лара в этот день и час на задании за сотни километров от столицы: не смогут проводить командира в последний путь. Агенты одеты как все, не привлекают внимания, держатся вместе, но не особняком от остальных. Кто-то их помнит в лицо, но не знает, кем они являются на самом деле. Они и не представляются, не уточняют. Говорят соболезнования и принимают их. Те из присутствующих, кто в курсе об их способностях и личностях, не раскрывают агентов. Они обнаружились на виду у всех, в узком кругу, в числе ближайших и всё равно будто спрятаны за общей маской коллег, сослуживцев, знакомых – обычных людей. Агенты простились со своим командиром на панихиде и кладбище, потом уехали, не оставшись на поминальный стол. Они, трое, простились и раньше, когда борт с гробом возвращался из Сирии в Москву. Тогда ребята не стеснялись своих эмоций. Сегодня же были сдержанны.

Прощались в тишине. Четверо неподвижных младших офицеров почетного караула. Остальные взводные стоят чуть в стороне. Закрытый гроб. Поверх расстелен российский флаг. Рядом – фотография и прижизненные награды. Сверху – фуражка. В ногах – букеты цветов, перевязанные черными лентами.

Вера мужественна. Держится, но с великим трудом. У одного плеча – сын: губы плотно сжаты, кадык часто двигается; он сглатывает подступающий тугой ком боли, траура. Слева стоит он. Скорби нет, наоборот: какое-то странное спокойствие среди скорбящих по безвременно ушедшему. Ни у кого не нашлось слов. Их скажут позже: на кладбище, поминальном обеде. Сейчас были только молчаливые, но глубокие, выразительные жесты – дань памяти, тихий женский плач.

Он прощался последним из приглашенных на церемонию сослуживцев и друзей. Положил ладонь на гроб. Провел ею по ткани флага. Коснулся фуражки. Отдал честь, повернувшись лицом к фотопортрету. Сердце на миг сбилось с ритма, к горлу подступил ком. Когда после него к гробу подошли Вера с Женей и Лидия с дочкой, он отвернулся, чтобы не стать свидетелем их последнего прости.

Свернутый караульными сержантами флаг передан Вере. У нее задрожали руки, полотнище переложил в свои ладони ее сын. Взводные подняли гроб. Все проследовали на улицу. Каждый еще раз подошел к Вере и Жене, вновь прошептал слова соболезнования. Гроб установили в катафалк вместе с цветами. Сели в микроавтобусы. Вера, Лида с дочкой и Евгений поехали на личной машине последнего.

Кладбище за ТТК. У шедшего впереди в руках – фотография в рамке, что была на прощании. Сослуживцы со Знаменки несут венки с лентами. Майор Чирков держит перед собой подушечку с медалями.

Ему предлагали, едва не уговаривали быть среди тех, кто станет держать венок или медали. Но он не смог бы.

В хвосте процессии чеканит шаг почетный караул. Ступает камерный духовой военный ансамбль. Он звучит скорбно и одновременно героически. Блестит начищенная медь и лакированные военные ботинки музыкантов. Как метроном отмеряет длительности, шаги военнослужащих почетного эскорта служат мерой скорби и тоски.

Первыми идут Вера, Евгений с Лидией и Полиной. Он, шаг в шаг, вслед за ними, почти вплотную. Серый взгляд вперед, на место скорого захоронения, затем под ноги, на носки обуви, потом – на цветы в руке, в спины впереди идущим и опять по кругу. Позади – десятка четыре людей: близких друзей, хороших сослуживцев. Они тоже с цветами. Кто-то, их совсем мало, пришел с супругом. Самыми последними под руки шли две женщины, одна моложе, вторая старше. Сколько им лет – сложно сказать: обе стройные, в темных платках, из-под которых не выбиваются пряди, и солнцезащитных очках. Он не помнил их на панихиде. Может, сами подъехали только сейчас.

Ксения с ним не пошла: отказалась, хотя ее приглашали. Она просто разрыдается в голос, сказала она ему, не справится с душевной болью. Тем более кому-то надо быть с детьми, их ни на кого не оставишь.

Свежевырытая могила. Временный деревянный крест с табличкой с именем и годами жизни. Все прошли к дорожке у вырытой ямы. Готовятся опустить гроб.

Как всё неправдоподобно. Неправильно.

Сердце екало и ныло трижды. Впервые – когда гроб медленно опускался в холодную землю. Второй раз – когда стропы с тихим, глухим стуком упали на крышку. Третий – когда он бросил горсть земли туда, где отныне покоится его командир. Два метра вниз. Темно-синяя гробовая крышка. Всё медленно уходит под землю: комки малые – кинутые людскими ладонями, комья большие – брошенные лопатами.

У врытого креста оставлены венки. Выполнены ружейные залпы. Впереди, склонив головы, стоят Вера, Женя, Лида. С одной стороны позади них собрались гражданские друзья, с другой – военнослужащие: офицеры всех званий отдают погребенному последнюю честь, держа ладонь у фуражки. У него ком стоит в горле.

Оркестр отступил. Часовые сняты. Под щебет воробьев, стрекот сорок и воронье карканье все молча возложили цветы. Недолго постояв у могилы, отходили в сторону, уступая место проститься другим. В эти мгновения никто не обмолвился лишними фразами. Все только говорили слова соболезнования Вере и Жене. От могилы отходили молча.

Какое-то время постояли у захоронения. Кто-то вполголоса прочитал короткую молитву, несколько человек перекрестились, другие склонили голову в память о похороненном. Несколько человек сказали короткую речь. Он даже не разобрал, кто: лишь слышал слова, которые печатались в его памяти и вставали перед глазами живыми строками.

От могилы уходили последними: Вера, Женя, Лидия с дочкой и он. Малышка начинала хныкать, Лидия наклонилась к ней, присев, что-то негромко зашептала.

Его просили остаться на поминальный обед. Он отрицательно мотал головой. Хотя знал, знал, что должен поддержать, как никто другой должен быть рядом в этот горький для Веры и Евгения час, до самого конца. Многие военные после похорон уехали на службу. Агенты исчезли незаметно, даже не подошли к нему попрощаться.

Почему он отказывается? Прикрывается службой? Назовите хоть одну иную, вообще вескую причину, что он не обязан прожить этот горестный день рядом с Верой и Женей, ну?!

Он остался, позвонив и Ксении, и в войсковой центр.

Оставшиеся после похорон на поминальном обеде военнослужащие вскоре тоже разъехались. Но сперва почтили память погибшего, сказали о нем последние слова. Съедены холодные закуски и салаты. Не прошло и полутора часов, как стол в кафе заметно опустел: вместе с немногочисленными оставшимися уезжали и супруги. Каждому Вера распорядилась передать с поминального стола упакованные, не съеденные горячее, пирожки и конфеты. Он не увидел двух незнакомых женщин, которых мельком заметил на кладбище – те изначально не зашли в автобус до кафе. Сами приехали на кладбище, сами оттуда уехали. Кто они?

Скоро из военных остался он один. На столе в тарелках лежит почти остывшее горячее, что еще от него осталось. Открыта водка. В плетеных корзиночках лежат хлебные булочки. Обслуживающий стол официант подливает в опустевшие стаканы морс. За спиной на барной стойке всё так же стоит фотопортрет в рамке, рядом – пара гвоздик в вазе с узким горлышком. Власов отвернулся от снимка и посмотрел на Веру:

- Вер, кто были две женщины на кладбище? Одна моложе, другая старше? Обе в черном, в платках, очках, лиц не разглядеть. Появились и исчезли. И на прощании не были.

- О ком ты, Юр? – Вера искренне удивилась и покачала головой. – Я не помню, не видела их. Не знаю, о ком ты. Прости. Могла забыть, запутаться, могла, такой ведь день…

- Конечно, понимаю, ничего. Забудь.

- Я отслеживать гостей из списка на Женю возложила. У него потом можешь спросить.

- Ладно.

Он ничего ни у кого не спросил. Молча, с тяжелым сердцем проводил Сезоновых до машины, когда все гости разошлись. Грустно посмотрел на малышку, крепко пожал ладони Лидии, сжал Евгению плечи и шепнул короткие слова поддержки, не веря в их силу. Минуты две обнимал Веру, склонившись к ее голове, слушая ее тихие рыдания. Сердце с каждым ударом точно билось о чугун, обрастая каменным налетом. Вот оно отяжелело настолько, что сосуды и артерии не выдержат вес, и оно оборвется, полетит вниз, куда-то вглубь неизвестного, откуда ничего нельзя достать и вернуть к жизни...

- Юр? Как ты? – негромко спросила Ксения, когда он едва слышно вошел в прихожую, тихо прикрывая дверь.

- День был тяжелый. Прости. Я только умыться и спать. Завтра вставать рано, – произнес он, проходя мимо нее в ванную комнату, не взглянув в лицо. Она увидела, как блеснули его глаза, все в слезах, когда он проходил мимо, и успела заметить одну влажную полосу, протянувшуюся по щеке до подбородка.

Глава 2

Фотопортрет выставили уже через несколько часов, узнав о трагической вести. С черной лентой в углу рамки, на первом этаже ведомственного дома по Знаменке, он был не официальным снимком Сезонова – без кителя. На этом настояли сотрудники отдела, которым некогда руководил полковник. Им хотелось, чтобы он запомнился не кабинетным военачальником, а простым, добрым, отзывчивым человеком и товарищем. Поэтому на накрытом черной скатертью столе, возле кувшина с гвоздиками, из-под стекла фоторамки на сослуживцев с задорной искоркой во взгляде смотрел Сезонов, сложив руки на груди возле своего стола в кабинете, который когда-то занимал. Он был в темно-синих, классического кроя брюках и светлой сорочке без галстука.

Кто-то напомнил, что эта фотография с прошлого года, когда полковник, бывший в тот период в отпуске, появился в управлении всего на несколько минут – заносил какой-то документ. В этот же день в качестве военного эксперта для газеты брали интервью у начальника соседствующего этажом управления. Присутствующий фотограф, увидев в коридоре Сезонова, уговорил его сфотографироваться: для наполнения фотоматериала о буднях учреждения. Полковник согласился, и через несколько дней фотограф переслал ему на почту качественные, в хорошем разрешении снимки начальствующего генерала, дававшего интервью. Среди кадров Сезонов нашел и свой профиль. Фотографии по счастливой случайности до сих пор хранились у генерала, который на память сохранил электронный архив со своим интервью и всеми снимками.

Рядом с рамкой на краю стола оставлено достаточно места, чтобы желающие могли возложить цветы. Их было много и все живые. Словно полковник Сезонов был не просто опытным военным, прекрасным начальником и сослуживцем, но будто и близким родственником всем, кто ходил коридорами Знаменки. О Сезонове в здании знали все: каждый отдел, служба и управление, даже если ни разу не контактировало с ним в личных или служебных целях.

На стене, над столом с портретом полковника, висел распечатанный на большом формате лист о героической, но такой безвременной кончине Сезонова со словами соболезнования министра обороны.

Власов не мог пройти мимо фотографии и при этом не взглянуть на нее. В крыло его бывшего кабинета вел только один лестничный пролет, тот, что ближе к столу с портретом полковника. Глаза упирались в фото, хотя в его же, майора, собственных силах было не поднимать их.

Кажется, пространство со дня трагедии настолько искривилось, что дни и даты поменялись местами, какие-то даже исчезли, а иные удвоились. Власов, поднимаясь по лестнице, смотрел в глаза полковнику на снимке и замедлял шаг. Остановился напротив. Служащие Апраксинского дома обходили его, кидая понимающие взгляды.

- Прости, ВалерИгорич. Прости. Что не сумел. Не смог. Виноват. Но ты, ты сам ведь… Хотя, может, ты думаешь… думал… может, всё иначе. Но я этого не узна́ю...– сумбурно произнес майор.

Он отвернулся и спешно зашагал на этаж выше, в кабинет Леонтьева.

- Завтра состоится одна важная встреча. Мне важно, чтобы ты присутствовал, – сразу сказал генерал, утвердительно кивнув майору на его уставное «разрешите», едва тот возник в дверях.

- Я вряд ли смогу, – едва замешкавшись, произнес Власов, на миг опустив глаза.

- Этого хотел Валерий.

-Он хотел?

- Завтра всё узнаешь. Когда придешь. Жду к одиннадцати у себя.

***

Он удивился, когда Леонтьев вышел к нему с портфелем и сообщил: служебная машина уже ждет на парковке, чтобы отвести в нотариальную контору. На вопрос почему и зачем именно туда генерал не ответил, сохраняя на лице хладнокровное спокойствие. Власов всю дорогу гадал, что их ожидает.

И он точно не ожидал, что будут приглашены посторонние. Сутуловатый мужчина в свободного кроя серебристом пиджаке и темных джинсовых брюках; рядом с ним, на соседнем стуле прислонен к спинке кожаный портфель. Во главе стола – нотариус: женщина с собранными в пучок светлыми волосами, в строгом костюме: черные юбка и жилет, белая блузка. Перед женщиной лежала папка с оттиском российского герба.

Майор соображал, какими обязанностями наделены присутствующие помимо нотариуса незнакомцы. Он перевел взгляд на сидевших по правую руку от мужчины внешне похожих женщин – вероятно, мать и дочь – и вдруг уловил в их внешности что-то знакомое. Откуда их знает, где мог видеть? Одна незнакомка, что помоложе – «дочь», – сидела откинувшись на спинку стула, опустив руки на колени, глядя куда-то в пол; ее лицо ничего не выражало. На вид ей лет восемнадцать. Вторая, «мать», смотрела на свои руки, сложенные на столе.

Леонтьев растормошил сознание Власова – его голос, четкая дикция пронзили тревожные мысли майора:

- Юрий, проходи, садись.

Оказывается, он уже со всеми поздоровался и прошел к столу, сел напротив мужчины и женщин по другую сторону. А он, майор, еще стоит возле дверей и рассматривает присутствующих.

- Приготовься выслушать, мягко скажем, удивительные вещи, – добавил генерал, посмотрев на Власова. Во взгляде пронеслось... сочувствие, не показалось ли?

- К чему быть готовым? – Майор прошел к столу и сел через один стул на стороне генерала.

- Ко всему, – будто бы вымученно произнес Леонтьев, но при этом вполне серьезно. Власов заволновался, обведя незнакомцев встревоженным взглядом, который не успел скрыть за напускной ширмой готовности.

- Еще раз здравствуйте. Я нотариус Центрального административного округа Москвы Ирина Михайловна, – слегка кивнула нотариус, представившись, глядя на Власова. Майор кивнул, посмотрел на Леонтьева, надеясь на его какой-нибудь короткий комментарий, зачем, к чему всё это. Но, видимо, все ответы он, майор, узнает позже: генерал хоть и увидел – Власов был в этом уверен – вопросительный взгляд, но посмотрел на другую половину стола и представил майору иных гостей:

- Юрий Витальевич, разрешите вам представить. Анна и Анжелика Вахтомовы. – Родственницы, теперь точно – мать и дочь. Анна младшая. – Их представитель Лев Вячеславович.

- Предоставить вам доверенность? – Мужчина посмотрел на Власова, коснувшись рукой своего портфеля – видимо, документы о его полномочиях были там.

- Нет, спасибо, не стоит. – Майор мотнул головой.

- Юрий Витальевич, майор, врио командира специального отряда оперативного реагирования в структуре вооруженных сил, – представил перед всеми его Леонтьев. Четверо посмотрели на Власова. Тот еще раз обвел каждого коротким, но внимательным взглядом.

Что их всех связывает? И при чем тут он сам? Почему встреча проходит в нотариате?

- Прежде чем мы начнем и я, Юрий, наконец поясню, что происходит, сперва прочти вот это. Не вслух, про себя. Мы подождем, – негромко произнес в установившейся в кабинете тишине генерал.

Что за игра? К чему она приведет? Немые вопросы застыли у Власова в глазах, в сознании забегали неясные тени сомнений и подозрений, но Леонтьев вновь вытянул его из омута. Из своего портфеля он вынул небольшой белый конверт без марок и каких-либо подписей, протянул Власову.

- Что это? – Майор принял конверт и ощупал его. Внутри запечатан сложенный в несколько раз лист.

- Я не знаю, что там, правда. Никогда не вскрывал, хоть и было любопытно содержание. Но офицерская, да и чисто человеческая честь и честность… Полковник Сезонов велел передать тебе при наступлении особых обстоятельств.

Последняя фраза будто топором рубанула, отключила способность что-либо понимать и оценивать происходящее сейчас. Майор посмотрел на генерала, перестав замечать представленных ему людей.

- «Особые обстоятельства» – это…

- Просто прочти и выполни то, что написано.

Дрогнувшими пальцами Власов разорвал конверт и вынул сложенный вчетверо альбомный лист, исписанный на двух сторонах рукой Сезонова. Майор стиснул лист обеими руками и жадно вчитывался в строки, надеясь, что письмо всё прояснит, все озвученные, не заданные и даже еще неизвестные вопросы.

«Юрий.

Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Понимаю, давно заезженная фраза, которую пишут герои романов, обращаясь к своим товарищам и близким в последнем письме, но по-другому никак не выходит написать. Здесь я не буду жарко оправдываться и не буду последовательно объясняться, почему поступил именно так, как поступил. Ведь если ты читаешь этот вариант письма, значит, моя смерть была насильственной и скорее всего связана с прохождением службы. И если так, значит, в той ситуации я не мог действовать иначе, ведь считал, что так будет должно: поступившись здравым смыслом, принципами, приказами, святыми и непреложными истинами, чувствами близких мне людей – будет должно пресечь то, что стоило мне жизни, но, надеюсь, не напрасно утраченной. Хотелось бы верить, что мое решение всё же спасло жизнь другую, чью-то честь, доброе имя. Черта подведена и, как видно, пройдена, возврата нет. Ты, думаю, знаешь эту фразу: „он опять поступил по-своему“ – так постоянно думает обо мне сын, так иногда думает обо мне Вера. Так думаешь и ты, но не произносишь.

(С непривычной легкостью и спокойствием пишу о своей смерти сейчас, пока еще жив. Нормально ли это? Решишь ты сам, когда узнаешь следующее ниже. Когда услышишь то другое обо мне.)

О содержании другого письма ты не узнаешь, как и тот, кто передал настоящее письмо тебе. Периодически я переписывал тексты обоих писем, запечатывал их заново и относил вышестоящему командиру. Сначала Гринько – он был моим первым начальником на другом месте, ты его не знал и не застал. Потом Фамилину. Затем Леонтьеву. Даже после перехода под другое начало, при переводе в спецотряд, я продолжил приносить переписанный текст писем на Знаменку. Это было трижды. Не сообщу, что именно, какие события заставляли меня так или иначе менять тексты. Значит, причины были, но касались только меня.

О письмах из ныне живущих знают только трое: те, кому я передавал –известные тебе генералы, и тот, для кого я передал. После прочтения можешь рассказать об этих строках Вере. Но прошу об одном: не отдавай ей письмо, не дай ей сохранить его или его копию и проследи, чтобы это не сделали другие.

Я всегда считал тебя отличным и смелым офицером, надежным и верным товарищем и говорил это. Мне приятно, что нас связывала не только одна служба, что мы приятельствовали за стенами командных кабинетов, штабов и тренировочных центров. Поэтому, доверяя тебе, я хочу, чтобы ты узнал обо мне кое-что, самую последнюю честность. То, что, однако, я никогда не мог сказать в глаза ни тебе, ни Вере, ни Жене. Никому. Вы поймете, почему. И вместе с тем не поймете меня. Я, скорее, разделю ваши чувства и эмоции, которые вы испытаете после того, чему станете свидетелем.

Я благодарен судьбе за знакомство с тобой. За дружбу. За службу. Береги себя и свою семью.»

Дата, подпись.

Почти два года назад.

Власов мысленно кричал на Сезонова, плотно сжав губы, глядя на последние строчки письма.

Как он зол на него! И какая горечь разъедала его душу.

- Оно всё это время было у вас? – Власов вновь сложил письмо по линиям сгиба и вернул в конверт, обернулся на генерала.

- Да. В моем кабинете, в сейфе.

- Но было еще одно письмо? – Майор вложил конверт во внутренний карман кителя.

- Да, это так, – мгновение помедлив, кивнул Леонтьев.

- С ним что?

- Уничтожено.

- Каким образом?

- Зажигалка. Сожжено шестого сентября.

- Вами?

- Да.

- Копий, так понимаю, нет.

- И никогда не было.

- В этом письме указано, – Власов коснулся груди в том месте, где в кармане покоился конверт, – что копий этого письма тоже не должно быть.

- Там, вероятно, про то, как ты должен кое-что узнать?

- Так точно.

Леонтьев кивнул.

- Мне полковник говорил об этом, когда приносил переписанное послание. Напоминал, что тебя тоже следует пригласить.

- А Евгений, Вера Николаевна? Они…

- Мы уже встречались с ними тем же кругом. Сейчас, отдельно, с тобой.

- Почему не вместе, раздельно?

- Потому что Валерий не пожелал, чтобы вы втроем, одновременно присутствовали в этот, я прямо скажу, нелегкий момент. Я – назовем это так – исполняю его волю.

- Да что же, товарищ генерал, в самом деле… – запинаясь, выдавил Власов, еще больше волнуясь. Он чуть ли не дергался от нервного возбуждения, всё его существо вопило: ну когда же прекратятся мучения и всё объяснится!

- Товарищ майор. То, что сейчас услышишь, ни с кем, абсолютно ни с кем посторонним – любым человеком за этой дверью – не делиться и не обсуждать. Не говорить о том, что сейчас узнаешь. Пока не говорить. Только с теми, кто присутствует в кабинете сейчас, и с вдовой полковника Сезонова и его сыном.

«Вдовой». Слово больно резануло по сердцу.

- Понял меня?

- Так точно, товарищ генерал.

- Ирина Михайловна, мы готовы.

Женщина в строгом костюме кивнула, встала из-за стола с папкой в руках. Внутри находились документы на бланке с гербовой печатью. Власов занервничал, по спине пробежал холодок. Непроизвольно дернулись лицевые мышцы и пальцы, он поспешил размять ладони, чтобы скрыть свое волнение от присутствующих, и устроился на стуле удобнее. Черт, чувствует себя так, точно объявляют результаты выпускных экзаменов – почему-то очень неуютно, хотя поводов вроде нет. Что же сейчас случится, что зачитает нотариус? Майор быстро стрельнул взглядом по остальным присутствующим: все замерли, смотрели в стол; взгляд у каждого отрешенный. Они уже знали, о чем зачитает женщина. Они уже пережили первые сильные эмоции, сейчас внутри них всё переворачивается повторно, мозг пытается осмыслить услышанное ранее, борется с каруселью шумных мыслей. Власов на секунду напугался: что он прочувствует, как поведет себя? Неизвестность всегда страшно пугает, а сейчас его мозг особенно остро чувствовал напряжение, готовое подступить, переминающееся в ожидание мига, чтобы выплеснуться в кровь и подавить его, майора.

- На хранении в нотариальной конторе по заявлению Сезонова Валерия Игоревича с две тысячи пятого года находилось составленное им же завещание. Дважды завещание изменено завещателем, последнее изменение и удостоверение...

Власов не расслышал дату: его на короткое время выщелкнуло из реальности. Он осмысливал услышанное. Зачем полковник составлял первое завещание, когда был еще молод, и хранил его у нотариуса? Неужели были серьезные на то причины, когда не старый еще человек так серьезно заботится о будущем своих родных на случай своего ухода, который неизвестно, настанет ли или нет?

- Согласно представленному свидетельству о смерти, завещатель скончался пятого сентября сего года. На основании статьи одна тысяча сто тринадцатой Гражданского кодекса Российской Федерации наследство умершего считается открытым. Нотариус располагает приложенным к завещанию умершего распоряжением, где завещатель указал дополнительное требование.

Нотариус шире раскрыла папку, вынула из нее лист и продемонстрировала собравшимся. Власов успел заметить подпись Сезонова и короткий абзац с написанным его рукой текстом.

- В данном заявлении говорится: в порядке проведения процедуры объявления об открытии наследства нотариусу после получения достоверных и подтвержденных сведений о смерти наследодателя, он же завещатель, следует оповестить стороны по завещанию, а также зачитать текст завещания в присутствии указанных завещателем лиц. Воля завещателя исполнена, стороны оповещены, упомянутые для приглашения лица присутствуют. Нотариус также располагает документами помимо завещания, подтверждающими основания наследования, а именно: свидетельство о браке, документы об усыновлении, свидетельство о рождении.

«Зачем свидетельство о рождении, и чье, если нужны паспорта... – вяло подумал Власов. – И эти „упомянутые для приглашения лица“. Получается, это я, Леонтьев и эти две женщины? Зачем Сезонову было нужно, что мы услышали его завещание помимо Веры Николаевны и Жени? Что на самом деле происходит?»

Нотариус негромко прочистила горло, приготовившись зачитывать текст, и удобнее переместила на руках папку. Власов буравил взглядом стол, но весь обратился в слух. Он еще раз коротко взглянул на генерала, женщин и мужчину. В лицах Вахтомовых мелькнула какая-то тень – то ли стыда, то ли вины. С чего бы? Или ему, Власову, всё кажется, он слишком остро реагирует на невидимые искры напряжения вокруг себя?

- Я, Сезонов Валерий Игоревич, – начала зачитывать нотариус, – настоящим завещанием делаю следующие распоряжения. Всё мое имущество, которое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы таковое ни заключалось и где бы ни находилось, завещаю: супруге – Сезоновой Вере Николаевне – долю, равную одной второй в праве на общее имущество; в равных долях из оставшегося общего имущества каждому из следующих поименованных лиц: сыну – Зорину Евгению Юрьевичу, внучке – Зориной Полине Евгеньевне...

Вроде всё логично и понятно. Власов, едва начав расслабляться, вновь напрягся. Следующая фраза его подкосила – перечисление наследников, оказывается, не закончилось!

- ...Дочери – Вахтомовой Анне Валерьевне.

Стоп, он не ослышался? Сказали: «дочери»? А отчество у нее, этой Анны – Валерьевна. По имени Сезонова. Это она, которая сидит напротив, точно, не полная тезка? Какое совпадение. Нет? Не совпадение? Подождите-ка, стойте, стоп… ЧТО?!

Майор разволновался не на шутку. Стало как-то не по себе. Не может быть, нет… Его сокрушило и переклинило. Он уставился на девушку. Та словно почувствовала его прямой и тяжелый взгляд, подняла глаза. Юная, стройная, волосы убраны в короткий топорщившийся на затылке хвостик, темные короткие пряди закрывали уши, не достигая плеч. Круглое лицо и округлый подбородок, смуглая кожа, короткий прямой нос, небольшой рот с чуть припухлыми губами. Золотые серьги-колечки с темно-вишневыми переливающимися камнями.

Он ослышался? Пожалуйста, скажите, что ослышался!

Нет.

Аня. Дочь.

Его биологическая дочь.

Глава 3

- С момента принятия наследства к наследникам переходят все правомочия, предоставленные законом как собственникам имущества. –Голос нотариуса теперь звучал откуда-то издалека, с другой планеты, из иной галактики и чужой вселенной. – До своего совершеннолетия наследники Вахтомова Анна Валерьевна и Зорина Полина Евгеньевна вправе владеть и пользоваться наследственным имуществом в объеме и порядке, установленном действующим законодательством. Я, Сезонов Валерий Игоревич, находясь в здравом уме и ясной памяти, заявляю, что не лишен дееспособности, не страдаю заболеваниями, препятствующими осознать суть подписываемого завещания. Также заявляю, что отсутствуют обстоятельства, когда завещание подписано под влиянием обмана, насилия, угрозы. Содержание статей одна тысяча сто девятнадцатой, одна тысяча сто сорок девятой Гражданского кодекса разъяснены и понятны...

Заключительные положения завещания Власов уже не слушал. Внутри майора всё оборвалось. Распалось на части. Лопнуло. И образовало вокруг себя зияющую пустоту, которая стремительно превращалась в пропасть, шире распахивающую свою бездонность и не давая шансов спастись. Майор потерял дар речи. Даже больше: у него отняли язык, он забыл, как говорить, словно атрофировались голосовые связки. Власов похолодел, будто был застигнут за чем-то сурово наказуемым. Пульс участился.

Не может быть… Это – шутка?

- Юрий. Ты с нами? – Леонтьев, сразу и безошибочно распознав тяжелую тоску в страшном молчании Власова, негромко сказал в его сторону. – Всё, что ты только что слышал, не ошибка. Не розыгрыш, упаси, с таким не шутят. Всё серьезно. Это правда. Не знал никто. Из нас никто.

Шутка… Это не она.

Правда. Скрываемая за семью печатями правда о полковнике, которую, как оказалось, столько лет никто не знал. Никто. Ни начальство, ни подчиненные, ни друзья за стенами министерства. Что особенно страшно: получается, об этом никогда не знала Вера. Тем более это не было известно Евгению.

Секрет, глубоко зарытый на два десятилетия. Который хранили только двое. Который сумели пронести сквозь года и не быть раскрытыми.

Тайна, которой восемнадцать лет. И имя ей – Анна.

- Юрий? – осторожно позвал, почти прошептал Леонтьев.

Власов поднял на него глаза. Глаза потерянного, преданного.

- Я понимаю, ты глубоко шокирован, но надо прийти в себя, – осторожно произнес генерал. – Мы еще не закончили.

Власов не хотел никого видеть, ничего слышать. Он хотел находиться даже не здесь – не в кабинете нотариуса, не в Москве, а где-нибудь на краю мира. Но и там, он был уверен, его найдут и доконают мысли об услышанном.

Когда майор вновь поднял глаза, нотариус уже сидела и выравнивала документы в папке.

- Как… как восприняли это Вера с Женей? – сглотнув, произнес Власов.

- Не берусь сказать, – после недолгого раздумья ответил Леонтьев. – Очень тяжело. На их лицах всё было написано.

- Они хотели что-то оспорить, потребовать какие-то доказательства? – Власов задал вопрос в воздух, но на него с готовностью ответил представитель Вахтомовых:

- Нет. Они ничего не требовали, ничего не предлагали, не выказывали какие-то решения. Просто… эмоционально не справились.

Власов перевел взгляд на мать и дочь. Он не знает, что думает о них. В голове ударил гонг, разогнавший все мысли. Те спрятались, разбежались, забились в углы и осталась одна лишь пустота. Тяжело думать. Тяжело найти какие-то слова, и защиты, и оправдания, себя и Сезонова. Всё так… всё не так, как должно быть, как могло быть, как в итоге вышло... Майор понял, что запутался.

Он сглотнул: горло сухое, шершавое. На секунду прикрыл глаза: нет, он не верит, не верит, что спрашивает об этом. Он спрашивает не о нем. Не о Сезонове. Не о том человеке, которого знал как всегда верного одной женщине. И, как оказалось, не знал совершенно.

«Как, Валерий Игоревич... Как, товарищ полковник… Как так... Я считал тебя правильным… честным… верным одной только женщине... Что, что такого произошло в твоей жизни, твоей судьбе, что ты изменил своей жене?!»

Он посмотрел на женщину, Анжелику. Девушка ее копия. Анна не похожа на Сезонова. Возможно, что-то есть, но он не видит, не приглядывается, не хочет видеть, потому что еще не до конца поверил. Анжелика моложе полковника лет на десять. Мелкие морщинки у губ и глаз, которые, однако, не старят; длинные темные ресницы придают взгляду загадочность; в волосах еще нет седины или она окрашена.

- Вы сейчас замужем? – прокашлявшись спросил Анжелику Власов.

Смотреть на нее было неудобно. Точно он стыдился ее. Точно она была виновата, что изменила жизнь Сезонова, перевернула под таким углом. Но ее нельзя винить, он не имеет права, он еще ничего не знает – ни о ней, ни о ее отношениях с полковником, ни что свело их вместе и что подтолкнуло обоих друг к другу. Искренняя ли симпатия, настоящая ли любовь? Винить ли ее, Анжелику, одну, а Сезонова? Как он мог, как мог!.. Майор не верил, что верный долгу офицер мог быть жестоким предателем своей семьи. Ничего не может быть веского, что могло бы служить оправданием! Точно не для него, не для Власова.

- Да, – кивнула Анжелика. Голос ровный, не тихий и не громкий, не высокий и не низкий. – Когда познакомилась с Валерием, у меня никого не было. В брак со своим нынешним супругом вступила уже после рождения дочери, когда Валерия уже не было рядом.

- Сколько вы были вместе? – глухо спросил Власов, опустив глаза, поводив желваками. Спросил будто не он, не своим голосом.

- Если вы имеете в виду… – Женщину не смутил вопрос, в ее голосе послышалось уточнение.

- Я имею в виду всё то время, когда по любой причине вы виделись, продолжительно или нет.

- Почти пять лет. С осени девяносто девятого до начала весны две тысячи четвертого.

«Что было с тобой, полковник, в это время, что?! Как вышло, как случилось?! И главное – почему?!»

Власов, всё еще глядя в стол, тер рукой подбородок.

- Юрий Витальевич, – вздохнул Леонтьев, обращая на себя внимание майора. Тот хмуро обернулся к нему. – Как ты знаешь, летом девяносто девятого отряд, название которого хорошо тебе известно, во время выполнения очередного задания попал в засаду. Чудом выжил один Сезонов. Он проходил долгую реабилитацию и восстанавливался в клинике в Абхазии несколько месяцев. В это время история отряда завершилась: проект приостановили, засекретили документы, запустили государственные программы и планы защиты и охраны информации, участников проекта и их родственников. Как также знаешь, согласно программным пунктам, в целях безопасности жизни и здоровья Сезонова и его родных, супругу и сына переселили на Урал, а самого уволили из вооруженных сил и спрятали, буквально. Спрятали в Краснодарском крае. В небольшом приморском городе – Геленджике, где он и прожил озвученные Анжеликой годы. Продолжал восстанавливать физическое здоровье, старался не разрушать здоровье психическое, пытался вернуться к жизни после страшной трагедии – потери боевых товарищей и думал и ждал, когда и как вернется на службу. Ему была предоставлена отдельная квартира по одной улице от дома, где в то время жила Анжелика – младшая сестра Кристины Пеговой, боевой подруги Сезонова по отряду.

Власов перевел взгляд на Анжелику. Той показалось, что во взгляде майора стоит вопрос, на который женщина и поспешила ответить:

- Когда Валерия перевезли на квартиру, со мной связались из военного министерства и сказали, даже указали, чтобы я держалась его, Валерия. Помогала проходить реабилитацию, просто была бы нужным ему рядом человеком. Военные, которые говорили со мной и сказали присматривать за ним, решили, что так нам обоим, объединенным общим горем, будет лучше: поддерживать друг друга, учиться не падать духом, бороться с эмоциями при воспоминании о прошлом… Мы с Валерием сдружились, я каждый день приходила к нему на несколько часов, помогала в быту и при выполнении некоторых упражнений. Первые недели его продолжали посещать реабилитологи. Мы много гуляли на свежем воздухе и плавали в море, когда Валерию стало лучше.

- Когда..? – Майор помялся, взглянув на Аню. – То есть, как...

Вопрос никак не хотел ни формулироваться, ни задаваться. Анжелика, увидев его заминку, поняла волнение и без стеснения ответила:

- Был год со дня трагедии. Гибель отряда. Каждый из нас понимал: мы – последнее, что связывает друг друга в память о ребятах, о моей сестре, но в тот день будто отстранились, отдалились. И переживали свой траур по отдельности, каждый по своему. Под вечер на меня сильно надавили эмоции, как никогда за год со дня потери сестры. Валерий решил поддержать меня, утешал. Я ответила ему тем же. Тогда же мы заговорили, о чем никогда бы не посмели, особенно я с ним. Это держало меня от него на дистанции – я знала, что он женат. И я ценила и уважала его семейную жизнь.

Власов тяжело вздохнул и дотронулся до лба, запустил руки в волосы, нагнув голову. На душу из ниоткуда рухнул бетонный блок. Дышать стало тяжелее. Думать тоже.

- О чем вы тогда говорили?

- Я заговорила о счастье. О своей семье. Себе. Сестре. Как мы радовались жизни. Как были счастливы. Как с потерей сестры я будто потеряла часть своей жизни – той, которая была связана с Кристиной. А Валерий… Он был готов осчастливить меня, вернуть мне счастье, любым способом. Я вдруг тогда сказала, что была бы счастлива, если у меня появится ребенок. Мне правда хотелось малыша, я мечтала о нем, но в то время еще не встретила своего мужчину, которого была бы готова видеть отцом ребенка. – Анжелика тронула руку дочери и сжала ее. – Валерий понял мои слова буквально. После я еще долго чувствовала себя паршиво, готова была провалиться сквозь землю. Я совсем не была уверена, что забеременею. Слишком поздно стала винить себя: что не отказалась, вовремя не остановилась, хотя тогда и думала о его жене, о том, как своими действиями он поступает по отношению к ней. Я ему нравилась. Он мне тоже. Но как друг, товарищ. Об этом уже непросто судить, особенно сейчас. Спустя столько лет. Когда всё изменилось. И время, и люди. И отношения.

«В благодарность за то, что, окруженный заботой, остался жив, ты, товарищ полковник, подарил сестре своей боевой подруги ребенка. Поступок, конечно… Поступок… Страшно неоднозначный. Я бы даже сказал, чудовищный… Как ты потом в глаза Вере смотрел? Сыну? Думается, легко. Легко… Поскольку прошло столько лет – и никто, ни разу, никак. Лишь ты один запечатал всё настолько глубоко, что даже сам не подозревал, не ожидал, что можешь так далеко прятать свои тайны. Так завраться. Так опуститься.»

- А потом? Когда он уехал в Москву и все последующие годы?

- Когда Валерий узнал о моей беременности, сказал, чтобы в свидетельстве о рождении я его записала как отца в соответствующей графе, но фамилию дала свою – Пегова. В то же время он серьезно боялся, что его имя станет фигурировать в документах в связи с рождением Ани, что новость дойдет до ведомства и руководителей программы защиты. Но никто и правда каким-то чудом не узнал: Валерий не делал отметку в паспорте, а запросы в отдел ЗАГС Геленджика не направляли. Валерий на словах заявил, что будет помогать мне и Ане, когда родится. Он сдержал слово. Когда Аня появилась на свет, мы продолжили жить раздельно. Не съезжались, чтобы не наводить подозрения. Но продолжали видеться и проводить время вместе. Валерий мне помогал. Потом, когда уехал, все эти годы, почти пятнадцать лет, периодически перечислял нам деньги. Приезжал довольно редко, раз в год или реже. Основное общение велось по телефону: смс или аудиозвонок. Вскоре после отъезда Валерия я познакомилась с молодым человеком, Георгием. Мы стали встречаться. Я рассказала ему о Валерии как хорошем человеке и заботливом отце, но долг и служба в спецподразделении не позволили ему быть со мной и Аней вместе. Георгия не оттолкнул мой рассказ, он не отозвался о Валерии плохо, он ладил с Аней и некоторое время спустя сделал мне предложение. Я взяла фамилию мужа, в свидетельстве о рождении Ани мы поменяли ее фамилию, оставив отчество Валерия. Когда дочь получала паспорт, фамилия также осталась от Георгия, а отчество от биологического отца. Валерий и Георгий были знакомы.

- Как ты обращалась к Валерию и Георгию, когда оба были рядом с тобой, если были такие дни? Прости, что сразу на «ты», – Власов посмотрел на девушку.

- Так и говорила: «папа Валера» и «папа Гера». – Девушка забавно картавила. – Иногда могла «папу Геру» просто «Герой» звать, он и сейчас не обижается. Если Валерий был один, так и звала – «папа».

Власов молчал, облокотившись о стол, прятал лицо в ладонях. Он хотел думать, мыслить холодно, рассуждать логически, но не выходило, не получалось! Его штормило и кидало, он не мог, не смог стоически вынести эту информацию о Сезонове, он слаб перед ней. Она обрушилась лавиной и погребла с головой, затушила сознание, настигла внезапно.

Нет, всего этого он не слышал. Это был не он. Не он сейчас сидит здесь и переживает эти мучительные минуты, глотает последний воздух здравомыслия, поскольку весь кабинет заполнен ядовитым газом, погружающим мысли в сумрак, делающим тело безвольным.

Молчание. Почему все молчат, куда смотрят? На него? Всем нечего сказать, он ничего не может задать. Точно все здесь из-за него. Будто он, майор, задает темп и настроение встречи, а вокруг ждут его реакции и слов, чтобы следовать далее – к чему? Что заготовлено для него в следующий миг, когда он произнесет хоть слово?

Он ничего не хотел. Хотел всё забыть, никого не видеть. Хотел вернуть себе веру в того Сезонова, которого знал больше десяти лет до этого часа. Но уже не получится, никогда не получится… Полковник уже не тот, стал не тем, вернее, он и никогда не был таким, каким майор его знал – это была маска.

«Обман? Вранье? Мастерская недоговорка? Предательство? Всё вместе!»

- Товарищ генерал-майор, разрешите выйти, – поднимаясь из-за стола, бросил Власов и, не глядя ни на кого, шагнул к двери.

- Майор Власов! – прогремел на весь кабинет голос Леонтьева.

Власов застыл напрягшись. Молча развернулся на каблуках лицом к знаменскому командиру.

- Мы еще не закончили. Разрешения покинуть кабинет не дано. Приказа завершить разговор и удалиться тебе не было, – холодно отчеканил Леонтьев и тыкал указательным пальцем в стол, острым взглядом впиваясь в майора. – Не веди себя как мальчишка. Недостойно российского офицера. На глаза у гражданских лиц. Сядь.

Сохраняя выдержку, Власов вернулся к столу, без эмоций взглянув на Вахтомовых, их представителя и нотариуса. Лицо майора пылало.

Потом у него тряслись руки, а завтрак хотел выплеснуться обратно по пищеводу, когда он уже стоял во внутреннем дворе знаменского дома и курил, не зная, куда деть взгляд. Не зная, как надышаться воздухом, которого вдруг перестало хватать, как унять жар в легких – и как простить Сезонова. Или хотя бы попытаться понять мотивы. Нет, сейчас он не в состоянии помыслить ничего из возможного.

Нужно, необходимо, наверное, да, увидеться с Верой Николаевной и Евгением. Спросить, как они, что. Может, втроем, вместе им удастся как-нибудь… «Как-нибудь» что? Пережить эту новость? Не дать трагедии, которая ворвалась в их жизни, разрастись еще больше после узнанного?

Он не может обсудить это ни с кем из других знаменских, кроме Леонтьева. Ни слова сказать, ни звука выдавить при Ксюне. Ни выговорить наболевшее агентам, вообще никому из «Центра». Только он, Женя и Вера Николаевна – оказавшиеся лицом к лицу с этой сокрушительной правдой, которая теперь стала частью их жизни.

Надо разобраться. Надо помочь разобраться всем и во всём. Но сперва прийти в себя. Дурной ум телу не помощник. Надо прийти в себя и как можно скорее.

Им всё равно придется встретиться еще раз, от этого не уйти, не получится, это обязательный пункт предстоящих событий: Вахтомовым, Вере и Жене придется увидеться – обсудить претензии на наследственные права, если и какие будут; получить у нотариуса свидетельства о наследстве…

Господи, как всё нелепо, не так, не вовремя, не!.. Неожиданно. Невозможно. Власов нервно провел по ежику волос, выдыхая сигаретный дым. Он правда хочет помочь, обеим сторонам. Чтобы всё было так, как в последнем слове полковника. Но одновременно и так, чтобы мирно разошлись, Вахтомовы и Сезоновы, оставшись каждый при своем законном.

Они не могут быть обманщицами, эти дочь и мать? О них же ничего не известно. Вдруг за годы у Анжелики отношение к Сезонову на деле изменилось? Сказанные в кабинете нотариуса слова не свидетельствуют о благих намерениях или искреннем, доброжелательном расположении. Вдруг сейчас родственницы вместе со своим представителем разрабатывают план действий, как отсудить доли наследства, причитающиеся Вере, Жене и Полине? Тут Власова на миг коротнуло: сейчас он думает, что Анна Вахтомова – дочь Сезонова – может оспорить объем наследственных прав, а он, Власов, не хочет, чтобы ей, как и ее матери, не досталось больше положенного по завещанию. Дочь Сезонова. Майор не мог привыкнуть – возможно, не хотел привыкать к этому словосочетанию, потому не получалось думать о девушке как о ребенке своего друга и командира.

Он запутался и не распутывается последние пару часов.

Тяжелые дни.

Вера

Это были тяжелые дни и часы. Тяжелейшие в ее жизни. Возможно, хуже тех, когда она хоронила родителей.

Она забылась, она забыла, ее забыли. Всё друг за другом, чередом, по порядку и как во сне, страшном, чудовищном сне. Нет, не в сновидении. А в каком-то ином мире – или даже не мире, а в какой-то неизвестной, не узнанной системе координат, куда ее кто-то переместил после… после его... ухода. Она шагнула туда одна, но из нее же могла оглядываться, смотреть на знакомую ей систему: там остались Женя, Лида и Полиночка, Юра Власов, другие сослуживцы Валерия, ее собственные друзья.

Объявление о смерти. Пустота. Подготовка к похоронам. Пустота. Поиск, сбор документов на льготы и положенные выплаты, открытие наследственного дела. Пустота.

Она помнила и не помнила. Она старалась быть сильной, она была такой – внешне, для других. Внутри у нее всё разрушилось.

Это так тяжело. Это всегда тяжело. Терять. И знать, что это навсегда.

Ей хотелось всё – и не хотелось ничего. Ни слышать, ни смотреть. Ни говорить, ни дышать. Даже не чувствовать: ни осязаемых воспоминаний, застывших во льдах памяти; ни рук сына, сжимавших ее ладони. И всё же сердце грел его ушедший образ – и мучил одновременно. Она его лишилась, лишилась навсегда – и навсегда оставила в себе, рядом.

Она не могла с ним встретиться. Ни при каких обстоятельствах. Никак! Однако мир повернулся, столкнув с ним, направив к нему. Они же из разных городов. Жили разными интересами и профессиями. У них даже не было общих друзей, они не ходили одними и теми же дорогами. И всё же… Всё же началось с другого человека, который тогда был ей небезразличен.

Он москвич. А она родилась в Великом Новгороде. Кто-то из родственников в Луге, другие в Тихвине. Южнее Валдая до своего совершеннолетия она не выезжала. Как оказалась в Москве? Только когда сдавала вступительные испытания после десятилетки. Отец и мать стояли на своем: где родился, там и пригодился – в Новгороде свои, достаточные для профессионального будущего высшие школы, чтобы выучиться и работать на хорошей должности, быть нужной на своей земле. Нет, ее тянуло в Москву. Она клятвенно обещала: закончу учебу в столице – вернусь домой. Но в итоге в столице и осталась. Не сразу, правда.

Выпустилась из общеобразовательной школы, на поезде добралась до Москвы, сняла комнату в общежитии у Волокамского шоссе. На экзамены, которые проходили в несколько дней, приходилось ездить долго, с тремя пересадками, тратя по полтора часа в одну только сторону. Поступала только в один вуз. Ей даже не приходило в голову, что если провалит экзамены, пропустит год и придется ждать нового лета, новой приемной кампании. Она была уверена, что поступит, что пройдет на бюджет.

Она поступила, чем невероятно обрадовала родителей. Переселилась в университетское общежитие в Савёловском районе. Быстро сдружилась с соседками по комнате и парнями рядом, через стенку. Отличница и активистка, победитель внутриуниверситетских соревнований – почти как в фильме Гайдая. Незаметно пролетел год, на «отлично» пройдена практика, начался и так же быстро прошел второй курс. Успешно сданы очередные летние экзамены. А потом всё перечеркнула авария.

Родители тотчас же выехали в Москву и каждый день были у нее в больничной палате. Они временно сняли какую-то крохотную комнату в трешке совсем рядом с больницей, где она лежала. Произошедшее изменило ее. Она понимала сама, это видели и родители, но ничего не могли поделать. Когда ей стало лучше, когда ее выписали, отец вернулся в Новгород, а мать осталась. Обе продолжали жить в снятой комнате: мать не отпустила ее в общежитие – тут под присмотром, в материнской заботе и любви будет находиться и восстанавливаться, под приглядом.

Оставшиеся летние дни прошли насмарку. Выйти в университет она не смогла. Не было сил, уверенности, смысла. Она потеряла себя, потерялась в себе. Забрала документы. Мать ничего не сказала. Видимо, вошла в положение, не оставляя надежду, что к следующему году всё изменится – и к лучшему.

Из Москвы они уехали. Она оставила в столице друзей и надежды.

Как прошли зима и весна, она не помнила. Кажется, как-то однообразно, хоть в этот период перед ее лицом мелькали разные люди и происходили неодинаковые события. От внешнего мира она, только и помнится, ушла в книги: готовилась к поступлению, читала, зубрила, вникала. Специальность для нее новая, ранее не интересующая. Просто резко захотелось изменить свой будущий путь. Пусть будет по-другому. Она не станет никого винить, если не получится, если всё окажется ложным. В новое лето она держала экзамены в городской университет. Прошла. Не на бюджет, но родители поддержали ее материально, оплачивая обучения до самого последнего курса.

В новом месте, в своем родном городе она не расцвела. Да, она нашла новых друзей, но их было немного. Да, она оставалась отличницей, но теперь зарабатывала баллы не благодаря активным ответам на вопросы преподавателей во время лекционных и семинарских занятий, а получая высшую оценку за письменный развернутый ответ на лабораторных работах и практиках. О спорте, физических нагрузках пришлось забыть: у нее было освобождение на весь период обучения. Врачами разрешались только плавание и утренняя зарядка, щадящая легкая оздоровительная гимнастика.

На последнем курсе практика длилась почти три месяца. Так вышло, что каждое утро часть пути с первого дня наступления практики она шла с одним и тем же молодым человеком, постоянно, каждый раз: в одно и то же время они сталкивались на пешеходном переходе у светофора, преодолевали три квартала, далее она продолжала путь по прямой, а он сворачивал вправо. Видимо, оба выходили из дома в одно и то же время и оказывались в одной и той же точке пространства также вместе. Она заметила именно его, на него обратила внимание, ни на кого более. Удивительно! Оба однажды друг другу улыбнулись, а на шестой день незнакомец первый с ней заговорил – бойкий парень, едва заметно прихрамывающий на одну ногу. Очень скоро они общались как хорошие приятели, искренне интересуясь друг другом, увлечениями и жизнью каждого. Молодого человека звали Никитой, здесь в командировке на месяц от завода из столицы. Несколько недель назад он ехал на мотоцикле и не вписался в поворот, повредил ногу при падении, потому до сих пор прихрамывает. Никита хотел бы видеться с ней до того, как уедет. Смеясь, она ответила, что будет ходить по утрам всё той же дорогой. Вечерами ей было некогда думать о Никите: садилась за очередной дневной отчет по практике, который после трудового дня отнимал оставшиеся силы.

Однажды, ступив с лестничного крыльца на тротуар, она замерла от неожиданности, пораженно глядя на Никиту, державшего в одной руке букетик гвоздик, а в другой – обернутое серебристой фольгой эскимо. Время до глубокого вечера они провели вместе: гуляли по парку, катались на аттракционах и речном трамвайчике по Волхову. Никита проводил ее до подъезда и сообщил, что завтра уже уезжает. Однако он был бы рад продолжить общение с такой удивительной девушкой. Поэтому они обменялись адресами. За ним забронировано койко-место в рабочем общежитии при заводе металлоконструкций, потому телефон общий, один на всё общежитие.

После каждого утреннего расставания с Никитой на перекрестке она понимала, что, кажется, влюблена. Скромным парня не назовешь, но он и ни хвастлив, ни горделив. Он не требовал от нее чего-то серьезного, не давил, не навязывал сам – точно чувствовал, что́ она хочет или не хочет; был таким чутким, что угадывал ее мысли и желания. Настоящий друг, хороший товарищ.

Он уехал. Она устроилась работать в то самое место, где проходила практику. Она дала Никите какое-то время, чтобы он вновь привык к Москве, заново влился на производство, потому и не спешила сразу звонить по данному им номеру. За две недели от него она тоже не получила хоть какой-то весточки. Когда пошла третья неделя, она набрала цифры телефонного номера и ждала долгих четыре гудка, когда кто-то возьмет трубку. Она помнила, что Никита живет в общежитии, ответить на звонок может только дежурный, охранник. Она уже хотела положить трубку на рычаг, как на том конце трубку сняли и ответил мужской голос. Спокойный, уверенный, низковатый, приятный. Наверное, человек молодой, ровесник Никиты.

- Алло, слушаю? Общежитие номер три.

Она тут же вернула трубку к уху.

- А... алло, здравствуйте, можно Никиту? Савченко.

Она назвала номер его комнаты.

- Подождите немного, минуту.

Голос в трубке исчез. Казалось, будто где-то там, на другом конце играет радио. Кто-то, кажется, засмеялся – похоже на смех. В трубке зашуршало и голос собеседника ответил:

- Он вышел. Не могу сказать, когда вернется. Что-то ему передать?

- Да. Передайте, что звонила Вера. Из Новгорода. Он поймет.

- Хорошо.

- Спасибо. До свидания.

Это был тот первый раз, когда она нашла его, Валерия, голос приятным и сразу подумала, что и внешность его потому должна быть красивой – с таким-то тембром. Но тогда она еще даже не знала, что это был он – тот, с кем в дальнейшем свяжет жизнь, сплетет свою и его нить судьбы. Через секунду она уже думала о Никите.

На следующий день мама сказала, что по телефону звонил какой-то молодой человек и спрашивал ее, Веру, в то время когда она была на работе. Она тут же перезвонила, но в трубке прозвучали частые гудки: линия была занята. Через три дня мама опять подняла трубку, ответив на раздавшийся в квартире звонок, и это опять звонил Никита, и он опять не застал Веру. И Вера, перезванивая, опять не застала его. Но снова услышала незнакомца.

- Алло?

- Здравствуйте, а Никиту Савченко можно?

- Это снова вы, Вера, кажется?

- Да. Вы меня запомнили?

- Запомнил. Подождите, узна́ю.

Голос в трубке пропал и вновь появился через пару минут:

- Савченко опять нет. Вышел.

- Ясно. Ладно, спасибо.

- Ему передать, что вы звонили?

- Да, если вам не трудно. Простите.

- Да за что уж.

- Я Никите, наверно, лучше напишу. Вы ему это тоже передайте.

- Понял. Хорошо.

- Спасибо. Всего доброго.

- До свидания, Вера.

Едва положив трубку, она тут же села писать письмо. На следующий день перед работой зашла на почту и отправила. За неделю в их квартире не раздалось ни одного звонка от Никиты. И она не звонила в общежитие. Надеялась на письмо. Что оно до него дойдет. И что он ответит.

Вот ей наконец-то попал в руки почтовый конверт. Никита. Он исписал пять тетрадных листов в линейку с обеих сторон убористым почерком: описывал свою столичную жизнь, рабочие будни и настоятельно приглашал в Москву.

Она приехала в столицу на три дня только в конце марта. До этого были сплошные почтовые письма. Она приехала в обед и заселилась в дешевую гостиницу. Условились, что она будет ожидать его у проходной завода, на улице в конце рабочего дня. День тогда был пасмурный, но теплый. Она пришла ровно к концу смены. Спустя считанные минуты за ворота вышли первые рабочие. Кто-то спешил к остановке, поглядывая на наручные часы. Кто-то свернул вдоль забора по тротуару. Кто-то скорее направился к автостоянке. Люди прибывали. Некоторые мужчины задерживались у ворот и закуривали, обмениваясь итогами рабочего дня. Среди десятков людей она искала глазами Никиту, уверенная, что не пропустит его и увидит первой.

В сторону от других курильщиков отошел молодой человек, чиркая спичкой. Она стояла метрах в пяти от него, глядя на ворота. Но на секунду отвела глаза, из любопытства взглянув на этого отделившегося. В ту же секунду и он поднял глаза на нее. Их взгляды встретились, они тут же их опустили. Никиты еще не было.

Курильщики расходились. Вышедший среди последних рабочий ускорил шаг, оправив ремень сумки через плечо, проходя мимо одинокого молодого человека, и задел его локтем, буркнув извинение, даже не взглянув в лицо, следуя дальше. Тот же, быстро выдохнув сигаретный дым, окликнул спешно удалявшегося:

- Рокотов! Паня, ну!

Она встрепенулась. Она узнала его – этот голос, хотя прошли уже месяцы, как она слышала его в последний раз. Голос того незнакомца, который дважды ответил ей по телефону, когда она звонила в общежитие и не попадала на Никиту, а просила его передать слова. Словно зачарованная она смотрела на молодого мужчину во все глаза, не желая пропустить ни одного его движения. Она не вслушивалась в произносимые им слова, только слушала голос. А он махнул ладонью обернувшемуся суетливому мужчине, улыбнувшись с зажатой в губах сигаретой. Протянул руку и дружественно хлопнул его протянутую навстречу ладонь. Кивнул подбородком, что-то спросив, а услышав ответ, хохотнул, вынимая сигарету изо рта. Что-то ответил, махнул рукой еще раз, отпуская приятеля.

Выходит, он и Никита работают на одном заводе, может даже, в одном цехе? Как получилось, что он отвечал на общий телефон в общежитии, что за дежурство? У него приятная внешность. Не такая, какой она себе представляла, но можно обратить внимание. Высокий широкий лоб, темные, чуть вьющиеся волосы и необычные, зачаровывающие своей странностью глаза. В них, темно-карих, будто не виден зрачок. Не отталкивает, не пугает, но привлекает: такой необычный взгляд.

- Девушка, вам помочь чем-то? – услышала она его голос и не сразу поняла, что он, незнакомец из телефонной трубки, обращается именно к ней. Она смутилась, но шагнула к нему. Он смотрел внимательно добродушно, без любопытства, с готовностью помочь. Его взгляд преобразился: теперь, когда он развернул лицо, свет вышедшего из-за туч робкого солнца пал под иным углом, и теперь взгляд светился густым золотисто-медовым отливом. Куда исчез глубокий карий? Точно испарился, как его и не было никогда.

- Простите, что так… внимательно смотрела на вас, – сказала она, улыбаясь, не веря в такое совпадение: что их с незнакомцем-собеседником встреча состоялась и состоялась именно при таких обстоятельствах.

- Да ничего! Задумались, наверно, о чем-то своем. А мы с вами где-то?.. – начал незнакомец, но тут же сам себя оборвал: – Ваш голос, знакомый. Вы Вера! Звонили пару раз этому, как его, Савченко, кажется, да?

- Да, это я. Вы меня запомнили? Столько времени уже прошло.

- На память я еще не жалуюсь. Меня Валерий зовут.

Он бросил окурок под ноги, примяв его ботинком, и, представившись, по-товарищески пожал ей ладонь.

- Приятно увидеть вас, – улыбнулась она, задержав в своей руке его широкую и крепкую ладонь.

- Да, мне тоже неожиданно вас встретить! Очень рад. Значит, приехали к нему, собрались?

- Да, сумела выбраться.

- Здорово.

- А вы вместе в одном общежитии? Раз вы на телефон отвечаете…

- Нет, по совпадению вышло, что когда вы звонили, я на посту дежурил. Я замкоменданта на общественных, так скажем, началах. Несколько часов в неделю на телефоне сижу помимо рабочих суток здесь, на заводе. У меня квартира, я не общажник.

- Понятно. А вы с Никитой знакомы?

- Нет. Я, честно, даже и не знаю, как он выглядит. Просто теперь от вас знаю номер его комнаты. За время моего дежурства столько людей проходит туда-сюда в течение суток, я ведь не знаю, кто есть кто конкретно, пока не представятся. Фиксирую только посетителей и кто ключи берет и сдает. Савченко не помню в числе последних. Мы и не на одной площадке работаем. Он у станка, наверное, стоит, я же своих знаю в лицо в своем закутке.

- Где, если не секрет?

- Отдел ремонта и модернизации. А вы, тоже если не секрет, где-то работаете, у́читесь?

Она ответила – четыре короткие фразы.

- Что ж, было приятно увидеться с вами, Вера. Удачи вам. Хорошо провести время в Москве!

Валерий протянул ей ладонь, она еще раз ее пожала. Оба улыбнулись друг другу, он слегка кивнул на прощание и развернулся, быстро шагая вдоль забора и не оборачиваясь. А она смотрела ему вслед и понимала, с грустью понимала, что больше его никогда не увидит. Неожиданно позади раздался радостный и любимый голос, разметав тоску, и не успела она что-либо ответить, даже обернуться, как уже была поднята в воздух, ее кружили и к ней прижимались, а она повизгивала от радости. Никита наконец поставил ее на землю, притянул к себе и поцеловал, так по-новому, не по-дружески: как любимую. Ей было приятно, она была счастлива и не уступила место даже капле сомнения. Она посмотрела Никите в глаза и обняла его. Взявшись за руки, они ушли к автобусной остановке.

Он показал ей Москву, угостил самыми вкусными блюдами в кафе, а потом закусками на уличной веранде. Они бесцельно прыгали с одной ветки метро на другую, выходя на каждой станции и осматривая скульптуры и мозаики. В ЦДМ она точно окунулась в детство. Долго не хотела уходить с Красной площади. Она вспоминала ту Москву, которую помнила годами ранее, когда обучалась в столичном университете, и точно переоткрывала заново.

Намеки Никиты быстро стали прозрачнее и яснее. Губы требовательнее, а ладони настойчивее. Она отстранялась мягко, превращая всё в шутку, чтобы он не обижался. Она не знала, как рассказать ему об аварии. О своей личной трагедии. Не готова была к объяснениям. Вдруг он хочет от нее детей? Она не сможет их ему дать. Только отдаться ему и то не знает, получится ли, что́ будет чувствовать.

Расстались они, словно и не было никаких подтекстов со стороны Никиты, ни ясных, ни скрытых. Но на ее душе осталась горечь. Она вспомнила Валерия. Внимательно и осторожно, заботливо нарисовала его образ в своей памяти, а потом любовалась им в своих мыслях. Одернула себя: не считается ли это изменой ее близкой, тесной дружбе с Никитой? Но Валерий в какой-то мере тоже знакомый. Да, не близкий, но и не далекий: они целых три раза беседовали, один раз даже вживую. Всё-таки он приятный человек.

Опять почтовые письма; появились, наконец, и регулярные телефонные звонки. Опять приглашения в гости: он звал ее в столицу, она его в Новгород. О Никите знают родители, просят дочь познакомить с ним, когда он приедет. Пока они видят его только на фотокарточке, привезенной из Москвы: их дочь и Никита вдвоем на фоне московского Кремля и мавзолея.

Вдруг он всё реже отвечает на письма, меньше пишет текста. Скудно и скучно, будто бы нехотя. Почти уже не звонит ей на квартиру, будто выдумывая какие-то слабые отговорки, которые кажутся смущенными и только заставляют что-то заподозрить. Тогда звонит она и вдруг каждый раз ловит себя – зачарованно, в волнении верит, что ей ответит Валерий. На том конце слышится новый мужской голос – не Валерия. Она просит передать: Никите Савченко звонила Вера из Новгорода. Обещают передать. Она спрашивает, не известно ли, почему он много раз уже не перезванивает ей. Понятия не имеют и каким-то не особо доверчивым тоном заверяют, что передают ее слова, видят его и в комнате, и на заводе.

Что с ним происходит? Поехать в Москву, поговорить с глазу на глаз? Нет, дурость, глупость, ребячество, как девчонка! Как жена декабриста! Но я и не жена даже. И он не осужденный. По сути мы еще никто друг другу, просто встречаемся, штампа в паспорте даже нет... А хочется. Хочется уже счастливой жизни. Не в одиночку, не так вот, несерьезно. Хочется, чтобы рядом был мужчина, которого можно называть мужем. И он будет только твой и ничей больше.

Не зная, на что рассчитывает, она едет в Москву и за две минуты до конца смены подходит к заводским воротам. Сейчас осень, промозгло, сыро, в грязных лужах плавают опавшие листья. Ждет долго, до последнего рабочего, вышедшего за ворота. Никита не появился. Может, она его не заметила? Нет, не могла не заметить знакомые до боли черты. А может, он заболел, поэтому его и не было? Возможно... А был ли сегодня Валерий? Она его не приметила, даже если и был. А он не увидел ее, потому что не знал, не мог знать – откуда? – что она в Москве, здесь, вновь у проходной.

Ехать по адресу общежития? Да.

Она никогда не была в том районе, поэтому спросила дорогу. Оказавшись у входа в растянутую по длине пятиэтажку, спохватилась, что не имеет пропуска. Может, удастся убедить кого-то позвать Никиту спуститься к ней, если он в общежитии? А вдруг… вдруг на входе дежурит Валерий? А вдруг нет? Всё же решив не заходить внутрь и не проверять свою догадку – «Ну и пусть, пусть я с Валерием не увижусь, даже если он там. В конце концов я приехала к Никите. Валерий здесь ни при чем. Он очень шапочный знакомый и какая-то глупость думать, что он был рад видеть меня вновь. Тем более, давно мог забыть.», – она смело подошла к трем молодым людям, стоявшим у перевернутой вверх дном старой и дырявой, железной бочки. Разложив на ней добротную горсть семечек, они отправляли их в рот, лузгая, и отчего-то посматривали вверх на одно из окон, хмыкая и перешептываясь.

- Здравствуйте, извините, можно вас попросить?

- Смотря что! – хохотнул один молодой человек, пробежав по ней взглядом от макушки до пят. Она не боялась эту троицу – не посмеют приставать к ней, когда на улице много народа. А если и попытаются, она закричит, привлекая внимание.

- Вы здесь живете? – Она кивнула на общежитие.

- Ну да, там. Все трое.

- А может, вы знакомы с Никитой Савченко?

Троица переглянулась, перед этим дружно моргнув в сторону одного из верхних окон.

- Допустим, – нетвердо произнес один.

Ей показалось, они напряжены. Точно пугаются ее, пытаются что-то скрыть и именно от нее, даже ведь не зная, кто перед ними – видят-то впервые.

- А он сейчас в общежитии? – Она повернула голову в сторону входа в здание.

- А… а вообще что ему передать-то? – промямлил третий парень.

- Если он там, не могли бы вы его найти и позвать спуститься, ко мне? Или, может, кто-то из вас проведет меня к нему? Мне поговорить с ним надо, очень.

- Он, он здесь, да, но, но подойти… не сможет, – выдавил первый.

- Вы, случайно, не Вера из Новгорода? – вдруг сдавленно спросил третий. Второй дал ему подзатыльник.

В ее голове щелкнуло. Эта троица может быть соседями Никиты по комнате. И они зачем-то молчат о нем, точно зная, где он в общежитии. Но что случилось?

Ответ нашелся тут же. Входные двери в общежитие открылись, и на площадку под навесом вышел Никита, положив руку на талию какой-то полнотелой девицы с осветленными волосами. Троица замерла, будто застыла во времени и подавилась воздухом. Мир вокруг начал трещать и рушиться.

Вот куда они смотрели. На окно комнаты, где Никита и эта!.. с этой!..

Никита не смотрел в их сторону, а развернул девицу к себе и поцеловал на прощание. Махнул ей вслед ладонью, изобразил пальцами, что набирает ее номер на стационарном телефоне и с одухотворенной улыбкой развернулся. И врос в землю, встретив тяжелый взгляд Веры. Улыбка тотчас сошла с губ, щеки побледнели, нижняя губа дрогнула.

Она ничего не видела и не слышала. Просто развернулась и шла, шла, шла… Очнулась уже в снятом гостевом номере. И зарыдала, упав на кровать.

В каком-то трансе вернулась в Новгород. Со стороны казалось, точно по городу следует привидение: она была бледна, осунулась, пустой взгляд смотрел в никуда. Войдя в квартиру, она не раздеваясь опустилась на кровать и безмолвно лежала лицом кверху несколько часов до возвращения отца. Тот изумился, застав дочь дома, ведь та должна была вернуться лишь через два дня, но увидев ее скорбное, заостренное сумраком комнаты лицо понял, что случилось несчастье, и бросился ее обнимать и утешать, тщетно пытаясь узнать причины настроения и возвращения домой. Она не реагировала на его голос и только периодически прикрывала и вновь открывала веки. Спустя полчаса пришла мать. Когда та села возле дочери на кровать и провела по волосам, Вера зажмурилась и дала волю тихим слезам, обхватывая руки матери, зарывая в ее удлиненной кофте лицо… Проснулась она ближе к полудню: плакала в руки родителей весь вечер, засыпала тяжело.

Надо жить дальше. Даже после такого низкого и жестокого предательства. Она не даст Никите второй шанс. То, что он сделал, слишком подло. Она не заслуживает к себе такого отношения. От него не было телефонных звонков, но пришло одно письмо с извинениями: длинное, пронизанное самобичеванием. Сперва она даже не хотела на него отвечать, даже за прочтение села лишь дни спустя, но после решила дать ответ: последнее короткое прощальное письмо, ставившее все точки над «i»....Прощай раз и навсегда, не пиши мне и не звони. После всего, что я наблюдала, я не могу быть с тобой...

Идут недели, пролетают месяцы. Никита забыт. Несколько раз вспоминался Валерий – коротким мгновением, с печальной и вместе с тем теплой грустью.

Неожиданно ее вызывают в директорский кабинет. Руководство объявляет: в столице освободилось место в филиале учреждения и ее порекомендовали как отличного сотрудника, способного справиться с поставленными задачами, верно распределить ресурсы. Московское руководство, ознакомившись с присланным на нее личным делом, согласно взять ее и предоставить карьерный рост. Родители, годами ранее твердившие о ценности человека на своей земле, теперь, гордые за дочь, напутственно провожают ее на поезд до столицы.

Вот и снова Москва. Как ни уезжала от нее, всё равно вернулась, всё равно Москва притянула. Приличное, недавно обновленное общежитие и отдельная комната в нем, хоть и небольшая, но всё же. На общественном транспорте до работы семь остановок без пересадок. Новая обстановка, новые коллеги, но знакомые обязанности. И город новый, и работа новая, но всё такое знакомое, известное. Жизнь продолжается.

Удивительная встреча произошла в начале лета. Она едет на автобусе в общежитие – возвращается с работы. Все сидячие места в салоне заняты, в единственном проходе между креслами плечами друг к другу жмутся пассажиры. На дальней площадке салона людей немного, она стоит там, прислонившись спиной к поручню у окна, лицом к двери. Взгляд опущен на еженедельный познавательный журнал, который она держит в руках и читает. Очередная остановка, кто-то вышел, другие зашли. Кто-то остановился справа, она даже не подняла голову – зачем; кому интересно смотреть в усталые лица горожан после очередного трудового дня? Но вдруг, когда автобус уже отъехал, голос справа негромко назвал ее имя:

- Вера? Здравствуйте.

Она машинально поднимает лицо в сторону голоса. Вдруг зовут не ее, другую Веру? Но человек устроен так, что, услышав свое имя, всё равно обернется, даже не зная, его ли окликнули или совсем другого, кого зовут так же.

Обратились действительно к ней. На нее смотрели улыбчивые темно-карие глаза, подкрашенные медовым золотом. Валерий.

Она не могла поверить. Думала, ей кажется, снится – она с головой погрузилась в чтение журнальной статьи, замечталась и, где-то на краю сознания думая о Валерии, увидела его в другом человеке. Но нет. Проходят секунды, Валерий продолжает улыбаться и смотреть на нее, его лицо не пропадает. Наконец она осознаёт, что всё это правда. Она улыбается шире его, опускает журнал.

- Валерий? Правда вы?

- Вам не кажется. Так же, как и мне, – посмеиваясь отвечает он.

- Как неожиданно! Рада вас видеть!

- Да, я тоже. Вы давно в Москве?

- Переехала в прошлом году. Предложили здесь работу. Осталась. Живу в общежитии от своего предприятия. Комната отдельная, своя, небольшая, но мне комфортно.

- Отлично, здорово, рад за вас! Как ваш молодой человек?

Она отвела взгляд в окно. Он успел увидеть, как изменилось ее лицо.

- Простите, если я что-то не то спросил...

- Нет, всё нормально, не извиняйтесь. Просто… Мы расстались.

Он помолчал, но не долго, а затем спросил:

- Вы домой? После работы?

- Да. – Она ответила охотно, радуясь смене темы для разговора, пусть даже про работу. – Мне еще три остановки.

- Ясно. А я от родителей еду, навещал их перед отъездом. Завтра в Ленинград отбываю.

- Командировка?

- Нет. Ну... почти. Я… некоторое время уже не на заводе.

- О, да вы что.

Вместо, казалось бы, пояснений, почему ушел с завода, или перехода на другую тему, он с надеждой в голосе вдруг спросил:

- Вера, если я прямо сейчас приглашу вас на ужин, в кафе, если вы, конечно, не устали и у вас нет других дел, вы согласитесь?

Она думала недолго, секунды две. Но в эти две секунды в ее мыслях пронесся вихрь сплетенных эмоций: и сомнение, и надежда, и робость, и счастье, и грусть. Да, она устала. Но когда еще сможет увидеть Валерия, не зная ни его телефон, ни где он живет, когда сможет поговорить с ним еще?

Они вышли на следующей остановке. В кафе было почти свободно, они заняли столик у окна, выходящего на шумный перекресток и площадь с монументом. Провели вместе почти два часа. За это короткое время она, кажется, узнала о Валерии больше, чем о Никите за те месяцы, когда с ним общалась. Валерий был прекрасным собеседником и вежливым слушателем; искренне любопытствовал и уточнял, если сомневался в правильности понимания того или иного, о чем она говорила. В короткие фразы он мог вместить много смысла, когда не приходилось задавать дополнительных вопросов, а улыбался он и смотрел так, что в ее душе каждый раз вспыхивали огоньки, оставляя на сердце тепло.

- Военнослужащий? В действующей армии?

- Не в войсковой части, нет. Но контрактник. Не могу обо всём и много рассказать вам. Видите ли, военная тайна. И это без шуток, я правда серьезен.

- Я понимаю, честно. Я вам верю. Вы еще вернетесь на завод, когда контракт закончится?

- Знаете, если честно, за то время, как я ушел с завода и попал на военный контракт, мне стало близко и интересно, чем я в настоящее время занимаюсь, что делают мои сослуживцы и другие, с которыми связывает служба… Что я, наверное, даже думаю остаться в этой сфере.

- Вот как, неужели!

- Да, думаю, да. Я не чувствовал себя плохо на заводе и здесь, где я сейчас. Мне комфортно на обоих местах. Но на этом, настоящем, мне бы хотелось остаться на продолжительное время. Военная служба меня не тяготит, не пугает, наоборот: обязывает быть мужественным, укрепляет характер. Я ведь упоминал, что служил срочно, в танковых войсках. Еще тогда много для себя уяснил: про обязанность и ответственность, про товарищей и Родину, про человека вообще, про мужчину. Однако как жизнь сложится: вот загадал сейчас так, что хочу в военнослужащих остаться, а после выйдет по-другому.

- Желаю, чтобы всё же вышло, как задумали вы, как бы вам хотелось.

- Спасибо, мне приятны ваши слова.

«Имею ли я право спросить его телефон или адрес, чтобы позвонить и написать? Чтобы как-нибудь еще встретиться? Но что он подумает, что подумает! Что я на него вешаюсь, что влюбилась без памяти с первого взгляда, как какая-то дурочка! А вдруг у него есть любимая девушка, что тогда она подумает! И как тогда я ужасно поступлю, так врываясь в его жизнь!» – думала Вера. Но точно прочитав ее мысли, когда они закончили ужин и он расплачивался за обоих, Валерий попросил официантку принести простой карандаш или ручку. Девушка вернулась, протягивая карандаш. Он взял белую бумажную салфетку из настольной подставки и стал что-то на ней писать. После протянул салфетку ей, Вере.

- Это мой телефон и адрес. Пишите, звоните. Если что вдруг, если помощь в чем-либо нужна будет.

- Спасибо. Мне было бы приятно продолжить наше общение. Тем более, раз уж я в Москве теперь живу постоянно.

- Зато я периодически куда-то выезжаю по долгу службу. То один, то с товарищами.

- Тогда будем с вами видеться, когда вы в Москве.

Они стали хорошими друзьями. Кто-то не верит в дружбу между мужчиной и женщиной, а они верили: они сами крепко дружили, по-товарищески. Но вскоре перешагнули эту грань. Оба даже сами не поверили, как быстро ступили на новую плоскость, однако сразу приняли ее, без сомнений и раздумий, и уже не захотели вернуться. Еще был теплый сентябрь, у обоих выходной, они провели этот солнечный день в Парке Горького. Смех и улыбки, аттракционы и свежевыжатый сок, еще шумевшие лиственной кроной деревья вдоль дорожек и сладкий жареный пирожок с начинкой. Она смеется, он улыбается, и наоборот. Ей так хорошо, она по-настоящему счастлива, кажется, впервые за последние годы, она готова взлететь, раскрыв за спиной крылья. Она обнимает его, нежно касается шеи и целует – почти любовно, как будто дорожит им, не хочет отпускать, ценит его внимание. Он тогда придержал ее за талию не так, как раньше, как-то по-иному. Их молчаливые взгляды встретились, а в следующую секунду, ничего не говоря, они нашли губы друг друга и продолжали этот счастливый миг.

Тогда многое изменилось и в то же время осталось как раньше. Удивительно – она помнила: в тот период они никогда не говорили друг другу фразу «я тебя люблю». Их заменяли другие теплые слова и сочетания. Без этих трех главных слов им было хорошо, поскольку каждый точно знал, что любит и любим – их отношение друг к другу, поступки и действия говорили многое, больше, чем эти три простых и важных слова.

Когда-то она мечтала, чтобы рядом оказался мужчина, которого она могла назвать мужем. Сейчас рядом был Валерий. Но… Не то чтобы она не хотела, чтобы он был ее супругом. Просто об этом не думала. Странно… Они не спали вместе, но дарили друг другу поцелуи. Она не была его женой, но дорожила им как частью себя. Будто так нормально: близкие друзья как возлюбленные – и любящие друг друга как товарищи. Так кто они? Не друзья и не супруги – что-то третье? Но как же называть такие чувства?

Октябрь еще долго сопротивлялся натиску настоящей, календарной осени с ее ветром, сыростью и дождями, еще удерживая настроение «бабьего лета», но в конце концов пал и он. Утро их встречи было пасмурным, но теплым, а к вечеру тучи сгустились, стал накрапывать дождь. Они гуляли в Сокольниках, путь до общежития даже на его машине неблизкий. Чем дальше они ехали на юго-запад, тем дождь лил сильнее. У нее был только плащ, зонтик она не взяла. У него тоже не было, чем можно закрыться от дождя на улице.

Он притормозил во дворе ее общежития, почти у подъезда. Она запахнула плащ, оправила волосы, стянув их на затылке резинкой, и посмотрела в окно, примериваясь, как лучше выскочить, сильно не замочив ноги. Он поцеловал ее на прощание, махнул ладонью. Она открыла дверь и, опустив обе стопы вниз, тут же воскликнула.

- Что? Лужа? Промокла, сильно?

- Там лужа такая глубокая! Я в нее угодила! Не увидела, она прямо под машиной!

Она подтянула ноги обратно в салон и закрыла дверцу, глядя на свои насквозь промокшие туфли и колготки выше щиколотки. Ощутила, как мокрый холод охватывает стопы.

- Не хватало еще простыть! – воскликнул Валерий и открыл дверь со своей стороны.

У подъезда тёк самый настоящий дождевой ручей. Намокая под ливнем, вжимая голову в плечи, точно пытаясь спрятаться за поднятым воротником куртки, Валерий, сам хлюпая обувью в глубоких лужах, открыл с ее стороны дверь и поднял на руки, не успела она ничего сказать. Внес ее на руках в подъезд, вошел с ней в лифт.

- Ты сам ноги промочил!

- Мелочи.

- Ничего себе «мелочи»! Тоже сейчас горячую ванну примешь!

Еще находясь на его руках, она открыла ключом дверь в свою комнату. В сумраке помещения он, однако, сразу разобрал очертания кровати и усадил ее.

- Где у тебя свет включается?

- Не надо, оставь. Включи только настольную.

Он включил лампу и отвернул ее к стене, бегло осмотрелся.

- Ну вот, такая маленькая моя комнатка. Невеликая, возможно, невзрачная. Какая есть, от предприятия, я тебе говорила.

- Я ничего такого не думаю. Довольно уютно. Где у тебя полотенца? И воду горячую куда, где набрать?

Она показала и рассказала. Полотенца были в выдвижном ящике рядом со шкафом с одеждой. Он повесил ее плащ на крючок у двери, выскочил в общий коридор, ища душевые. Она молча сидела на кровати, не снимая промокших туфель, и улыбалась, глядя в окно, слушала дождь и растирала волосы полотенцем. Еще было не поздно, но комнату окутал сумрак – ливень как из ведра, стеной, совсем не видно соседнего дома на другом конце двора; лишь нечеткие, размытые, неяркие квадраты – в квартирах дома горел свет.

- Ты почему до сих пор не разулась! – Валерий, хлопая дверью, поставил перед ней на пол таз с водой.

- А сам-то! – ответила она ему в тон, но не обидчиво.

Он опустился перед ней на корточки и быстро стянул с ног туфли, обхватил обтянутую мокрым чулком холодную стопу своими большими теплыми руками и поднял на нее лицо. Оба смутились. Он скорее поднялся и, отвернувшись, отошел к двери; не оборачиваясь, стал нарочито неспешно развязывать шнурки и снимать свою мокрую куртку и обувь вместе с носками. Она в это время стянула с себя колготки, сложив их на стул и разгладив на коленях юбку.

- Закрой дверь, пожалуйста.

Послышался щелчок: Валерий повернул замочек.

- Спасибо, – тихо поблагодарила она, опуская стопы в горячую, казалось, почти кипяток, воду. Он вернулся к ней, сел рядом и поцеловал в лоб, убирая за уши упавшие ей на лицо влажные прямые пряди.

- Садись рядом. Места много. Я не позволю тебе заболеть, – улыбаясь произнесла она и отвела ноги в один конец таза, протянула Валерию полотенце.

Он молча закатал брюки почти до колен и опустил в воду стопы рядом с ее. С минуту они молчали, шутливо пихая друг друга ногами в тазу, тихо посмеиваясь, точно дети, и слушали непрекращающийся дождь. Он быстро растер волосы полотенцем, смешно их взъерошив. Улыбаясь, она разглаживала их.

- Как думаешь, долго ливень будет? – спросила она, вынимая согревшиеся ноги из таза.

- Надеюсь, не допоздна, не до глубокой ночи. Как станет меньше, уеду. Не буду тебя стеснять.

- Что ты. Можешь, если что, остаться. Место найдем, – произнесла она, взглянув на него, и вдруг почувствовала, как затрепетало сердце. Мог ли он двусмысленно подумать, что?.. Даже если мог, она об этом не узнала, тотчас же забыла: он приблизил к ней лицо и нежно поцеловал.

Он ей нравится. Чуткий и внимательный. Хороший. Ничего не требует. Ни на что не намекает. Уважает ее как личность. Значит, ему самому комфортно, его устраивают такие отношения. А ее саму, значит, тоже? Вдруг он хочет большего, а сам стесняется предложить? Но он ведь открытый, душевный, он всегда говорит прямо. А почему тогда стесняется она? Чего боится? Ведь она наоборот обрела уверенность, когда он вошел в ее жизнь. Она... сравнивает его с Никитой? Неужели?! Нет, как можно!

Она резко прервала поцелуй и отвернулась. Тут же стало стыдно: что́ он, Валерий, теперь мог подумать.

- Вер, всё хорошо?

- Прости. Дело не в тебе.

Она поднялась; ступая босыми, согретыми стопами по прохладному полу, обошла стол и остановилась у окна, сложив пальцы на подоконнике, глядя на размытые квадратные огни и ливневые потоки с неба, непрекращающиеся струи по стеклу.

- Что случилось? Я могу помочь? – услышала она его негромкий голос позади. Он был так рядом, так близко, но не пытался приобнять ее. Значит, уже в чем-то сомневался. Начал сомневаться в ней. Но она не хочет, не хотела бы этого! Не хочет, чтобы он оставил ее, невесть что подумав!

И она рассказала ему всё, что когда-то готовилась сказать еще Никите. Про аварию и последствия. Говорила без остановки и не поднимала на Валерия глаз – боялась не быть отвергнутой им (что всё равно точно будет после всех ее слов), а что ее собьют и она не успеет выговорить то, что копилось в душе эти годы, что она хотела поведать, полно и без утайки, человеку, которому готова была довериться, доверить себя, свою судьбу.

Первые секунды, когда она закончила, он молчал. Она почти не дышала, не смея смотреть ему в глаза, обхватив себя за плечи, будто стало зябко. Она боялась и этой установившейся между ними тишины, и боялась, что он скажет – он обязательно что-то скажет, должен!

- Всё нормально. Всё хорошо, Вер, правда, – услышала она его тихий, убаюкивающий голос и ощутила касание ладоней на плечах. – Ничего бы не изменилось, узнай я об этом раньше или позже. Это, конечно, очень горький и тяжелый эпизод твоей жизни, твоя ее часть. Я сопереживаю тебе и не могу представить, что ты тогда пережила и после, но… Но это ничего не меняет. Ты мне так же по-прежнему нравишься.

Ливень, кажется, немного успокоился. Сейчас он уедет.

- Останься еще, ненадолго... – прошептала она, уткнувшись ему в плечо и стискивая руки.

- Конечно. – Он крепче обнял ее и теснее притянул к себе.

- Знаешь, я… Если, если ты хочешь малыша, ребенка, – вдруг робко заговорил он, – то можно ведь взять из детдома. Воспитать. Поднимем.

- «Поднимем»? – Она подняла лицо, удивленно взглянув на него влажными от не сорвавшихся слез глазами.

- Ну да. Я буду помогать воспитывать. Если ты хочешь, конечно. В смысле, не меня видеть в качестве отца-воспитателя, а если захочешь ребенка. А так, как… семья. Были бы.

- Мы ведь даже не расписаны…

Она улыбнулась. Одна большая, тяжелая слезинка соскользнула с нижнего века и упала на сгиб локтя.

- Если ты хочешь. Я не настаиваю. Но просто ты знай... Ты знаешь. Мне с тобой хорошо.

- Как и мне с тобой.

Кровать была узкая, но им в их любви было мало и целого мира.

А потом на ее безымянном пальце появилось обручальное кольцо, а в паспорте – его фамилия рядом с ее именем. Спустя время в их семье появился еще один мужчина – правда, еще маленький: шестилетний отказник из серпуховского детдома, с большими голубыми глазами, светловолосый худенький Женя. С ним пришли и новые хлопоты и заботы – родительские. Еще появились новая машина, новое жилье. Валерия перемещали по службе – он так и остался в военной сфере и уже не помышлял о возвращении на завод. Их семья так и оставалась в Москве: военный городок на западе столицы, и Валерий не видел смысла переезжать сыну и супруге к нему. Пусть обитают в уютном отдельном жилье, трехкомнатной квартире близ проспекта, он сам будет ездить к ним. Они не знают, чем он конкретно занимается на службе. Он этому рад. Во-первых, военная и государственная тайна. Во-вторых, даже если бы она таковой не являлась, он никогда в жизни не упомянет, что его неоднократные командировки за пределы столицы связаны с опасным для жизни риском.

Предпоследнее лето двадцатого века перечеркнуло жизнь их семьи на «до» и «после». С того июльского дня все трое изменились, превратившись не в чужих, но иных людей, непохожих на тех, кем каждый был раньше. Вот тогда Вера и Женя узнали, чем на самом деле занимался их муж и отец, на что подписался, уходя на контрактную военную службу. Кем он был и что из него сделали – кем он сам сделал себя. Потом они не видели его почти четыре года. Только читали письма, написанные его рукой, и слышали голос на том конце телефона. А когда произошла такая до боли, до страха невыносимая, такая сладостная, долгожданная встреча, никто себя не помнил. Она ничего не видела вокруг, готовая упасть без чувств. Сквозь застилаемый слезами взор узнавала только одно – лицо Валерия, размытое, но его, родное. Он как безумный обнимал и целовал ее и сына, не желая отпускать, думая навечно остаться с ними, прорасти в них, как древо своими корнями врастает в землю. Женя рыдал до хрипоты, хоть был уже давно не мальчик.

А потом эта программа… Они только встретились – и опять расстались. Будто в книге ее жизни так и написано: встречать, чтобы расставаться, и потом вновь находить. Он был ее человеком. Но судьба будто делала всё возможное, чтобы они, два близких друг другу, были далеки. Что по географии и территории. Что по отношению. Казалось, она уже не любила: просто видела привычное лицо, просто обнимала знакомые плечи, просто делила с ним постель. Не любовь, а – привычка к нему. Жизнь, когда не «я люблю тебя», а «так и должно быть». Она набрасывалась на себя с обвинениями: как смеет так думать о муже. Мозг твердил одно, но сердце понимало иное, гораздо более правдивое, до тошноты противное и при этом обстоятельствами, жизнью, судьбой данное. И всё же он оставался ее, не смотря ни на что.

Раньше было всё – начало, путь. А теперь – всё, конец, про́пасть.

Женя

Евгений сжимал руки матери и будто убаюкивал – не только ее ладони и пальцы, но и всю ее целиком. Точно обнял и укачивал, даря успокоение, отгоняя тревогу. Однако всё было иначе. Покачивания рук – как щелчок секундной стрелки, как стук ходиков, как удар метронома. На сердце тяжелела невыносимая тоска. Он был так близок и столь же далек, всю его жизнь: и отец Евгению, и Евгений отцу.

Женя, как и многие детдомовцы, мечтали о маме и папе. Все ребята серпуховского детского приюта, где он пробыл свои первые шесть лет жизни, наизусть знали песенку маленького Мамонтенка, которую пели на днях открытых дверей для усыновителей, попечителей и сотрудников местных органов опеки. Женя хотел ближе увидеть тех взрослых, кто мог бы взять его в свою семью и заменить родителей, но одновременно пугался мужчин и женщин, хоть вежливых и улыбчивых, приветливых, но таких больших и совершенно незнакомых, чужих. Но ведь они сблизятся, обязательно сблизятся, не так ли? Иначе быть не может. И всё же какое-то необъяснимое чувство, какая-то робкая пугливость заставляла сердце Жени стучать еще сильнее и покрывала ладошки холодным по́том, когда наступал очередной день посещения взрослыми детдома. Он не помнил, сколько женщин и мужчин обращали на него внимание и беседовали с ним: может, двое, может, больше, и не запоминал их лица. Только самых последних он запомнил навсегда, потому что стал называть их «мама» и «папа».

Папа. Военный. Тогда еще капитан. В теплой серой шапке. И вроде бы серьезный, но такой сердечный, мягкий.

В тот день отец его спас.

Конец зимы. На заднем дворе детского дома, двухэтажного здания из темно-красного кирпича с плоской крышей, играли младшие воспитанники. Розовощекие, они скакали по белому снегу, напоминая стайки резвящихся птенчиков: играли в снежки и салки, катались с горки, лазили по ступенькам и мостику, представляя, что пробираются сквозь запутанные джунгли. В тот день Женя в одиночестве сидел внутри деревянной постройки в виде кабины автомобиля с облезшей краской и увидел, как в его сторону указала рукой молодая женщина, стоявшая рядом с незнакомым мальчику мужчиной и воспитательницей. Кто они? Кто-то из службы опеки? Или «новые родители»? Хотя время для встречи «родителей» еще не подошло – оно после обеда. Мужчина и женщина о чем-то поговорили с воспитательницей, и через минуту та проводила их в здание.

Вскоре и прогулка закончилась. Вернувшаяся уже без посетителей воспитательница звала всех малышей внутрь. Женя вошел один из последних, прошел к своему личному шкафчику в самом дальнем конце, почти в углу и стал стаскивать с себя кофту: застежку-молнию заело, он с силой рвал ее на себе, но не обратился за помощью к воспитательнице, а решил справиться сам. Уже почти все переоделись и убежали умывать руки, он не смог до конца расстегнуть кофту, а снял ее через голову. Женя понял, как сильно хочет в туалет. Он оставил кофту на скамеечке и, не переодев сменную обувь, убежал в туалетную комнату, примыкающую к раздевалке. Там почти никого не осталось: ребята умчались в столовую – слышался быстрый топот (каждый спешил занять свое место), гремели отодвигаемые от столов стулья. Женя пробежал мимо забияки Васи и его дружка, вытирающих руки о полотенце перед зеркалом, и закрылся в кабинке. Рядом, как показалось, послышались мальчишеские тихие голоса, потом раздались едва сдерживаемые смешки, и голоса вновь улетучились. Справившись с неудобными и жаркими болоневыми штанами, Женя сдвинул шпингалет и толкнул дверь кабинки, но та не поддалась. Он нажал на дверцу уже обеими ладонями, упирался и давил на дверь, однако она не открывалась. Его закрыли эти голоса – наверное, Вася с его дружком, точно. Они всегда над ним издевались: ставили подножку, дергали за волосы, показывали языки. Женя забарабанил ладошками и кулачками по дверце, прыгал и топал ногами по полу, жалобно произносил: «Эй, кто-нибудь, откройте, пожалуйста!», чтобы только его услышали и выпустили. Но никто не пришел на помощь: у умывальников и в раздевалке никого не было, из столовой уже доносились звонкие голоса ребятни, стеклянные стаканы и керамические блюдца стучали о деревянный стол – было невозможно за сторонним шумом услышать несмелые мольбы робкого мальчишки.

Горло сдавил комок горечи и обиды, глаза увлажнились. Придется ему тут сидеть голодным не пойми сколько до тех пор, пока кто-то не захочет в туалет: это может быть и меньше получаса, а может, и целый час, больше. Женя тихо заплакал, поджав нижнюю губу, не переставая колотить ладошками в дверь, но всё реже.

Вдруг вскоре послышались чьи-то тяжелые и быстрые шаги – взрослого. Женя тут же увеличил частоту и громкость ударов по дверце кабинки, но человек его не услышал: слишком быстро прошел мимо. Вот шаги застыли где-то в столовой. Мужской голос беседовал с воспитательницей.

- Женя уже с вами?

- Я думал, он у вас, потому и пришел. Его нет.

- Ребята, посмотрите все на меня! Кто знает, где Женя Зорин? Кто его видел? Он ведь зашел со всеми?

В столовой образовалась странная тишина. Женя тут же решил воспользоваться ею и отчаяннее забарабанил по дверце:

- Откройте! Выпустите меня! – высоким испуганным голоском воскликнул он, и слезы полились из глаз с новой силой: Женя боялся, что его могут не услышать и в этот раз.

К его радости послышались шаги – всё того же взрослого, мужчины. Сперва шаги были в раздевалке, но теперь уверенно шли к кабинкам. Женя изо всех сил забарабанил по дверце, у него перехватило дыхание, губы подрагивали.

- Откройте, пожалуйста! Выпустите меня!

Мгновение спустя раздался звонкий щелчок – шпингалет с другой стороны отвернули. Дверь тут же распахнулась. Женя не успел отойти в сторону и, в очередной раз наваливаясь на дверцу, когда та уже открылась, упал вперед, под ноги незнакомцу.

- А ну, давай, вставай. – Мужчина присел на колено и, подхватив Женю под руки, поднял и поставил на ноги. Женя еще хныкал и прятал лицо, отворачиваясь и разводя на щеках сопли и слезы. Он стоял на кафельном полу без башмаков, одетый в синие болоневые штаны с растянутыми лямками поверх коричневых колготок и помятую светлую футболку.

- Ну, всё, хватит плакать, ты чего. Всё закончилось. Посмотри на меня. – Мужчина слегка потряс его за плечи.

Женя подавил в себе всхлипы, шмыгнул носом, последний раз протер тыльной стороной руки щеки и поднял лицо. Зареванные покрасневшие большие голубые глазенки смотрели на незнакомца; крылья носа часто трепетали, шумно втягивая воздух; тонкие губы дрожали – Женя готов был опять разревется.

- Кто тебя запер? – вполголоса спросил мужчина и потеребил ему плечи.

- Вася. Со своим другом. Просто так. Ему смешно, – прошептал Женя и всхлипнул.

- Он над кем-нибудь еще так издевается или только над тобой?

- Над многими. Надо мной чаще.

- Ясно. Ну, пойдем. – Незнакомец встал и потянул его за руку, но Женя округлил глаза и, ухватившись обеими ручками за большую ладонь мужчины, потянул на себя.

- Что такое? Не хочешь идти? – Незнакомец сверху вниз посмотрел на Женю. Тот быстро покачал головой, сжав губы. – Но ты должен поесть.

- Я не хочу, – прошептал Женя, с мольбой глядя в глаза своему спасителю.

- Послушай. – Тот отпустил его руку и присел на корточки. – Хочешь больше не видеть Васю и не испытывать на себе его плохие проделки?

Очарованный этим, Женя тут же закивал. Неужели такое возможно? Такое может враз прекратиться? И этот незнакомец знает, как это сделать? Он ему поможет, спасет?

- Ты этого очень хочешь?

- Да. Но еще больше хочу другое. Чтобы у меня были настоящие друзья.

- А здесь у тебя нет друзей, их мало? – Мужчина чуть склонил голову.

- Есть двое, но они так, – вздохнул Женя, робко глядя в пол. – А еще хочу…

- Ну, говори, смелее. Что?

- Чтобы у меня были родители.

Незнакомец улыбнулся.

- Эта твоя мечта может в самом скором времени осуществиться, – мягко произнес он.

- Да? Вы можете это сделать? Вы волшебник? – Женя во все глаза смотрел на мужчину.

- В некотором роде. Пойдем прямо сейчас исполнять твое желание.

Незнакомец протянул Жене свою крепкую большую ладонь. Мальчик, недолго думая, решив довериться этому человеку, который обещал исполнить его желание, положил сверху свою маленькую ладошку. Мужчина сжал ее и вывел Женю в раздевалку, где тот обул свои сменные ботиночки, а затем в столовую.

- Ты где был? – Воспитательница подлетела к Жене и строго на него посмотрела. Он отвернулся и сильнее сжал ладонь незнакомца.

- Его заперли в туалете, он всё это время просидел в кабинке, – спокойно ответил за мальчика спаситель.

- Кто это сделал? – Воспитательница развернулась к детям. Все замолчали. – Я спрашиваю – кто закрыл Женю в туалете?

- Ну, вы пока выясняйте, кто виноват, а мы пойдем. – Мужчина потянул Женю за собой.

- Все уже подошли?

- Да, вот только Евгения искали.

- Отлично! Вы начинайте, я чуть позже подойду.

- Мы куда? – спросил Женя, когда он и мужчина спускались по ступеням на этаж ниже.

- Сказал же – исполнять твое желание.

Когда незнакомец и Женя спустились, у кабинета директора мальчик увидел людей, внимательно их изучающих. Он испугался, что совершил что-то ужасное, чего, однако, не помнит, и застыл на месте. Хотя вот одна незнакомая женщина – ту, что Женя не так давно видел на улице вместе со своим спасителем, в теплом пальто и светлыми волосами – не выглядела так, точно собиралась его, Женю, за что-то отсчитывать. Она излучала само добро и тепло, смотрела с улыбкой, а глаза ее светились.

- Что замер-то? Смелее. Еще несколько шагов, несколько минут – и твое желание исполнится, обещаю. – Незнакомец улыбнулся мальчику.

Женя сначала погрустнел, подумав, что строгий старичок, бывший среди людей у кабинета, будет его папой, а психолог, которая несколько раз проводила с ним занятия, – его мамой. Но как потом обрадовался, когда оказалось, что он ошибся. У его новой мамы были глаза-солнца, а папа был волшебником, исполняющим самые заветные желания.

Последовали радостные в жизни Жени недели, годы и события. Счастье его было безграничным, заполнило собой всё жизненно пространство: у него есть семья, есть папа и мама. Он сразу, с первого же дня знакомства с ними, еще там, в детдоме стал называть их «мама» и «папа». Вере и Валерию выданы необходимые документы, доказывающие, что Евгений – официально ими усыновленный, однако мальчику оставили фамилию и отчество биологического отца. Сперва Женя путался: кто-то звал его по фамилии усыновителей, кто-то озвучивал другую, под которой он родился. В школу его записали с фамилией Зорин, под ней он проучился все школьные годы, с ней же поступил в колледж и окончил университет, она была записана в его паспорте и иных документах – Евгений жил с ней до сих пор. Давно привык к этому, однако когда семья собиралась вместе – он, мать и отец, то все говорили о них троих как «Сезоновы». Женя жил на две фамилии и любил обе: одна, по рождению, дала жизнь его собственной семье, вторая принадлежала его родителям – людям, которые его любили и воспитали как родного.

Хотя всё-таки воспитанием больше занималась мама. Отец же заведовал той стороной жизни, которая была связана с подарками на дни рождения и когда просто необходимо было провести время, когда мама не может. В последнем случае элементы воспитания в некоторой степени всё же присутствовали, хотя больше ограничивались четкими фразами – совсем как в среде военных и порой без объяснений: звучащие безапелляционно и категорично, но при этом без нажима и суровости. Несмотря на военный китель, обязывающий к сосредоточенности и ответственности, дома отец был расслаблен и улыбчив. Когда Женя учился в начальных классах, отец, по долгу службы совсем нечасто бывавший домой и разъезжавший по командировкам, находил в себе силы провести время с ним, Женей. Мальчиком он был счастлив, обязывался брать с отца пример: быть смелым, сильным, добрым и уметь защищать не только свою семью, но и всю большую, необъятную страну. Но вот тяжелые для страны годы: развал СССР, неустроенность и расшатанность всех сфер жизни, подъем преступности. Отец всё больше занят на службе: либо в очередной, уже ставшей длительной командировке, либо в казармах своей части. Возвращается домой серьезным, фразы короткие и бесцветные, в глазах нет того прежнего задора – появилось что-то тревожное и беспокойное. Позже станет ясно, что отец стал не на шутку тревожиться за них, свою семью. Именно в это время, когда на службе отца что-то изменилось, что уже нельзя было не замечать по его поведению и общению, изменился и Женя. Он уже подросток, почти юноша, совсем чуть-чуть и выпустится из школы. Уходит детскость и простота мышления, наступают перемены, этап первого взросления. Новые мысли и веяния девяностых заставляют изменить и отношение Жени к отцу. Первые шесть лет жизни ему так не доставало отцовской и материнской любви и внимания, потому он хотел продлить их, желал, чтобы и родители это поняли. Желал, чтобы это семейное тепло продолжило литься из их очага еще долгие годы. Но часть детства, когда его усыновили, уже прошла, тем самым скорее приблизилось отрочество и юность. Не хватило времени. Четырнадцатилетний, Женя так же хотел продлить минуты с отцом: видеть его улыбку, тонуть в его объятьях, чувствовать поцелуй в макушку. Время само себя украло, унесло с собой уже несбыточные мечтания, чаяния Жени, увела и отца, пристроив его ближе к службе, а не к семье. Потому среди одних из самых ценных дней детства – когда Время еще давало разделить им, Жене и отцу, себя – мальчик ярче других запомнил школьный праздник, посвященный Международному женскому дню.

- А сейчас перед вами выступит ученик второго «Б» класса Женя Зорин со стихотворением собственного сочинения! – под стихающие аплодисменты с улыбкой объявила ведущая, классная руководительница одного из начальных классов. Учительница посмотрела на выходящего из-за кулис, на ходу чуть подскакивающего Женю. Он сглотнул подступивший к горлу комок и от волнения облизнул губы. Остановился, руки по швам, весь в струнку, у микрофона, пока преподавательница несколько секунд регулировала его высоту. Увидев, что и так большой школьный актовый зал стал еще больше от набившихся в него учителей, учеников и их родителей, Женя почувствовал, что всё его лицо пылает. Преподавательница отошла за кулисы, и он наконец увидел маму, сидевшую в середине правых рядов. Она смотрела на него большими, светлыми, лучистыми глазами; взгляд выражал поддержку. Жене стало легче. Но он продолжал стоять и молчать, ощущая в кармане пиджака сложенный в четыре раза альбомный лист с написанным на всякий случай стихотворением, чтобы подглядеть в случае заминки. Он очень надеялся найти среди пары сотен людей отца, которого не видел уже два месяца: очередная, притом довольно длительная, командировка. Тот обещал, сказал, что обязательно приедет, что у него получится! Что он всё выполнит и успеет к его, Жени, выступлению! Но сейчас, медленно и внимательно обводя зал глазами, Женя с каждой секундой скисал. Мама заметила, как его лицо погрустнело, и оглянулась на закрытую в зал дверь, понимая чувства сына. Она встретилась с ним взглядом и мягко кивнула. Женя тоже нагнул голову, откашлялся и, выждав секунду, громко начал, не спуская глаз с двери в зал, надеясь, что она вот-вот откроется, и войдет папа.

- “Хоть душевно поздравляем мы сегодня наших мам,

Папе своему, однако, я внимание отдам!”

Некоторые ученики в зале хихикнули, присутствующие мамы умилились, нежно посмотрев на своих супругов, а те хмыкнули, удивившись, с чего это вдруг решено посвятить стишок отцу в нарушение темы праздничного школьного концерта в честь Восьмого марта.

- “Мама, мама! Очень сильно я тебя люблю-люблю,

Каждый день тебе я это очень часто говорю!”

Женя, решив всё время чтения стихотворения смотреть четко на дверь поверх голов гостей праздника, на секунду отвел взгляд в сторону – поймать реакцию мамы. Та расплылась в широкой улыбке, немного обнажив передние зубы. Вокруг глаз собрались знакомые и любимые лучики. Ведь для нее это был сюрприз.

- “Но прошу меня простить:

Стих для папы посвятить!”

Особо радостно продекламировав эту строчку, Женя на секунду прервался, набрав в легкие новый воздух. В образовавшейся на пару секунд тишине несколько зрителей зааплодировали. Даже ведущая концерт учительница, стоя за кулисами, тихо захлопала. Не слушая поддерживающие аплодисменты, мальчик в упор смотрел на входную дверь и умолял, чтобы она открылась, и показался папа. Но поскольку прошла уже почти минута, а чуда не произошло, мальчик продолжил читать стих с упавшим настроением, стараясь ради мамы поддерживать в голосе жизненный позитив.

- “Папа очень, очень добрый! Самый сильный и большой!

Маму сильно, крепко любит! С нами рядом, он со мной!

Любим мы гулять по парку и мороженое есть,

Много делаем мы вместе, всё так просто и не счесть!

Папа у меня – военный, защищает он страну!

Дома он бывает редко. Если его нет, грущу.”

Женя посмотрел на маму. Та кивнула ему. В ее глазах он прочел: «Да, мне тоже очень грустно, что у него не получилось приехать. Но ты не должен унывать!». Женя не успел прочесть в материнских глазах продолжение фразы – в этот момент отворилась дверь в актовый зал. Мальчик перевел взгляд и расплылся в широкой и радостной улыбке. В зал вошел отец и, прикрыв за собой дверь, глядя на сына, замер у стены за самым последним рядом кресел со зрителями школьного концерта. Некоторые обернулись на него. Вошедший отец, глубоко вздохнув, словно после забега, кивнул Жене и улыбнулся. Увидев, как глаза отца загорелись, мальчик закончил стихотворение на невероятно радостных нотках:

- “Я хотел бы очень-очень, чтобы папа был всегда!

Чтобы он меня и маму не бросал бы никогда!

Перед всеми говорю:

Папа, я тебя люблю!”

Раздались бурные овации. Женя не думал, что его довольно простое стихотворение возымеет такой эффект. Чья-то мама (а может, это была его) крикнула: «Молодец!», а чей-то грузный папа на первом ряду аплодировал, казалось, громче всех, а на его глазах даже выступили слезы. За кулисами преподавательница, ведущая концерта, от умиления прослезилась, и четвероклассница предложила ей свой платок. Стихотворение понравилось даже и ученикам: многие особо активно хлопали в ладоши.

А Женя, раскрасневшийся от радостного волнения, стоял на сцене, глубоко дышал, наслаждался восторженными рукоплесканиями и во все глаза смотрел на отца. Тот кивал головой, не сводя с сына глаз, полных доброты и благодарности, и тоже аплодировал. Мама мальчика развернулась и, увидев супруга, широко улыбнулась. Женя чувствовал, что внутри него клокочет и вырывается энергия, которую нужно срочно куда-то направить. Задев рукой микрофон и чуть не уронив его, он спрыгнул со сцены и со всех ног побежал к отцу, не снимая с губ широкой счастливой улыбки. Отец, не сводя с глаз с энергичного и радостного сынишки, засмеялся. Он вышел в проход между рядами, распахнул руки навстречу Жене и в следующий миг качнулся назад: сын налетел на него, не сбавляя хода, и крепко сжал в объятьях. Отец потрепал его по голове. Со всех сторон звучали одобрительные возгласы: участники и гости концерта, дети и родители, учителя и ученики, наблюдавшие за семейной идиллией отца и сына, смотрели на них, улыбаясь, и аплодировали.

- Ты приехал, приехал! – Женя отстранился от отца, лучась от радости, и подпрыгивал на месте.

- Конечно. Я же обещал, – шепнул тот и улыбнулся. – Спасибо за твое стихотворение. Я тронут. Ты самый лучший сын.

Он сжал Жене плечи и нежно посмотрел на него. Тот до сих пор не мог поверить, что видит отца, уставшего, но гордого им.

- Это было очень эмоциональное стихотворение Жени Зорина, которое он сочинил сам! – в микрофоне раздался голос учительницы-ведущей, с улыбкой смотревшей на мальчика. Тот обернулся на преподавательницу, и она легким жестом пригласила его за кулисы.

- Пап, я пойду, но я еще в конце пою в хоре! – быстро произнес Женя, нехотя отстраняя руки отца. – Ты ведь теперь точно останешься?

- Конечно! Я никуда не уйду, я буду смотреть на тебя! – заверил его отец и похлопал по плечу. – Давай, иди, тебя ждут.

Женя одарил отца широкой улыбкой и ускакал к остальным ученикам за кулисы, на сцене оглянувшись в зал и поклонившись.

Став старше, он продолжал склонять перед отцом голову. Но теперь не в знак уважения или благодарности. В знак признания своей неправоты, стыдливо, раскаиваясь в своей вспыльчивости, ставшей его вечным спутником после того страшного лета девяносто девятого. Взрослый, молодой мужчина, Евгений клокотал, встречая отца после многомесячного отсутствия. Ему казалось, он вычеркнул их, его и маму – свою жену, из своей жизни. Евгений не принимал никакие доводы, будто бы выступающие защитой ему, отцу. Государственную программу защиты он воспринимал как жалкую ширму, закрывающую масштабную отцовскую вину, которую тот никогда перед ними, своей семьей, не исчерпает. Евгений понимал каким-то чувством, не сердцем и не мозгом, знал, что отец не виноват в том, что стало происходить, что возникло между ними. Должно быть, виноваты обстоятельства и есть, должны быть причины, которым отец уступил, тем самым повесив на себя его, Евгения, злобный пыл. Много раз он злословил и много же раз каялся перед отцом, признавался и себе, и ему, что, вероятно, не прав. Но самолюбие и детская ревнивая потребность во внимании не давали ему до конца простить отца. А теперь, когда отца нет, уже стало слишком поздно. И слишком поздно извиняться за ту разрубившую своей жестокостью фразу, брошенную Евгением несколькими годами ранее. Оба опять ругались. Кто сейчас вспомнит, о чем. Он, Евгений, был почему-то пьян, точно. И ядовитость сама выплеснулась из него. Будто тогда говорил не он, не Евгений, а кто-то за него.

- А вот ты всегда такой! – выплюнул он тогда. – Не ставишь ни во что интересы семьи, родных, близких, друзей! Думаешь, что люди могут подождать! Зато дело ждать не может!

- Не говори так. – Отец покачал головой.

- А что, а как мне еще говорить, если это правда? – вскричал он. – Ты и меня сколько лет держал вдали от себя! Только спустя годы решил, что пора наверстывать упущенное! И то не ты, а твои начальники, правила твоей «защитной программы». Если подумать!..

- Ты меньше думай! – резко оборвал отец. – Ты у нас занимаешься планированием и руководством опасных, многоступенчатых операций? Ты отвечаешь за жизни подчиненных и обычных граждан? Ты вообще понимаешь, чтобы действительно уделять кому-то время, нужно избавиться от угроз, что нависли, которые нельзя не принять во внимание в принципе? Всю жизнь я только этим и занимаюсь – решаю важные задачи, чтобы устранять опасности. Понимаешь, это моя обязанность! Важная составляющая моей жизни, службы!

- Если считаешь свою службу важнее, зачем тогда усыновил меня?!

Отец после этих слов дрогнул, но ничего не сказал. В его глазах, в молчаливом взгляде запаленный Евгений увидел, как после услышанного мир вокруг отца точно рухнул.

Простил ли его отец за тогдашний случай? Евгений вымаливал прощение и услышал, что хотел услышать любой провинившийся. Но вдруг в глубине души отец навсегда упрятал этот сыновний возглас, эти самые слова, пусть и очистив их от злого налета? Возглас чудовищный, безжалостный, безобразный. Такой долго не забывается. Он тьмой обволакивает мысли, щемит сердце, омрачает жизнь. Но осветить его, победить может разве что еще одно теплое воспоминание из детства.

У него, Жени, день рождения. Уже четвертый раз он отмечает его вместе с мамой и папой – семьей. Дневное небо пронзительно ясное, студит морозец, ослепительное солнце радуется и радует москвичей. Рад и Женя – ему сегодня исполняется десять. Как бы минувшим вечером он ни хотел встать раньше, чтобы продлить время бодрствования, время своего дня рождения, всё равно проснулся после девяти. Даже недолго взгрустнулось оттого, что его никто не разбудил. Сегодня будет праздничный стол, придут гости – его школьные друзья, ему вручат подарки и все будут есть вкусный торт и пить сладкий горячий морс. Мимо его закрытой двери в комнату, по коридору, кто-то прошел на кухню – судя по шагам, мама. В ту же сторону проследовали постукивающие по линолеуму коготки: за мамой бежал пес Рой. Женя встал с кровати, открыл дверь и едва успел выйти в коридор, как на него с радостным лаем и тявканьем, точно поздравляя с днем рождения, накинулся виляющий хвостом пес, норовивший запрыгнуть на грудь, при этом очевидно сваливая мальчика с ног. Пришла мама и поцеловала в макушку.

- А папа где?

- Он отъехал, но к твоему праздничному столу успеет, не волнуйся.

Мама улыбнулась, вновь поцеловала, в ее глазах сверкнула искорка. От папы явно какой-то сюрприз!

Наступил час застолья. Из Новгорода позвонили бабушка и дедушка и поздравили его, сказав, что выслали немного денег на имя мамы. «Скажи ей, что это твои деньги, это мы тебе подарили, пусть она купит, что ты захочешь», – сказали они. Пришли гости. Бабушка и дедушка, родители папы, подарили летнюю кепку и зимний шарф, надолго не остались и вскоре ушли по каким-то важным делам.

- А где Валерий? – спросила бабушка, оглядываясь, еще когда пришла.

- Ушел. За сюрпризом. Скоро должен вернуться, – улыбнулась мама.

- Ну мы уж его ждать не будем, если он не поспеет. Передавай, что мы заглянули и внука поздравили. Если что, пусть позвонит или до нас дойдет, – махнул рукой дед на прощание.

Мальчишки из класса на троих подарили «съедобную корзинку»: в небольшое грибное лукошко, еще хранившее тонкий, едва уловимый аромат лубка, сложены печенье, вафли и конфеты в ярких, красивых упаковках. Мама торжественно вручила новый школьный портфель. Отца так и не было. Женя смотрел на маму то вопросительно, то мрачно, то тоскливо. Что или кто помешал отцу приехать вовремя? Или он сам виноват? А может, не виноват, может, с ним что-то случилось, а он не смог позвонить передать, что произошло? Женя оставил гостей и под каким-то предлогом вышел на кухню, там облокотился на подоконник и почти уткнулся носом в стекло, оглядывая внутренний двор. Он почему-то верил: именно сейчас у подъезда остановится машина отца – которую он не наблюдал вдоль подъездной дворовой дорожки, – и папа выйдет из нее и понесет в руках что-то большое и огромное, радужное и цветастое, что-то сюрпризно необычное. Минуты на три о нем точно забыли, но вот в кухню вошла мама и коснулась его плеча, что-то спросила, но он не услышал ее слов – во весь голос взвизгнул: «Папа приехал!».

Во двор из арки, действительно, въехала знакомая «нива». И Женя, и мама замерли у окна, будто позабыв про гостей. Автомобиль остановился напротив подъезда. Через считанные секунды из салона выскочил отец. Видно, что он торопился. Даже с высоты их этажа Женя видел его раскрасневшиеся щеки – думалось, что он проделал всё свое путешествие в спешке. Он был одет совсем не по-зимнему, лишь только соответствующие погоде ботинки: домашние черные штаны, белая кофта с длинным рукавом. Почему он в таком виде вышел на улицу? Только бы не простудился и не заболел! С соседнего с водительским кресла отец схватил небольшую коробочку и проследовал с ней к багажнику. Через короткое время он достал оттуда… сложенный велосипед! Радость овладела Женей. Он извернулся в маминых руках, выбежал в коридор, открыл все замки входной двери в квартиру и, распахнув ее на площадку этажа, нетерпеливо подпрыгивал на месте, ожидая появления отца. Любопытные мальчишки вышли посмотреть, что произошло, и застали друга высунувшимся из квартиры, нетерпеливо переминающимся с ноги на ногу, будто пританцовывающим.

Вот этажами ниже хлопнула дверь в подъезд, вот на первый этаж спустился лифт, разомкнул и вновь запахнул свои дверцы. Вот он поднимал своего пассажира на этаж их квартиры. С тихим стуком кабина лифта остановилась, дверцы раздвинулись, и вышедший на площадку отец оказался одновременно удивлен и радостен, увидев сына на пороге квартиры. Подлетев к отцу, Женя крепко обнял его, чувствуя исходивший от одежды холодный морозец и тепло папиного туловища. У отца не было возможности обнять сына: в правой руке – коробка, в левой – сложенный велосипед. Он склонил голову и смачно поцеловал Женю в макушку.

- Пойдем в квартиру. – Отец кивнул сыну в дом. Собравшись в маленьком коридорчике, который в момент вручения подарков чудесным образом вместил их всех – Женю с друзьями и родителями, – отец вручил сыну коробочку. Под ее крышкой обнаружился набор из четырех затейливых, расписных свистулек разных тонов в виде птиц. Под нетерпеливыми взглядами школьников, в том числе самого Жени, виновника праздничного торжества, отец собрал велосипед, всё равно запретив кататься на нем по квартире.

- Дождись весны, не заметишь, как настанет. А пока пусть постоит на балконе. Будет ждать тебя до лучших времен, – улыбнулся отец, вновь разбирая велосипед, когда мальчишки вдоволь на нем насиделись, везде и всюду потрогали, схватив за руль и покатав взад и вперед по коридору. Женя совершенно не мечтал о велосипеде, даже о самокате. Нет, конечно, он думал, видя ребят на них, что, наверное, это здорово – иметь свой и не просить у других. Ведь он катался, если ему разрешали друзья, у которых они были. Но просить у родителей он стеснялся, что ли. Велосипед или самокат были далеко не самыми главными предметами его желаний. Самое главное желание уже исполнилось – когда у него появились родители.

Позже отец объяснил, почему в таком не по погоде виде выскочил из дома в раннее утро и где-то пробыл до обеда, вернувшись с подарками. Он давно задумал подарить сыну велосипед и именно на десятилетие: первый «круглый» юбилей, важная дата, некий рубеж – от ребенка к подростку. И вот незадолго до дня рождения Жени он по знакомству обратился к завскладом при магазине детской одежды и игр. Тот мог вне очереди представить хорошие вещи, при этом сама сделка будет оформлена добросовестно и по каким-то там правилам не будет считаться ни незаконной, вопреки нормам торговли, ни урезающей в правах на вещи иных потенциальных покупателей. Тем более этот магазин был поставщиком продукции, которую по льготам заказывало оборонное министерство для распределения среди несовершеннолетних детей военнослужащих в определенные даты и праздники, при наступлении событий. Почему-то так сложилось, что новая партия детских велосипедов пока задерживалась для выпуска в розничную продажу, а из «льготного» списка никоим образом нельзя было вычеркнуть хотя бы один транспорт, пусть даже для него, Валерия, военнослужащего, пусть даже с условием списания с него какой-либо иной льготы.

- Ну, если что и когда прояснится, я тебе сообщу. На всякий случай будь готов. Не обещаю, ну вдруг. Всё равно постарайся больно не надеяться, чтоб потом не расстраиваться сильно.

- Ясно. Всё равно спасибо. Еще что-нибудь подарочное всё равно обдумаю.

В раннее утро дня рождения Жени, когда на смену только-только выходит первый трамвайный вагон или метропоезд с конечной станции, в квартире в спальне супругов раздался звонок. Трубку поднял мгновенно проснувшийся Сезонов.

- Да, слушаю? Сезонов.

- Валер, это Андрей. Прости, что так рано, но партию велосипедов твою выставляем на продажу в зале с сегодняшнего дня. Вчера перед закрытием самым завезли, я подумал, уже поздно набирать, вы уж спать можете. Я попридержу тут один пока. Сможешь, может быть, забрать сейчас, подъехать? Или нет уже, не актуально?

- Да, смогу, отлично, спасибо, Андрей! Лечу!

Толком не проснувшаяся, сонная Вера не успела облечь медленные и спящие еще мысли в вопросы, а Сезонов уже черкнул что-то на клочке бумаги и кинул его на свою подушку, впрыгнул в первые попавшиеся под руку вещи из шкафа – темные штаны и светлую кофту. Выбежал в коридор, всунул ноги в зимние ботинки и, схватив ключи от машины, стараясь не будить сына, тихо открыл дверной замок, тихо закрыл дверь на ключ, зато семимильными прыжками в два счета достиг первого этажа. Не замечая утренний холод, выбежал на мороз, удачно быстро прогрел и завел автомобиль, помчал почти на городскую окраину. Когда «нива» уже выехала на пустующую дорогу и устремилась на восток, только тогда Вера, наконец, протянула руку к записке на подушке и слабо сфокусированным зрением прочла: «Поехал за велосипедом. К застолью вернусь».

Отец всегда возвращался к ним, когда Евгений с мамой жили на Урале. Редко, но возвращался. По-другому и не могло, не должно было быть: он же муж, отец. Теперь же предстоит возвращаться к воспоминаниям о нем в своей памяти.

Жаль, что родители не вечны.

Глава 6

- Женя, привет. Это Юрий, Власов.

- Да, здравствуйте, узнал.

- Я сразу к делу. Хотел бы встретиться. Сегодня после работы сможешь?

- Зачем?

- Да всё о том же...

- Нет! – резко ответил Евгений. Казалось, спустя секунду он прервет вызов.

- Погоди, не отключайся, пожалуйста, послушай, – скороговоркой выпалил Власов. Звонок не прервался, но Евгений на том конце молчал. – Ты ведь понимаешь: чем дальше и дольше мы будем этот разговор откладывать, тем в будущем нам еще тяжелее будет к нему вернуться и разрешить всю ситуацию, все обстоятельства. Пока всё не зашло слишком далеко…

- Уже всё зашло далеко. Еще, как оказалось, восемнадцать лет назад, – ядовито сказал Женя, перебив майора. Тот вздохнул, понимая его.

Всё же договорились увидеться. Встретились в Раменках у одноименного метро. Толкнувший стеклянную дверь входной группы майор, выходя к проспекту, огляделся и, не увидев Евгения, подумал, что ошибся наземным выходом. Но тут заметил его, шедшего по тротуару со стороны торгового центра метрах в пятидесяти впереди. Притормозив, Женя закурил и вновь зашагал к метро. Увидел Власова и мигнул, слегка нагнув голову. Майор приветственно поднял ладонь и тоже закурил.

- Ну? Какая военная стратегия по осветлению личности полковника пришла вам в голову? – с ходу спросил Евгений, останавливаясь напротив.

- Ощущение, что язвишь. – Власов на миг поморщился.

- Так и есть, я не скрываю. Не буду ничего таить. Выкажу истинное к родителю отношение, которое он заслуживает. – Женя ткнул сигаретой в воздух.

Власов недолго помолчал.

- Я тебя прошу. Давай сейчас и ты, и я, оба разум охладим и поразмыслим нормально, без обвинений. Просто поговорим, порассуждаем немного. Главное спокойно, – ровно произнес майор, косясь на Евгения.

Тот не отреагировал ни действием, ни словом. Отвернувшись, смотрел куда-то за спину, на поток автомобилей по проспекту. Затем обратил лицо к Власову.

- Он предатель. Предатель всем! Мне, самому себе, даже вам! Маме! – обвинительно выплевывал Евгений, стиснув зубы, с силой сдавливая пальцами сигаретный фильтр. – Вы понимаете, кто он после этого?!

- Давай без резкостей, – услышав оскорбление в адрес полковника, Власов повел головой.

- А как, как?! Неужели вы правда хотите его защищать? После всего, что узнали?! – больше распалился Евгений. В глазах вспыхнуло обвинительное пламя. – Вы понимаете, вы вообще представляете это?! Когда я подростком места себе не находил, волнуясь за его здоровье, а мать вообще чуть ли не сломлена была всей этой историей с его ранением, он трахал левую бабу!

- Успокойся.

Сжав губы, майор, приблизившись к Евгению, свободной рукой схватил его за куртку на груди и сильно тряхнул, сурово глядя в глаза.

- Прости. Не выводи меня из себя. Когда я злой, я страшный, – уронив руку, спокойнее произнес Власов и шагнул назад. Сделав глубокую затяжку, выдохнув, он продолжил:

- Чтобы защищать или обвинять, надо узнать больше. Мы толком не знаем ничего. Мы видим и знаем только голый факт, результат и разукрашиваем его по-черному. – Власов смотрел в лицо Евгению, пытаясь вместе с тем убедить и себя.

- Как. Я не понимаю. Это как бред какой-то. Это не с отцом. Он не мог так. Не мог, но… Как, ка-а-ак… – Евгений точно разговаривал сам с собой, не требуя ответов со стороны майора.

- Вдруг это… ну... – тихо начал Власов и запнулся.

- Что, чистая любовь?! – тихо прорычал Евгений.

- Может быть, – не стал отнекиваться майор, нагнув голову, не глядя на Женю.

- Это чисто измена!

- Ну, не совсем, конечно, она, не в том понимании. Не могу точно объяснить. Ну, просто хорошее, теплое, правда искреннее отношение к этой Анжелике. Правда большое желание осчастливить ее как женщину. Просто по-другому… не смог подарить ей ту радость, то счастье, что она хотела, могла заслужить, – произносил Власов и сам не верил ни словам, ни что их озвучивал.

- Да? По-другому не смог? – Евгений тут же придрался к фразе. – Самое лучшее и гениальное, что он смог, что пришло в его голову, это сделать ей дочь?!

- Жень, мы опять с тобой не тем местом думаем. Не башкой, – вздохнул Власов.

- Зато он, как видно, знал, чем думать! – вновь не удержался Женя.

Власов кинул на него испепеляющий взгляд. Так же пламя обжигало сигарету в его пальцах, черно-рыжим кольцом съедало бумагу, точно истребляло, и оставляла осыпающийся серый, еще мерцающий пепел.

- Пойдем остынем. Выпьем чего-нибудь прохладительного, – предложил Власов несмотря на пасмурный и ветреный вечер.

- Я не…

- Давай-давай. Недолго. Употребление алкоголя в одиночестве грозит тяжелым пьянством. Не дашь мне скатиться в этот хронический омут.

Власов бросил окурок догоревшей до фильтра сигареты в урну за спиной и кивнул Евгению на пешеходный переход. Тот тоже выбросил окурок, припечатав его к чугунному боку урны, потушив, и зашагал слева от майора.

- Я столько с ним прошел, – заговорил Власов, чтобы не идти до кафе в молчании. – Думал, что знал его, хорошо выучил за годы знакомства и службы. Но точно видел в нем командира, боевого товарища, смелого, опытного.

- И как сейчас оказалось, так мало знали его лично, – произнес Евгений то, чего сам майор не решился сказать, зная, что Женя поймет. Власов кивнул:

- Это я всё ему: про отца, его сад-огород, службу до пенсии, про Ксюню, Павлика с Зорькой. Про себя: про учебу, про срочную. Про всё, как близкому другу. О своей личной жизни он сам очень редко говорил. Можно сказать, я не знал ничего долго. Ни про его родителей, ни про тебя и Веру Николаевну. Так, просто ваши имена, кем вы ему являетесь. Он ничего про вас не рассказывал, если не спросить прямо.

- А вы и не спрашивали, – скорее утвердил Евгений, чем спросил.

- Как-то нет. – Майор пожал плечами. – Считаю, если надо человеку поделиться о своем личном-житейском, пусть сам и расскажет, незачем попусту любопытствовать. Да и как-то о службе всё, о текущих задач говорили постоянно, о сослуживцах и начальниках. Истории вспоминали разные... Знал от него про танковые войска, про завод на гражданке. Что сыворотками накачан, про советский «Г.Р.О.М.» только шесть лет назад рассказал.

- Хранить секреты он умел. Как оказалось... – выдавил Евгений. – Думаю, если не те обстоятельства, при каких вы об этом узнали, он бы вам точно никогда сам не рассказал.

Власов понял, что, скорее всего, это было правдой. Он кивнул Жене на крыльцо – не прошло и пяти минут, как они оказались у кафе. Войдя внутрь, майор увидел свободный столик у окна на три персоны и опустился в одно из кресел, снимая кепи. Евгений, без интереса оглядев зал, скинул куртку и, повесив ее на напольную вешалку рядом со столиком, сел напротив, спиной к панорамному окну.

- Момент, один звоночек сделаю, – произнес Власов, набирая в телефоне контакт и прикладывая мобильник к уху. Уже через пять секунд он сказал:

- Алло, да. Мы на месте. Да, хорошо.

- Вы кому сейчас звонили? Кто придет? – с подозрением и удивлением спросил Евгений, когда майор уронил руку на колени, отключая вызов, и вернул телефон в карман куртки.

- Вот только ты сейчас не вскакивай и не сбегай, – попросил майор, кивая и заглядывая ему в глаза. Просьба Жене не понравилась.

- Что происхо… – холодно и жестко начал он, поднимаясь в кресле, но осекся, увидев, как со спины Власова к их столику приближалась знакомая женщина – Анжелика. Одета в утепленный спортивный бежевый костюм, ноги обуты в кроссовки на липучках.

- Нет, – распрямившись, твердо произнес Евгений, глядя вниз на Власова. Женщина остановилась рядом с майором, не решаясь занять место между мужчинами и избегая смотреть на Женю.

- Да. Сядь, – приказным тоном велел Власов, указав глазами вернуться в кресло.

Одновременно испуганный и злобный, Евгений подчинился, послав Анжелике ядовитый, обжигающий взгляд.

- Анжелика, садитесь. – Майор одной рукой отодвинул кресло рядом с собой. Женщина разместилась на нем и подвинула ближе к столу, в то же время отдаляясь от Евгения и придвигаясь к креслу Власова.

- Я считаю – вот называйте меня после этого как хотите, можете даже клясть всеми помойными фразами, – спешно сообщил майор, – мы обязаны поговорить, полно и объемно. С самого начала.

- Еще раз? – бесцветно спросил Женя.

- Не от вчерашнего дня. От событий еще раньше. – Власов многозначительно посмотрел на Анжелику. Та опустила взгляд, но понимающе кивнула.

- Тогда почему Анны нет? И маму бы мою уж тоже пригласили, – угрюмо выдавил Евгений, складывая руки на столе, отворачивая лицо в сторону.

- Вере Николаевне тяжело будет пережить все эмоции, которые откроются с этим разговором.

- А мне будто нет? – Женя дернул головой, впиваясь обвиняющим взглядом в майора.

- Ты мужик или сопля глистоногая? – вопросом на вопрос ответил Власов.

Женя шумно втянул воздух через нос, откидываясь на спинку кресла, нервно потер подбородок и тупо смотрел на ламинированное меню на столе, не отображая названий предлагаемых блюд и напитков.

- Добрый вечер! Что будете заказывать? Уже решили? – У их столика возник официант – высокий молодой человек в очках в желтой оправе.

- Анжелика, что-то будете? – негромко спросил ее Власов, пытаясь быстро прочесть строчки настольного меню.

- Ананасовый сок, пожалуйста. – Женщина повернулась к официанту.

- Понял. Вам? – Сделав пометку, юноша вежливо-вопросительно перевел взгляд с Власова на Евгения.

- Пиво. Самое крепкое. Чтоб мозги прошибло, – сказал Евгений куда-то себе в ладонь.

- А мне самое мягкое, – вздохнул майор.

- У нас сегодня акция: можете заказать два напитка одной и той же марки по цене одного. Как раз из этих. И крепкое в том числе. – Официант обвел в барной карте наименования алкоголя.

- Ладно. Тогда мне тоже того крепкого, – без энтузиазма, ни разу не взглянув на юношу, произнес Власов, расстегивая куртку и высвобождая из нее руки.

- Итак, один ананасовый сок и два акционных пива. Напитки будут в течение пяти минут. Хорошего вечера! – Официант быстро отчалил за стойку неподалеку, передав заказ бармену.

- Ты на машине ведь? – Майор кивнул Евгению, перекидывая куртку через спинку своего кресла.

- Да.

- Нет, ну ты понял. Что нельзя за руль.

- Это спать с чужими мужьями нельзя.

Женя в упор смотрел на Анжелику. Та, на мгновение поймав его взор, и вспыхнула, и побледнела, и вздрогнула, шевельнувшись в кресле, точно ей холодно и неуютно. Слова прозвучали как удар, звонкая пощечина. Она хотела уйти, но, угадав ее мысли, Власов с силой надавил на ее руку, прижимая к подлокотнику. При этом он вперил убийственно злобный взгляд в Евгения.

- Извинись. Живо, – процедил майор.

- Иначе что? – Глаза Жени излучали полное безразличие.

- Кажется, еще не стоило так быстро, спустя такое короткое время нам вместе видеться, – почти прошептала Анжелика. В ее голосе не прозвучали ни обида, ни смущение, хотя цвет лица, взгляд говорил обратное: она еще была сражена словами Евгения.

- Если не сегодня, то я не знаю, когда. – Власов отвернулся от Жени к Анжелике. – Вы с Анной уедете. Не будете же оставаться в Москве надолго. По телефону такие дела непросто решать. Лучше и легче, быстрее с глазу на глаз. Пока всё свежо в памяти, пока есть возможность обсудить лично. Если собраться, прямо сейчас...

- Много хочешь, майор Власов, – холодно произнес Евгений. Губы тронула снисходительная ухмылка.

Власов вмиг вспылил, но сумел сохранить металлическую твердость голоса, не сорвавшись на громкие нотки:

- Так, я ведь тебе говорил, что я когда злой, я страшный? Ты что меня так бесишь? Это работа у тебя такая, вторая? Тебе за нее платят?

- Может, всё же позднее? – будто устало произнесла Анжелика.

- Анжелика, простите. Ну, виноват, извините. Всем не просто, понимаю. Надо держать себя в руках. Стараюсь, держу. Плохо выходит, но пытаюсь.

Говоря отрывистыми фразами, чуть сконфуженный майор смотрел в стол и кивал головой. Тут же возник молодой официант в очках с подносом в руках и поставил перед Анжеликой высокий стакан свежевыжатого ананасового сока с пластиковой трубочкой, украшенной бумажным зонтиком, а перед мужчинами опустил покрытые росинками влаги бокалы охлажденного темного.

- Спасибо, – ответила за всех троих Анжелика, взглянув на юношу.

- Приятного вечера! – улыбнулся тот, опустив поднос, и удалился вглубь зала. Воспользовавшись затишьем в напряженной с первой секунды беседе, Евгений подтянул к себе бокал и тремя большими глотками осушил его почти на половину. Майор сделал небольшой глоток, распробовав. Анжелика потянула сладкий сок из трубочки, взяв стакан в руки.

- Давайте хотя бы попробуем ответить на те вопросы, которые волнуют каждого из нас, я уверена, со вчерашнего дня, – понимая, что никто из мужчин не знает, как продолжить разговор, предложила Анжелика, возвращая стакан сока на стол. – Попытаемся. Там посмотрим, как пойдет… – Она провела ладонью по волосам. – Что ж, мои ответы на какие вопросы вы хотели бы услышать?

- Почему тогда моему отцу вы не сказали «нет»? – выпалил Евгений, опережая Власова. Тот, запнувшись, молча взглянул на него и перевел взгляд на женщину. – Я хочу услышать и знать всё. Я имею право. Потому что он мой отец. Потому что я его сын, – понизив голос, добавил Женя.

Мужчины подумали, что Анжелике потребуется время найти нужные слова. Но на удивление она сразу едва заметно кивнула и негромким, осторожным голосом заговорила, глядя то на стакан сока, то на миг поднимая взгляд в лицо Евгения, однако не решалась смотреть ему в глаза:

- Он сказал мне… Не совсем, конечно, сейчас дословно вспомню. Но общий смысл точно передам. Он сказал: если тебя удивили и поразили мои слова и всё, что было между нами после, знай: есть вещи, которые человек делает потому, что вынужден так поступить; потому что это самое лучшее решение.

Анжелика ненадолго замолчала, вздохнув, поджав губы, и продолжила:

- Это был его выбор, как он тогда сказал, его предложение, его желание. Ему было важно, чтобы моя мечта стала явью. Он хотел отблагодарить меня – его же слова – за всё, что я для него сделала. Как он говорил, намаялась, помогая ему, тратя на него свое личное время, когда могла бы заняться собой.

Она замолчала. Евгений и Власов хотели услышать продолжение. И лишь спустя секунд десять, слушая тишину над своим столиком, осознали, что это всё. То краткое, что является полным.

- Сильно, конечно... – наконец произнес майор.

Кажется, после услышанного, после того, как он узнал, что это действительно сказал именно Сезонов, сомнения начали медленно, но отступать. Не вовсе развеиваться, но отстраняться, давая возможность заглянуть за них, увидеть – заметить, наконец, то, что столько лет было скрыто. Или что просто не хотелось видеть в силу разных причин. Он стал понимать: полковник, а в то время еще тоже майор, Сезонов не был заложником обстоятельств. Наоборот, он был достаточно свободен. И то, что было между ним и Анжеликой, не делает его жертвой, заключенной в систему безвыходного положения, нет, не совсем так. Он жертвовал своей верностью ради счастья другого человека. Слишком крупный обмен. Равноценный. Но до сердечной боли невыносимый. Потому что не верилось, что Сезонов мог совершить такую крупную сделку с чужой жизнью и своей совестью.

У него, однако, будто так сложилось по жизни последние годы, подумал Власов: совершать крупные сделки, где ставкой неизменно были собственная жизнь и здоровье. С того лета девяносто девятого, когда он, Сезонов, в страшной атаке потерял товарищей. До конца жизни чувствовал вину там, где ее не было: не прощал себе, что не помог ребятам, не вызволял, а бежал, спасаясь, при этом сам оказался чудовищно изранен. Даже служба в столичном командном управлении, совсем не предполагающая применение боевых армейских навыков как в учебных частях и на полигонах, всё же умело была самим же Сезоновым перекроена. Прямо магнит для опасностей. По долгу службы или в отпуске он не специально, но талантливо умудрялся мирное исполнение командировочных предписаний или выходное времяпрепровождение перенаправить в русло какого-то порой невероятного киношного блокбастера, впутаться в угрожающие жизни передряги. Так было, например, в Ярославле, когда он приехал хоронить друга, а через неделю вместе с ним, Власовым, участвовал в истреблении инопланетных тварей. В памяти майора эта история оставила особый след, заметный отпечаток – такое никогда не забудешь.

Но здесь, с Анжеликой… Здесь опасностей и угроз для жизни очевидно нет. И всё же есть. Угроза репутации верного жене супруга, сыну отца, опыту человека. Не просто угроза – жесткое и жестокое падение в глазах тех, кто его любит и ценит. Уничтожение. Всё так – и будто бы нет.

В спутанных мыслях вдруг ясно прозвучал один-единственный вопрос – самому себе. На который майор не может ни сейчас, ни когда-либо, наверное, дать ответ. Верный ответ. Ведь лучше, чтобы такого, что было с Сезоновым, с майором не произошло. Убереги Господь.

Случись такое с ним, Власовым – как бы он смотрел Ксении в глаза?

- Это… это похоже на него. Такие слова, с таким смыслом, – произнес Евгений точно для себя и в то же время для майора и Анжелики.

Власов промолчал, не зная, на кого смотреть, и задумчиво уставился на пенный след на стенке бокала.

- Я сказала правду, Евгений, – услышали мужчины голос Анжелики и подняли на нее глаза. Сама она без вызова, спокойно смотрела в лицо Евгению. – Ваше право, верить мне или нет, принять слова или же... Произошедшее, всё это… крайне волнительно и для вас неприятно, но я прошу вас при этом: не очерняйте своего отца. Он хотел как лучше. Свидетелей всему только двое: я и он. Вы можете нас не понять. Но кого-то одного поймите. Ваше решение, ваш вывод, который вы примите после услышанного. И даже если он отличен от реальности, от моих чувств и мыслей, сама я знаю, что вас не обманула. Как не обманывала и Валерия.

Этим коротким ответом, этой фразой со словами Сезонова, озвученной Анжеликой, можно было объяснить всё? Можно принять за оправдательный приговор? И да, и нет. В любом случае Евгений, как и Власов, понимал: ему до конца своих лет предстоит жить с осознанием совершенного Сезоновым. Принял он, не принял, зол, не зол – точка невозврата пройдена и не им. Ее пересек полковник почти два десятилетия назад, никого не спросив и вписав этот факт не только в свою личную биографию, но и оставив, протянув этот след на биографию его законной семьи в лице Жени и Веры. Как он мог!.. Вместе с тем не мог иначе. Почему, почему, почему всё самое страшное случается именно с ним, с его отцом, задавался немым вопросом Евгений и пытался искать ответы, роясь в своей памяти или спрашивая мать и Власова. Ни у кого не было объяснений. Что-то излагается объективными, внешними обстоятельствами, но что-то…

Сезонова-военного знали все. Сезонова-человека, прежнего, перестали узнавать после закрытия проекта. Он превратился в новую личность, прячущую горе от потери товарищей и скрывающую биологическую дочь. К этой новой личности привыкла и приняла ее Вера, тоже полюбив. Не хватало ли ей прежнего Валерия, того, за кого она выходила замуж? Как знал Евгений, она о нем будто помнила и в то же время нет. Всё слилось в одно. Она чувствовала себя обретенной, а пояснить, что это значит, его мать не могла даже самой себе, но знала, что это именно это чувство: когда есть муж и сын. Отец был сложной личностью: будто неприступной и одновременно широкой, немногословной и одновременно словоохотливой при случае. Его непросто было подловить на дурном ни в жизни, ни на службе – либо его положительный и исполнительный образ так затуманил всем взор, что за ним не видели истинного? Он ведь смог возвратиться к Жене и Вере и еще два десятка лет жить будто ничего с ним не случилось за время реабилитации на юге. Стал он невыносимым только сейчас, когда узнали об Анне? Или стал тогда, еще давно, когда близкие ничего не знали, а Анжелика уже выносила его ребенка и воспитывала? Существует ли обратная сила морали, как частный случай российского закона? Сезонов ужасен отныне и навсегда? Невыносим последние двадцать лет? Может, нет, он ни тот, ни другой? Он всегда был собой, просто окружение верило, что он изменился, и увидело, чего не было, а полковник жил как прежде и был прежним?

Кто же ты такой, Сезонов Валерий Игоревич? Кем ты был?

Глава 7

Власов видел, как губы Анжелики двигались: она произносила какие-то слова, иногда слегка наклоняла голову. Он видел, как кивал Евгений, молча сжав губы, и потягивал пиво. Он видел прохожих за стеклом кафе на улице. Но не слышал никого и ничего. Слышал только свои мысли, которые говорили чужим, не его, голосом. Он запутался. Он страшился своих выводов, и верных и неверных. Он не хотел думать об этом и вместе с тем упорно мыслил обо всем вскрывшемся.

- Юрий, с вами всё хорошо? – услышал он разбудивший его голос Анжелики.

- Да, я, я в порядке, – произнес Власов и влил в себя остатки пива. Сердце стучало в висках. Голову сдавливало. Будто душно.

- Можете повторить? – произнес он, подняв ладонь и кивнул на свой пустой бокал обслужившему их столик официанту, проходившему мимо. Юноша в очках кивнул.

Майор откинулся на спинку кресла и провел по волосам, взглянув на Евгения. Тот словно смотрел в пустоту, положив подбородок на руки, облокотившись о столик.

- Я просто в ах… – тихо заговорил Женя, поднимая брови.

- Так! – резко произнес Власов. Евгений умолк, не сняв с лица изумление, и медленно помотал головой.

- Не знаю, что думать, – прошептал он, переведя взгляд на майора.

- Не ты один, – проговорил Власов.

Анжелика шевельнулась и достала из кармана мобильный, взглянула на экран и быстро напечатала короткое ответное сообщение.

- Юрий, вы говорили, что мы с Анной уедем из Москвы и никакого разговора больше может не состояться, – спокойно начала Анжелика. Власов посмотрел на нее. Она покачала головой: – Не совсем так. Дочь хочет попробовать поступить в московские вузы. Конкурс на очное отделение уже прошел, но она на заочное будет пробовать.

- Вы ее поддерживаете? А что с вузами там, у вас? – Власов переместил на столе бокал.

- Вообще есть, конечно, но она решила дать себе время после школы найти себя, как она сказала. Я ей не препятствовала, Гера тоже. Не стали наседать учениями про обязательное поступление в вуз сразу после одиннадцатого класса. Не заставляли ее подавать документы в университеты. Когда узнали о… В общем, когда сказали приехать сюда, в Москву, когда Аня несколько отошла от потрясений, решила, что попробует поступить в московские университеты.

- А куда хочет? Где себя видит в будущем? – произнес ослабшим голосом Евгений, не взглянув на Анжелику. У майора было ощущение, что он спросил без интереса, лишь так, чтобы просто не молчать, создавать видимость участия в диалоге – прикрываться такой ширмой, утаивая эмоциональный шторм в душе, заполняя пустоту на сердце.

- Ей особенно хорошо даются география, черчение, иностранные языки. У нее отличная память. В некоторых областях знаний, не во всех, – ответила Анжелика. Однако эти простые, обычные фразы дались ей с трудом, будто в них скрывалось нечто пугающее, о чем Власов и Евгений не догадывались.

- Анна… Вы оставили ее в отеле? – спросил майор женщину и молча кивнул официанту, поставившему перед ним новый пивной бокал.

Анжелика немного замялась, сцепив пальцы.

- Нет, она в торговом центре, тут рядом, у метро.

Вместо ответа Власов молча и выразительно, прямо посмотрел на Евгения. Тот пытался угадать его взгляд, но не мог и признался:

- Что ты смотришь на меня, Юрий Витальевич?

- Я хочу, чтобы, пока не стало слишком поздно, ты встретился и поговорил с Анной, – четко, словно отдал приказ, сказал Власов. К его удивлению Женя ничего не возразил: молчал и водил глазами по столу и напиткам каждого из них. Наконец кивнул, сжав губы.

- Анжелика, позвоните Ане. Скажите, что мы будем у входа на улице.

Майор обернулся к женщине и, выдохнув, в несколько глотков выпил пиво, отставив бокал. Увидев у Анжелики с Евгением пустые стаканы, он нашел взглядом обслуживающего их столик официанта и подозвал его, попросив счет.

- Аня, привет, ты где?.. Выходи на улицу. Ты нас увидишь, мы… Да, не одна… Да... Оба… Так надо… Прошу, не начинай, я понимаю тебя, нелегко всем, ты не одна такая. Это важно, ты должна понимать… Всё, давай.

Анжелика завершила вызов и, убирая телефон, посмотрела на мужчин. Оба в ожидании счетной книжки раскрывали свои бумажники, доставая купюры.

- А вы сами когда возвращаетесь домой? – спросил Евгений у женщины.

- Пока не знаю. Я сказала мужу, что могу задержаться на неопределенный срок. Обратных билетов у нас с Аней еще нет. Посмотрим, как у нее выйдет с вузами здесь. Ну и… как-то постараться полно разрешить вопросы, объясниться с вами и вашей мамой. – Она посмотрела на Женю.

- Только я не представляю, что с ней будет. – Евгений тут же завелся: заговорил быстрее и громче, взволнованно. – Она ему верила, доверяла. Он был для нее всем. Да, не святым, но честным, порядочным, настоящим, искренним. Они любили друг друга. Я не знаю, что́ она думает о нем сейчас, что́ представляет. И не хочет со мной на эту тему говорить. Но постоянно над этим думает – обо всём, я вижу по ее лицу. Она держится, но знаю, что разбита. Она не верит.

- Ей придется это принять, Жень. Придется принять очевидное. Встретить лицом к лицу. Ничего не поделать, увы, всё случилось так, как и случилось, ничего не изменить. – Власов говорил негромко и спокойно. – Всё уже так, как есть. Вам всем придется обсудить это. Вам всем придется жить с этим. Тебе, Вере Николаевне, Анжелике, Ане. Всё. Отречься нельзя. Никак. С судьбой не поспоришь.

- И двух недель прошло, а уже такое… – Евгений нагнул голову и взъерошил волосы пятерней, шумно выдохнув через нос.

Принесли счет. Все трое, даже не взглянув на чек, расплатились, оставив немного чаевых. Молча поднялись из-за столика и вышли на улицу. После мерной и негромкой атмосферной музыки, нечастого звона стаканов и столовых приборов их встретил шорох шин, автомобильные сигналы, велосипедные звонки, стук каблуков по асфальту и шорох опавших, еще не убранных листьев.

- Пойдемте. – Власов указал ладонью в сторону подземного перехода. Анжелика, убирая волосы за уши, шла между майором и Евгением. Власов слегка щурился, глядя на автобусы и автомобили. Женя смотрел под ноги, засунув руки в карманы куртки.

До торгового центра шли молча. Ани еще не было. Не увидев дочь у входа, Анжелика набрала ее номер.

- Аня, ты где, мы уже у входа… Хорошо, ждем, давай.

- Я предлагаю нам с вами отойти. Пусть эти двое поговорят друг с другом, – негромко сказал Власов женщине, поворачиваясь к закуривающему в стороне Евгению спиной.

- О чем они будут говорить? – Анжелика посмотрела на Женю, отошедшего к урне.

- О чем посчитают нужным. Это в их интересах, мы с вами это понимаем. Они теперь нашлись, они родня, брат и сестра. Не единокровная, конечно, но, так сказать, юридическая, наверное. Теперь должны поддерживать друг друга, общаться. Как любые нормальные родственники.

- Они вряд ли привыкнут друг к другу с первой встречи. Вы это тоже понимаете. Они не знали друг о друге. Начать всё не просто заново, а с нуля вообще…

- Но им придется.

- Оба, да и мы все сейчас, кажется, на таком пике эмоций от всего случившегося, упавшего на нас, что не сразу выйдет вместить всё в нашу жизнь. Не сразу устроить.

- Ну, взрослые люди, сможем.

- Но было бы всё это связано с кем-то другим. Не с Валерием.

- Да. С ним... сложнее.

- Мам, – позвал знакомый голос со стороны.

Власов и Анжелика обернулись. Через вращающиеся двери к ним вышла Аня и поздоровалась с майором. Женю она даже не заметила, а сам он стоял возле урны, продолжал курить и изучающе оглядывал всех троих. Он сам не решится подойти до тех пор, пока не возникнет прямой для этого необходимости: например, пока его самого не позовут.

- Мы только что поговорили с Юрием и Евгением. Как понимаешь, о событиях, тебе известных, из-за которых мы здесь. И решили, что тебе тоже необходимо участвовать в нашем диалоге.

- За меня решили? – без иронии или ехидства произнесла девушка.

- Ты должна понять… – Анжелика вздохнула, приготовившись к объяснениям, но Аня ее прервала:

- Я правда понимаю. Я не маленькая, ма. Это трудно, но надо. Прямо сейчас, что ли?

- Да. Ты же хотела в ближайшее время заняться вузами Москвы. Раньше приступишь, быстрее закончишь, но перед этим сначала поговори с Евгением. Потом времени может не остаться. Сама понимаешь: если вдруг будешь поступать, нужно подавать документы, сдавать вступительные. Да и он занят своей работой, у него своя семья.

- Да, да, знаю, понятно, согласна.

«До чего хороший ребенок. Не язвит, всё понимает, с мамой соглашается. Золото, а не человек! Мои бы такими были», – подумал про себя Власов, слушая разговор Анжелики и Ани.

Женщина посмотрела на майора. Аня тоже посмотрела на него. Власов поднял лицо на Евгения и позвал по имени, махнув рукой. Тот неспешно докурил, медленно потушил сигарету об урну и, выкинув окурок, с натянуто тревожным лицом вернулся к ним.

- Мы с Юрием будем неподалеку. Я на телефоне, если что, – шепнула Анжелика Ане, положив руки ей на плечи. Девушка кивнула.

Власов с Анжеликой зашли в торговый центр.

- Привет, – сказала Аня, поворачиваясь к Евгению.

- Привет, – произнес тот без эмоций.

- Скажите честно. Вы меня ненавидите? Хотели бы, чтобы меня не было? Думаете, это гадкая шутка, что мне с мамой нужны его деньги? – прямо спросила девушка. В ее голосе не было ни протеста, ни злости – одно спокойствие, словно речь шла о заурядном обмене мнений о погоде.

Вместо ответа Женя шевельнул головой в сторону, предлагая пройтись. Они медленно зашагали вдоль тротуара.

- Я ничего не хочу думать. Прости. Ничего что на «ты»? Устал. Так всё свалилось. Ничего не соображаю. Да, это конечно… Конечно, шок. Удар в поддых даже. Но о чем уже говорить. И тогда обвинять и ненавидеть надо не твою маму, не тебя, что вы есть. А его, отца.

- Он же был честным человеком.

- Мог ли честный человек поступить нечестно к своей законной семье? – вдруг воскликнул Женя. – Изменить жене, изменить мне, сыну!

- Но я не думаю, что он изменял себе, – неуверенно произнесла Аня, отведя взгляд. – Своим чувствам, своим устоям. Это было его решение. Он даже не колебался, по рассказам мамы.

- Еще и не колебался! – Евгений скривил рот в сардонической ухмылке.

- Я в другом смысле.

- Я вижу, как ты пытаешься выставить его белым и пушистым.

- Я просто хочу, чтобы вы его не очерняли. Он ведь такой, какой был. Он поступил по-своему.

Эти слова Женю кольнули. Он сам столько лет так часто произносил эту фразу, что думал, будто ему доступно право единственному в мире ее озвучивать. Но вот нашелся еще один человек, которая рассуждает так же, однако мало знавшая Сезонова.

- Как много тебе было известно о нем? Вернее, что у него есть семья, то есть его жена – моя мама, я?

- Ничего. Но знаю, что об этом было известно маме. При мне вдвоем они никогда не касались упоминаний о вас. Но однажды, еще давно, я услышала, ну, в значении «подслушала» их разговор. Они негромко общались около моей комнаты, думали, я уже спала, но я услышала. Мама спрашивала о Вере и Жене, я запомнила имена, но из разговора не поняла, кем и кому они приходятся. Но отец говорил о них дружественно, тепло. Тогда я подумала, что близкие какие-то люди, может, хорошие знакомые, может, какая-нибудь родня, ну типа дяди, тети, племянника. Не было мысли, из контекста было непонятно. А потом я не стала у мамы спрашивать, забыла как-то, потом уже смысла не было, больше не слышала упоминания ваших имен при мне.

- Он был… каким он был с тобой?

- Ну сложно сказать что-то очень уж необычное. Все родители же одинаковые. То есть любят своих детей, внимание им оказывают.

«Да уже, родители очень одинаковые», – ехидно подумал Евгений, молниеносно прокрутив в мыслях полтора десятка лет, когда его отец, сам изменившийся после трагедии с отрядом, изменил, кажется, и отношение к своей семье – так Жене казалось, так он видел и чувствовал каждый раз.

- Но я помню, что никогда не была с ним наедине, только я и он. Всегда была с нами либо еще мама, либо папа Гера, либо бабушка с дедушкой. На прогулке, дома, в кино, где угодно. Не знаю, почему. Задавал обычные вопросы, очень искренне, с интересом: об учебе, хобби. Всегда приезжал с каким-нибудь подарком. Когда была маленькая, ходила с ним за ручку. Дома, помню, забиралась ему на колени, он меня обнимал.

«Скупость, кажется, в его стиле со всеми, кроме нее, Ани...», – подумал Евгений. Он с очевидностью для себя отмечал, что отец и правда не отличался каким-либо периодическим душевным жестом к нему или матери. Всё было единично и только, думается, причинно. Да, его голос был добр, улыбка искренняя, во взгляде читалась ласка и любовь, но, кажется, он не позволял себе лишних жестов – которые на самом деле были для нее, его семьи, недостающими. Объятия, поцелуи – только по праздникам, только в приступе беспокойства (Женя помнил, как отец крепко обхватил его и прижал к себе, когда несколько лет назад в метро правоохранители предотвратили теракт и он в числе многих десятков пассажиров выскочил со станции, оказавшись в отцовских объятьях). На людях он очень редко брал маму за руку или обнимал за талию. Дома почему-то старался обнимать и целовать ее не на глазах у него, сына. Его самого, можно сказать, баловал лаской, только когда Женя был маленьким. Подростком Евгений всё меньше и реже помнил касания отцовских губ или рук.

- Мама сказала, тебе нравятся черчение и иностранные. Какой язык изучала? – быстро проговорил Женя, чтобы не выдать нервозность в голосе.

Аня произнесла какую-то длинную фразу на сплошной тарабарщине, мешанине из разных наречий.

- Это я только что на четырех языках сказала, что знаю и изучаю иврит, итальянский, китайский и турецкий.

- Оу. Неожиданно. А английский?

- Ну его, конечно, знаю, только говорить не стала.

- У тебя способность к языкам? Полиглот?

- Савант.

- Кто, прости?

- Из аутистического спектра. Сопутствующий синдром Непонятно-Чего, как я называю.

- Кого?

- Когда мне ставили диагноз, к нескольким врачам ходили, и все говорили разное. Никто точно не мог понять конкретику нарушения. Ставили и атипичный аутизм, и Аспергера, высокофункциональный аутизм. Даже шизоидное расстройство. Потому что у меня были сразу все наборы расстройств. Проявлялись в большей или меньшей степени, сменяли друг друга с быстротой ракеты, в общем, моей психике – как понимаю со слов мамы и лечащих врачей, потому что сама плохо уже помню – было непросто. Из-за этого точно так и не могли определить конкретно, какая отклоняющаяся характеристика у меня преобладает. Зато феномен савантизма развит, он будто над всей этой моей психокрышей аутизма. – Девушка хмыкнула. – Вообще я называю себя девиантом. Отклоняющимся.

- А это как-то на что-то влияет? На тебя, на окружающих? Какие-то, ну…

- Справки, что я псих, у меня нет. Потому что я не опасный псих.

- У тебя не было травм головы?

- Вообще ни разу, ни одной. Просто однажды, лет семь назад, я стала чаще уставать, внимание расфокусировалось, было сложно что-либо отображать в школе, дома даже как-то неуютно становилось. Перепады настроения, резкая потеря интереса к одному, такое же резкое увлечение другим. Познание проснулось к тем темам и вещам, которые я вообще до этого не воспринимала, что совсем никогда не привлекало. В школе доучиться до окончания очередного класса не смогла, перевели в коррекционку. Там тоже тяжело было, ушла на домашнее обучение. Еще в прошлом году сдала выпускные экзамены, сразу поступать не стала, училась по пособиям вышек для себя.

- То есть не поступала на первый курс универа, но читала учебники по интересующей тебя программе?

- И не одной. Сейчас вот думаю: зачем мне универ, если по сути я сама себе обеспечила теоретическую базу? Но маму огорчать не хочется. Она вроде надеется, что я поступать буду...

- А практика? А социализация?

- Поэтому и придется идти в вуз.

- И изучать то, что прошла самостоятельно?

- Ну в другой универ пойду, что я, совсем, чтобы второй раз по кругу одно и то же проходить.

- Ты прямо чудо-человек.

- Я савант. Это довольно редкое и притом вторичное явление формы общего расстройства психического развития. Редкий псих без справки, в общем.

- Девиант. Так как-то вежливее.

- Я не обидчивая.

- Радует.

- Тот офицер, майор – друг семьи? Он хорошо знал отца?

- Они оба вместе служили. Хорошо приятельствовали. Больше десяти лет знакомы были.

- Расскажи о себе. – Девушка заглянула Евгению в лицо.

Тот тихо выдохнул, опустив плечи, и полез в карман за новой сигаретой и зажигалкой.

- Не куришь? – Он вопросительно посмотрел на Анну, зажав сигарету в губах. Та отрицательно качнула головой.

- Ну и молодец. – Евгений щелкнул зажигалкой.

***

Анжелика с Власовым остановились у панорамных окон второго этажа между бутиками и посмотрели вниз на проспект.

- Вон они, пока не ушли далеко, – женщина приблизилась к стеклу и указала на стоявших друг напротив друга Анну и Евгения. Их губы шевелились – они общались.

- Ну вот, всё-таки нашли общий язык. Срастется у них всё, только нужно время, – произнес майор, посмотрев на Анжелику. Женщина нагнула голову, не взглянув на него.

- Юрий, у вас есть семья?

- Да. Женат. Детей двое: дочь Зорька – Зарина, сын Павлик.

- Сколько им?

- Школьники еще. Дочка в восьмом, сын в шестом.

- Супруга где-то работает?

- Да, в институте бизнеса, не поверите.

- Почему же? Даже любопытно.

- Да, всякие тренинги, курсы, семинары, выездные в городах, тут в Москве. Ну ей это всё правда нравится, она в это очень погруженная и профессионал еще тот. Правда и занятая тоже очень, тоже сложно время на себя, на меня найти. У меня-то вообще проблемы с этим.

- С чем, с нехваткой времени?

- Да. Даже история целая сложилась. Из-за моей и жены рабочей и служебной среды, еще несколько лет назад, нам оказалось очень сложно быть вместе. Так это назовем. Она уедет на неделю, детей оставит на своих родителей, а на меня не может, потому что у меня то там дежурство, то там задержусь до ночи, то еще куда направят. И как-то не клеилась нормальная семья. Когда и папа, и мама, и дети все в одном доме, в одном месте и находят друг на друга время, один родитель может приглядеть за детьми в отсутствие другого, и наоборот. У меня служба сложная и нервная, у нее работа такая же. В общем, было у нас с Ксюшей такое… как бы назвать… гостевое сожительство.

- Это как?

- Дети общие, но вместе не живем, время от времени встречаемся и вместе собираемся отдыхать как будто бы нормальная семья. Мы свадьбу сыграли-то вот, четыре года только. А знакомы шестнадцать лет.

- Но ведь главное, что не расставались, всегда держались друг друга, не уходили.

- Да. Не уходили… – задумчиво произнес Власов, отводя глаза.

Во взгляде Анжелики пронеслась тень. Она вдруг поняла, каким двусмыслием оказались наполнены ее последние слова, и тоже поспешила отвернуться. Между обоими на какое-то время повисло ощутимое тревожное молчание. Они смотрели вниз на Женю и Аню. Вот те, неспешно идя вдоль тротуара, скрылись из виду. Тишину разбил Власов, негромко спросив, и отошел от панорамного окна:

- А у вас муж где, кем?

- В строительной компании. – Анжелика шла по левую руку. Они направились к эскалатору на этаж выше. – Ведущий специалист, начальник сектора. Тоже работа отнимает много времени. Командировки раз, два в месяц точно бывают, его присутствие обязательно.

- А вы сами?

- В рекламном агентстве. До этого работала в сфере закупок.

- Анна не хочет идти по вашим стопам или как ваш муж?

- Она живет категорией не «я хочу», а «я умею». Бывает, у нее не совпадают желание, «хотелка», и реальная, имеющаяся возможность, но при этом она не огорчается, а берется за возможность.

- Сильная личность. Покажите мне ребенка, который с удовольствием делает не то, что ему хочется!

- Тут даже дело не в удовольствии, а в понимании задачи, ее простоте и ясности. Анна решит задачу, – не математическую, а вообще, жизненный, бытовой вопрос – даже если она ей неинтересна, но если Аня знает способы и методы ее разрешения, то выполнит.

- То есть она что, вообще, получается, без детских радостных чувств живет, что-то делает? В штыки как любой подросток не воспринимает многие вещи?

- Она живет другим пониманием известных нам характеристик и категорий.

- Не понял.

- У нее не отклонение в развитии, но особый взгляд на мир. Под другим углом.

- У Анны, простите, что-то от аутизма?

- Она савант.

- Кто?

- Из аутистического спектра в том числе. Но и не совсем аутизм.

- Что-то знакомое, слышал, кажется.

- Думаю, слышали. Больше говорят об аутизме, хотя если и подозревают синдром саванта, обществу легче и проще употреблять в значении аутизма.

- Наверное. С этим синдромом живется примерно так же?

- Есть схожее, есть различное. Вот вы сами видели Аню, наблюдали: вполне себе нормальная девушка, и внешне, и по поведению, и в речи. У нее всё внутри. Она умеет справляться, но иногда, редко всё же бывает хрупкой и ей требуется выговориться, выплакаться. А иногда и замыкается, уходит в себя, создает кокон, который в силах разрушить только она и только при своем желании.

- Это в ней само всё развилось или наследственное?

- Нет, не по наследству. Несколько лет назад начались нарушения. Мы встали на учет, наблюдали, следили. С Герой делали всё возможное, чтобы сгладить последствия. Ведь поймите: развитие синдрома совпало с переходным возрастом, пик гормональных нарушений между отрочеством и юностью. Мы боялись, но перед Аней не подавали вид, как волнуемся, чтобы и ее саму не волновать.

- А Валерий?

- Он тоже принимал участие в заботе и помощи. Как только узнал, стал чаще звонить и разговаривать с Аней, слушать ее голос, поддерживать. Трижды за полтора года однажды смог к нам приехать, правда, очень ненадолго, по два дня всегда: приезжал в раннее утро субботы, уезжал обратно в вечер воскресенья.

- Чтобы в понедельник уже быть на службе, – закончил за Анжелику Власов, поняв схему Сезонова: вылететь из Москвы в Краснодарский край после службы в пятницу вечерним рейсом, почти в ночь, и, побыв с близкими ему людьми за сотни километров от столицы, вновь появиться в рабочем кабинете в утро понедельника, проспав немного часов по возвращении с ночного рейса с юга.

- Верно, – женщина кивнула, останавливаясь, потому что Власов сам замер у перил недалеко от лестничного пролета между этажами и повернулся к ней, испытующе разглядывая.

- Расскажите мне о нем. Каким его знали вы. Каким он был в общении с Германом и Аней.

Анжелика вздохнула, поправив волосы, осмотрелась и вернулась взглядом к майору. На его молчаливом лице застыл отпечаток легкой тревоги, беспокойного ожидания.

- Валерий был… даже не знаю, как точно описать, подобрать слова. Так обычен и естественен в поведении и общении. С ним всё было понятно. Он ничего не хотел усложнять, всегда старался выслушать. Мы же хоть и виделись в первое время часто, жили всё-таки каждый разными жизнями. Я не лезу в его, он в мою. Не пытаемся прийти друг к другу со своим уставом.

- Вы как-то неуверенно говорите.

- Я… Да…

- Анжелика, вы мне можете доверять. Я Валерия знал много лет. Прошел с ним через многое.

Анжелика села на скамейку перед бутиком с одеждой, посмотрев на Власова. Майор сел рядом.

- То, что я сейчас сказала – каким он был… Был таким не всегда, не сразу. Только после рождения Ани. До этого все два года был замкнут, немногословен. Не улыбался. Будто не радовался. Общался, разговаривал, но без эмоций, без раздражения – тускло, серо. Было видно и понятно, что его спокойствие на лице, задумчивость на самом деле тревожные и тяжелые. Что всё он переживает внутри. Что он много думает об этом – о смерти товарищей. Когда что-то делал, не важно что – думал только об одном.

- А после рождения Анны?

- Читал ей книжки. Ходил на прогулку. Разговаривал с ней. В эти моменты у него лицо было такое мягкое, расслабленное. В голосе, может, и не играют эмоции, часто обычная повседневность. Но когда я наблюдала за ним, – в моменты, когда он занимался с Аней – у него глаза были другие. В них такая трогательная нежность и любовь, когда он смотрел на Аню – очень заметно.

Анжелика замолчала, без интереса глядя за стеклянной дверью бутика на покупателей, медленно плывших вдоль полок и вешалок с предлагаемой по выгодным ценам одеждой. Власов, сложив руки в замок на коленях и наклонившись вперед, переваривал услышанное.

Жить на две семьи – практически так оно и было… Нежно обожать малышку, кровь от крови, плоть от плоти… Так же, по-отечески, но как-то по-другому любить Женю, сына, мальчишку – начать любить его не сызмальства, не с рождения, а с лет старших, однако как своего, родного... Любить Веру, как только любят верных жен, единственных женщин… Что-то чувствовать к Анжелике – нельзя не чувствовать. Она не просто друг и собеседник. Она мать его дочери.

Что Евгений был усыновлен, Власов узнал не так давно. Не покидало чувство, что узнал самым последним из всех, кому можно было довериться. Узнал от самого Сезонова. Без повода. Он растерялся, не мог найти никаких слов и не мог смотреть на Сезонова, так же как и держать взгляд на чем-то одном. Он тогда не понял, зачем и почему полковник рассказал ему об этом – не спросил, а Сезонов сам не назвал причин. Скольким еще людям, без причин не видевшим и не читавшим документы на полковника о составе семьи, из его ближайшего окружения было известно, что Женя усыновлен, Власов, конечно, не знал, но был уверен в одном человеке: в генерале Леонтьеве. Услышал ли тот впервые эту новость из завещания или ему стало известно когда-то ранее, майор тоже не имел понятия. Так или иначе, с того дня Леонтьев больше не пытался заговорить с Власовым, значит, ранее знал факт усыновления Жени и умел хранить в себе это глубоко личное доверенное.

- Простите меня за прямоту, – осторожно произнес майор, поворачиваясь к Анжелике, – но я хочу вопрос озвучить и хочу услышать ответ. Вы сколько раз с Валерием спали?

Женщина ответила сразу.

- Мы были в постели только однажды, только раз. Когда зачали Аню. Я сказала вам правду.

Он ей верил.

- После этого больше никогда не стоял вопрос, чтобы повторить еще раз или не один. Мы… Поймите, между нами не могло, не должно…

Анжелика запнулась. Власов быстрее произнес, чтобы скрыть заминку:

- А когда вы встречались у генерала Леонтьева с Женей и его мамой, когда при них зачитывали завещание – какими они были?

- Могу только сказать, что вы наверно и сами представили. Тяжело всё восприняли. Пытались держаться. Но сами понимаете… Они, конечно, меня не помнят.

- Вы разве раньше когда-то встречались? – Власов изумленно посмотрел на Анжелику.

- Когда в девяносто девятом сообщили, что отряд расстреляли террористы, нас, родных погибших, переправили в Абхазию. Там мы на автобусе поехали на опознание тел в морг. А Евгения, он тогда был еще мальчиком, вместе с мамой увели в другое место. Как потом оказалось, в госпиталь к выжившему Валерию. Я тогда была молодой девушкой. Вполне нормально, что Евгений и его мама меня не помнят. Сама смутно помню даже не их лица, а просто присутствие. Всем тогда, в те минуты и часы было не до чего и не до кого, понимаете? Наш мир рухнул. Убиты родные.

- Я понимаю. Вы ведь были на похоронах? Я, кажется, вас с Анной видел. Вы были в стороне от всех.

- Да. Не нужно лишнее внимание.

- Как вы узнали о его… смерти и… прощании?

- Позвонили из военного командования. Мне на телефон. Я… тогда была дома… вместе с Аней. Я, когда сказали… Простите…

Анжелика отвернулась, приложив ладони к лицу. Ее плечи быстро, несколько раз дрогнули: она тихо плакала. Власов молча смотрел в пол. Он вспоминал похороны. На сердце обрушилась невыносимая тоска.

Глава 8

- А друг у тебя есть? Ну парень?

Аня шагнула назад и, уставившись на Женю, указала на себя обеими ладонями с головы до ног.

- Посмотри на меня внимательно и скажи: я похожа на человека, который состоит в отношениях?

- В смысле, а что нет? Ты почему так о себе?

- Да ну нет никого, не встретила еще такого, который бы вынес все мои психозы.

- Грубо категорично как-то.

- Ты про мое отношение к мужской части населения?

- Да и вообще к самой себе.

- Про себя сама я пошутить могу, сама на себя я не обижаюсь.

- Странный юмор.

- Другого нет. Не любитель шуток?

- По тебе вот тоже совсем не скажешь, что ты юморист.

- Судишь по внешности?

- Нет. Не в том смысле. Всё в этом плане сложно.

- Ну давай тогда к простому вернемся. Расскажи о себе. О семье. – Аня в который раз быстро посмотрела на его кольцо на безымянном пальце.

- Жена Лида. Дочь Полина.

- И всё?

- А что тебе еще нужно?

- Ну как с женой познакомились.

- Я в Екатеринбурге в институте учился на заочке. Она преподавала у меня дисциплину. Женился только после окончания универа.

- Ты не в Москве родился? Или как вышло, что учился в Екатеринбурге?

Евгений надолго затянулся и выдыхал сигаретный дым, точно не торопясь с ответом.

- Родился здесь. В колледж тут же поступал. Тогда, когда отряд убили. Меня и маму под программу защиты подмяли, как и других родственников военных из спецпроекта. Тебе, может, рассказывали об этом?

- Рассказывали. О тете Кристине. Мама говорила. Папа как-то нет.

Евгения вновь непривычно передернуло, когда Аня произнесла слово. Отец у них один, общий – Валерий Сезонов. Но для одной биологический, для другого в силу официального усыновления. С кем из них, его детей, отцовское чувство Сезонова было сильнее, Женя не представлял. Не хотел сравнивать, точно это причинило бы ему боль, удались он в мысленные копания. Но вот, уже́ подумал об этом. И взъелся на себя, на отца, на весь мир – даже на Аню. Вскипел. Злился на свое бессилие что-либо исправить или, наоборот, чему-то помешать – неизвестно даже чему. Злился на судьбу, на всё, что было, что случилось, что он узнал за прошедшие дни и о чем думал.

- В общем, по этой программе нас с отцом разлучили. Нас с мамой – на Урал, в Екатеринбург. Она работала. Я колледж окончил, работу нашел, потом еще на заочном учился. Шесть лет назад переехали, вернулись в Москву, Лида со мной. Свадьба тут была. Три года назад Полька родилась.

- То есть ты много лет жил в Екатеринбурге, а он в Москве.

- Сперва не совсем в Москве.

Фразу не вышло выдать без ложки дегтя, без язвительного обвинения. Но не в сторону Ани. И даже теперь, наверное, не в сторону отца. Просто кому-то неизвестному, незнакомому распорядителю судеб человеческих, который пожелал, чтобы с Сезоновым всё было так, а не иначе. Случилось с ним одним, а отголоски и последствия обозначились спустя долгие годы, не переставая существовать всё минувшее время.

- Ты когда узнала, что он был в спецотряде, а не простым военным, кто в кабинетах сидит?

- На днях. Когда приехали с мамой в Москву и встретились с генералом. Еще до того, как с ним в кабинете зачитывали завещание. Он всё рассказал. И... мама подтвердила. Она же всё знала, с самого начала, с их знакомства. Но мне они оба никогда не говорили. И мама одна никогда, держала в тайне от меня, столько лет. И у меня слов нет до сих пор. Не от того, что мама всю мою жизнь не говорила мне правду об отце, а нет слов о нем самом. Эта история с ним, с его службой – невероятная, неправдоподобная какая-то. Как из фантастического сериала или книги. Мне бы очень хотелось поговорить с ним об этом. Если я бы только знала гораздо раньше… С одной стороны, конечно, понимаю: все эти грифы «секретно», военная тайна. Но с другой, так хотелось знать его как, ну, супергероя, что ли. И всё так… паршиво и подло… Неправильно… что случилось с ним.

Аня замолчала, задумчиво и грустно глядя вперед, откусывая от купленного по дороге эскимо. Помолчал и Евгений, но скоро осторожно произнес:

- Я обо всем узнал еще тогда, в год трагедии. Ну, далеко не всё, а лишь то, что мне надо было знать, что посчитали нужным до нас с мамой довести. Но у него реально было как у супергероя способности. Особенно поражало медленное старение.

- Он всегда был молодым, сколько лет ни проходило. Реально будто не старел, – закивала Аня.

- Но было неуютно, что ли, как-то страшно. За себя ли, за него. Не знаю, не могу сказать и описать. Просто годы проходят, у тебя там морщины появляются, волосы редеют… А он выглядит тебе ровесником; иногда кажется, даже младше. Лет пять назад начал заметно стареть. Сыворотки, которые в него еще при Советском Союзе вкололи, действие свое закончили, рассосались, он внешне стал быстро нагонять свой реальный биологический возраст. Но при этом стариковскими болячками не страдал: колени не ныли, поясница не стреляла, всё такое прочее. В «поле» ходил до последнего, ребятам помогал в тренировках. Прикрывал…

Он умолк, затягиваясь сигаретой. Подумал о последнем задании отца, стоившего ему жизни – и не смог продолжить. Аня его поняла. До очередного перекрестка они прошли молча и, остановившись перед светофором, переглянулись.

- Пойдем назад? – Женя мотнул головой.

- Тоже хотела предложить, – кивнула Аня, откусывая от эскимо.

Говорить можно было о многом – как-никак, обретенные родственники, время знакомства и открытия друг другу душ. Но разговор, когда молчание превращалось в затяжное, становилось нелегко возобновить. Будто неловко было предлагать новые темы или возвращаться к старой, которой, казалось, коснулись достаточно. Девушка, видя, как Евгений почему-то не в состоянии сам предложить беседу, решила задать новый вопрос. Не то что бы и она ощущала себя скованно и так же, как он, кажется, не до конца и не полно осознала непривычное – появление в судьбе родственника по отцу. Просто словно поняла, что теперь они стали родней. Неизвестно, как сложатся их отношения, будут ли их встречи и общения часты и близки, но несомненно одно: раз сегодня было дано им для знакомства, надо пользоваться.

- Вопрос еще можно? Если покажется очень личным, можешь не отвечать.

- Ну попробуй.

- У тебя отчество и фамилия другие. Прости, если… – Аня виновато смотрела ему в лицо. Евгений мотнул головой, не посмотрев на нее, и молча затянулся.

- Нет, всё нормально. – Он вздохнул. – Ты ведь, думаю, сама поняла, почему другие. Я своим родителям не родной. Меня усыновили, когда мне было шесть. К чему только такой очевидный вопрос.

- Так. Прости. Просто, ну, почему при оформлении документов не поменяли, там, тогда…

Аня не посмотрела на Женю, скорее откусывая от эскимо, точно боялась лишний раз его смутить. Кто ей Евгений? Изначальная информация: единокровный брат – ровно до момента зачитывания завещания. Теперь она знает, что в нем не течет кровь Сезонова. Что Евгений рожден чужими родителями – но стал своим в семье Сезоновых, официально. Его вырастили и воспитали хорошие люди, отдавшие свою любовь чужому ребенку, ставшему своим так просто, по силе любви.

- Мне в детстве всегда было неприятно упоминать, если случалось, что я детдомовский. Поэтому не говорил никому сам, от прямых вопросов уходил, но тем самым и доказывал, что неродной. Когда мелкий попробуй скрыть, что детдомовский. По фамилии все в классе догадывались. Бывало, дурно говорили прямо в лицо, записки писали, я чувствовал себя ужасно. В старшей школе, колледже и дальше, естественно, такого не было – всё-таки люди более взрослые окружали, понимали. А младшие классы – дети, такие же как я одноклассники, ну что взять. Тупоголовые. Но обиды прям у меня жесткие были, честно.

- Тебя, когда забирали, в документы занесли под прежней фамилией, по рождению?

- Да.

- А почему сейчас, во взрослом возрасте, сам не поменял на Сезонова?

- А смысл? Тебя ведь тоже записали фамилией мамы, не по отцу, хоть отчество его дали. У меня есть документы, юридически подтверждающие, что на меня, усыновленного с сохраненной при рождении фамилией, распространяются все права как сына и наследника. Бегать, менять имя, документы вместе с ним не хотелось. Вся эта бюрократия – не. Я знаю, что я Сезонов. Мои усыновители – родители знают, что я их сын. Мама знает… Понятно, что в нашем мире всё решают бумажки, потому что побегай потом, если что понадобиться изменить или доказать, когда имена разные в документах. В моем случае не проблема подтвердить. Так что живу Зориным в среде Сезоновых, нормально.

Он замолчал. Девушка молча кивнула.

- Я маме напишу, что мы подходим, – вслух сказала Аня, чтобы хоть что-то произнести, доставая мобильник.

Она не знала, как ответить на признание Жени – с ней никто никогда так не откровенничал.

Юра

Юра перестал любить свою фамилию в первом классе.

В преддверии празднования Дня Победы над фашисткой Германией в Великой Отечественной войне в течение недели после уроков проводили патриотический классный час – классные руководители беседовали с учениками о победах Красной Армии на фронте, говорили о выдающихся генералах и героях из числа солдат и партизан. Не обошли стороной и те исторические страницы, как армия боролась с предателями, срывала планы немецкой разведки. Тогда-то класс, в котором учился Юра, узнал о генерале Власове, русском коллаборационисте, жестоком предателе советской страны в тяжелое для нее время, в годы военных испытаний. За спиной и по бокам послышались тихие, приглушенные смешки и шорохи, косые взгляды с соседних парт, которые Юра всё равно заметил, пытаясь съежиться и сжаться, страшно не только стыдясь своего однофамильца, но и осуждая его, ненавидя.

- Юрка, а ты – родственник того предательского генерала, а? – сразу по окончанию классного часа к парте, за которой сидел Юра, подскочил хулиганистый Миша – острый на язык троечник.

Юра недобро зыркнул на одноклассника и вместо слов, защитных или оскорбительных, кинулся на него с кулаками. Оба с визгом повалились на парту, молотя друг друга. Девочки заверещали. Мальчики звонко улюлюкали, подначивая сцепившихся ребят. Учительница попыталась разнять дерущихся, скатившихся на пол, но в суматохе борьбы кто-то пихнул ее ногой в коленку. Из коридора окликнули семиклассников, урок у которых проходил в соседнем кабинете. Двое ребят разняли мальчишек и поставили перед доской друг напротив друга. Оба чуть не расквасили друг другу носы и губы: и у Юры, и у Миши они покрасневшие, вспухшие, волосы взъерошены; у Миши отстегнулся и закатился под соседнюю парту значок, у Юры оторвана пуговица пиджака. Последовал неизбежный вызов в школу родителей и обсуждение недостойного октябренка поведения перед всем классом вместо урока математики. Вечером того же дня, вернувшись домой и выслушав родительские сожаления и упреки, Юра в отчаянии воскликнул, топнув ногой:

- Не хочу такую фамилию! Не хочу, не хочу! Не хочу!

- Юрочка, это наша фамилия, фамилия нашей семьи. Тебе и мне она перешла от папы. Твой папа гордо ее носит, – говорила мама.

- Этот генерал Власов точно не мой дед? – тихо и тоскливо спросил Юра.

Мама улыбнулась.

- Ни двоюродный, ни троюродный – никакой. Просто однофамилец, не дальний и не близкий тем более родственник, – спокойно и мягко ответила мама. – Ты же видел и знаешь своих бабушек и дедушек. Они все, кто у тебя есть, больше никого чужого.

Вот же как не повезло, что однофамилец оказался самым плохим человеком на свете – тем, кто предал армию, солдат, генералов, Сталина.

- Ты, Юр, забудь об этом. Не зацикливайся, голову не морочь и на одноклассника своего не обижайся. Он просто дурак, – вставил папа. – Глуп, потому что не читает и не знает историю участия нашей страны в этой великой и тяжелой войне. На обиженных, как говорится, воду возят. Ты ничему ему не доказывай, не переубеждай – он всё равно может остаться при своем мнении. Ты в следующий раз, если он опять начнет такую дурость говорить, пошути, но с серьезным видом, что твой дальний родственник – сам Юрий Власов, наш прославленный тяжелоатлет! А ты назван в его честь, потому вы и полные тезки.

А вообще, как после добавила мама, Юру назвали в честь первого космонавта – Гагарина. Через день после уроков мальчик зашел в библиотеку и попросил подшивки спортивных журналов за 1960 год – тогда, по словам родителей, тяжелоатлет Власов стал олимпийским чемпионом. Получив несколько выпусков, освещавших триумф спортсмена, Юра рассматривал фотографии уверенного, крепкого, улыбчивого мужчины и читал его интервью. Мальчик восхитился его силой и мужеством, упорством в достижении поставленных целей, что сам себе поставил задачу: быть таким же сильным, как взрослый тезка, только Юра-большой силач-атлет, а Юра-маленький будет силен и непоколебим внутренне, духом.

Спустя время из других интервью тяжелоатлета Власова Юра узнал, что его отец был военкором и работал в Китае, знал китайский, выполнял какие-то важные дипломатические задачи. Еще один повод гордиться своей фамилией! Второй Власов – и тоже решительный, умный, выполнял нужное для страны дело! А годами позже, когда пыл от поиска значимых в судьбе СССР однофамильцев уже пропал, иссяк, когда Юрий давно гордился не однофамильцами, а своим отцом, Венера, сослуживица из знаменского отдела, вышедшая из отпуска, однажды утром с началом нового служебного дня рассказала, как в Петербурге посетила камерный музыкальный театр, где в спектакле выступал певец Юрий Власов.

- Юра, ты что скрываешь от нас свои вокальные таланты! Небось тайно вечерами в Большом подрабатываешь и в Маринку на выходных гоняешь? А споешь «Не пой, красавица, при мне...»? – тут же завел свою шутовскую пластинку Чирков. Отдел смеялся, весело отмахивался и Власов.

О том, что такую же, как у него, фамилию носят хорошие люди, Юра вскоре после тумаков с Мишей рассказал Юле. Друзья еще с детсада, вместе пошли в одну школу, вместе же попали в один класс. Девочка сама подступила к нему и сказала, показательно фыркнув в спину убегающему и галдящему однокласснику-хулигану: «А если бы кто-то из других, хороших, Власовых когда-то жил или живет сейчас, я бы гордилась, что у тебя такие однофамильцы!». И Юра тут же с видом знатока ученого рассказал, о каких еще Власовых и каких известных Юриях ему удалось узнать за прошедшие дни.

Юля звонко и коротко смеялась, обнажая передние зубы с щербинкой внизу. У нее почти не было видно складки у верхнего века, отчего светло-карие глаза приобретали удивительный, похожий на восточный, разрез. С приподнятыми внешними уголками глаз, пушистыми ресницами Юля выглядела ярче и привлекательнее в компании подружек и вообще всего школьного класса, да что там – наверное, даже всей школы. Юра крепко дружил с ней, она была как сестра, с которой и во все игры поиграть, и на все темы поговорить. И даже не было мысли превращать дружбу во что-то большее. Но подступил возраст, когда во внешности мальчиков и девочек происходят видимые изменения, юность и молодость требует новых действий и впечатлений, а мысли постоянно убегают прочь от учебы в сторону противоположного пола. А Юра не хотел терять дружбу с Юлей. Она же хороший товарищ, названая сестра! Переступать какую-то грань, за чертой которой Юля не будет другом, а перейдет на какую-то новую ступень, Юра не желал. Но и дружба должна трансформироваться под потребности возраста и желаний. Если их дружба с легкостью преодолела школьные годы, не пропала и сохранилась, когда он ушел в инженерный техникум, то не должна растеряться и теперь.

Папа не давил на сына, чтобы тот выбрал юридическую специальность или окончил высшую школу милиции. Видел сам, что парня больше интересуют точные науки. Однако взял с него честное мужское слово, что он срочно отслужит в армии. Только по выпуску из техникума Юра рассказал об этом Юле. По группе здоровья – идеальный, к службе годный. Отмазываться не думает: во-первых, недостойно сына высокого начальника в милицейском областном главке, во-вторых, неправильно не исполнять возложенный на тебя долг. Вдвоем надо успеть совершить все смелые и отчаянные желания, пока не стало поздно – пока армия не изменит его, не превратит в кого-то другого, чего Юра безосновательно боялся, но отчего-то верил: срочная служба меняет мужчину так же, как и супружеский брак, не важно, в какую сторону – человек становится другим и живет иначе, новым, а на старое порой не достает времени и возможностей.

Близость не изменила их отношений. Оба познали и открыли новое, а старая дружба осталась, перейдя на новую ступень – странную, зато, как оба себе признавались, безобязательственную. Юля ничего не просила, на должную романтику не намекала, чего-то особого не требовала. Юра не пытался чем-то удивить, подарком ли или приглашением провести время в невероятной обстановке. Дружба как дружба, только с постелью.

Они покрылись пунцовыми пятнами, когда однажды родители Юли возвратились сильно раньше ожидаемого. Оба не успели вскочить с кровати, запахнуться в покрывало, как на пороге комнаты показалась мама Юли и, в удивлении распахнув глаза, от неожиданности воскликнула.

- Ма-ам! – звонко вскричала девушка, прикрываясь снятым платьем, в то время как выкатившийся на пол по другую сторону кровати Юра во все глаза смотрел на женщину, высунув лишь голову.

Мама быстрее закрыла распахнутую в комнату дочери дверь. Но папа, подозрительно недовольный наличием чужих мужских ботинок и куртки в прихожей, уже нацелился в комнату дочери, добавив в голос грозные нотки. Пока родители девушки кричали за дверью, – папа хотел посмотреть, с кем уединилась дочь, а мама призывала его успокоиться и пройти на кухню, подождать, когда она приведет себя в порядок – Юля и Юра в спешке одевались, не глядя друг на друга и не произнося ни слова. В кухне рычал и возмущался папа, начиная догадываться, как его дочь проводила время. Когда женщина расслышала осторожные и робкие, приближающиеся шаги, обернулась на дочь и мягко поманила ее. Юля не смотрела папу, зная, какой огонь полыхает в его глазах. Однако, когда он начал, голос его был спокоен и ровен. Суровость проникала в тон с его каждым новым вопросом или восклицанием.

- Кто он?

- Юра. Власов. Ты же его знаешь.

- Ну вы!.. Детки-конфетки. Чего добились? Лучше стало, по-другому?

- Пап, я уже взрослая!

- Чего вам так, молодежи, неймется!

- Пап!

- Что «пап»? Давно ты с ним, за моей и маминой спиной? Его родители знают, чем вы занимаетесь?

- Мы не в первый раз. Он своим тоже не говорил.

- К нему ходите?

- Нет. У его друга съемная квартира есть...

Папа быстро провел ладонью по волосам, шумно и быстро выдохнул.

- Юра ведь сейчас в армию уйдет…

Юля не закончила мысль. Папа хмуро зыркнул в сторону, вновь посмотрел на дочь.

- Предохраняетесь?

- Па-ап!

- Я вопрос задал!

- Да.

Из армии он писал ей письма, подробные, убористым почерком, чтобы вместить все впечатления и истории прошедших недель на жалкие пару листов, на которых не уместишь и одни сутки, как ни старайся. Она отвечала ему на каждое письмо сразу, так же подробно, но своим крупным, широким округлым почерком, не жалея листов и страниц. Потом их количество сократилось. Позже сократились и истории, с которыми она делилась. Затем тетрадный лист был заменен на блокнотный, меньшего формата. Письма стали скучные, ответы вялые, текст шаблонный, не содержательный – за фразами и предложениями он не видел свою подругу, не мог считывать ее истинных настроений. Точно она не вкладывала в письма душу, а отвечала – лишь бы отписаться, выполнить долг.

Юра не написал ей перед увольнением в запас. Встретившись с родителями, проведя с ними время, вечером он, сняв форму, одевшись в простые брюки и рубашку, зашел в подъезд дома, где жила Юля, и позвонил в дверь. Никто не открыл – вероятно, родители на работе, а сама Юля на учебе. Едва он вышел из подъезда, как увидел ее – и будто кто-то дал ощутимую оплеуху.

Она шла за руку с незнакомым Юре парнем и смеялась его словам, улыбалась так, как улыбалась ему и смеялась с ним, Юрой. Он замер, не сводя с них взгляда. В нем кипело чувство преданного, выплавленное в опустошенности, выкованное в ревности, обожженное в обиде.

Юля первой увидела застывшего Юру и остановилась, не в силах выдавить ни звука, опуская ладонь из руки парня. Ее друг с молчаливой тревогой смотрел на Юру, но тот не сводил глаз с девушки. Она что-то шепнула парню, отвернув лицо, тот кивнул, а она будто на негнущихся ногах приблизилась к Юре, с каждым шагом опуская глаза ниже.

- Ты не написал, что придешь, – сбивчиво произнесла она без приветствия.

Обоим стало до тошноты невыносимо.

- Хотел сделать… – У него не вышло сказать «сюрприз», он проглотил слово, шумно сглотнув, и холодно посмотрел на парня. Тот выдержал его взгляд, не изменился в лице.

- Это Артем. – Юля на секунду обернулась и посмотрела куда-то в сторону, на клумбы. Лишь бы не на Юру. – Мы… Он друг. Одногруппник. Просто провожает.

- Просто провожает… – язвительно прошипел Юра.

Юля вздернула подбородок, посмотрела ему в глаза, ища понимание, надеясь на него.

- Юр, тебя долго не было рядом. Мне нужно было заполнить пустоту…

- Заполнить пустоту своей щели другим членом?

Она дважды ударила его по щекам с такой силой, точно хотела свалить с ног, оставить самый настоящий огненный ожог, который заживает очень нескоро и приносит жгучие боли.

- Не приходи сюда больше. Слышишь? Вали. Не звони и не пиши мне, ты понял? Уходи. Видеть тебя не хочу.

Юля, всплакнув, быстро направилась к двери подъезда. Артем нагнал ее, даже мельком не взглянув на Юру. За обоими закрылась дверь. Юра не обернулся, лишь молча стоял и, подавляя в себе гнев, буравил взглядом асфальт под ногами.

К черту всё. К черту ее. Пошла она далеким лесом. Значит, не его душа…

Потом была академия допобразования. После нее – переезд в московский регион и военный контракт в воинской части.

Потом четыре месяца была Катя, но когда Юрий заговорил о серьезности намерений, предложил съехаться, она, долго ходя вокруг да около, призналась, что не оказалась готова к такому предложению. Как хлыстом ожгли слова, что она не планировала, что их отношения, по представлениям Юры, так быстро готовы трансформироваться в новую фазу. Не в перспективах Кати было начать сожительствовать, вести один общий быт и тем более связывать себя браком. Юра ей нравился в постели – вот и всё. Никакие будущие планы о семье с ним она не строила и была уверена, что он тоже. Была уверена, что и он с ней тоже только ради секса. «Я еще свободная не нагулялась», – сказала Катя, и за Власовым захлопнулась дверь.

С Ксюшей он познакомился случайно – в кафе, где собралась одна большая компания. Свели общие знакомые. За столом сидели рядом, он за ней ухаживал: подливал вино, передавал столовые приборы и закуски. Обоюдный разговор долго не начинался – сперва лишь вставляли ответные комментарии в общей беседе со всеми да благодарили за переданный прибор или бокал. К середине горячего большой разговор большой компании раздробился на общение в пары или тройки, прерываемые одним общим компанейским гомоном за какой-то шуткой или тостом, привлечением внимания к подаче нового заказанного блюда. Они негромко беседовали, развернувшись друг к другу.

Как потом призналась Ксения, в первые секунды, когда она его увидела, вошедшего с другом и приветственно окинувшего собравшихся чуть усталым, но приятельским взглядом, он произвел на нее впечатление замкнутого, немногословного, по жизни больше сурового. Потому что так подсказала о нем его же внешность: соответствовала представленному в первые мгновения образу. Но потом, в общении, она наблюдала и приятно замечала, как живо взлетают вверх его брови, придавая лицу удивительное выражение, вызывающее улыбку; как сияют глаза, когда он рассказывает нечто любопытное и живое; как растягиваются в широкой, искренней улыбке губы и глаза превращаются в щелочки с морщинками – добрыми и мягкими, и лицо вдруг в эти мгновения становится более круглым, и даже слегка оттопыриваются кончики ушей – так забавно. И смеется он коротко, ни заливисто, ни громко, и его смех приятен.

Юра не мог придумать повод обменяться телефонами. А когда уже готов был просто напрямую спросить Ксюшу, запинаться и что-то невнятно бормотать в ответ на ее вопрос, с какой целью (быть может, у такой эффектной и живой девушки есть молодой человек, пусть она еще и без кольца на пальце), как его ткнул приятель и показал на экране своего телефона, как он добавил Власова в общий чат. Все контакты друзей этой большой компании оказались связаны чатом, где они обсуждали любые темы и договаривались о встречах и походах в кино, на концерты, в кафе. Юра благодарно кивнул и тут же проверил на своем телефоне контакты, добавленные в группу сетевого общения. Среди них была Ксения. Он удовлетворенно улыбнулся, убрал телефон и задал новый вопрос, повернувшись к девушке.

Они успели поговорить, кажется, обо всем, кроме своей работы. Юра упомянул о ней походя, уже за десертом, и уже хотел перепрыгнуть на другую тему, но сидевший по вторую руку приятель, услышав его слова, резко отвлекся от разговора с другом и повернулся к Ксении, сжав Юре плечи:

- Ты, кстати да, Ксеня, смотри и почетом обрастай: с тобой говорит сам товарищ инженерный лейтенант! Вооруженные силы нашей страны, защита и опора! Врага нахрен сметет!

- Иди в баню, Виталя, чё несешь! – хохотнул Юра, прикрываясь бокалом с вином, но добрыми глазами-щелочками и молчаливой улыбкой смотрел на Ксению. Тут она стала задавать аккуратные и вежливые вопросы: ей было по-настоящему любопытно, как протекает жизнь и из чего состоит служба военного. «Вот их, военнослужащих, повсюду кажется так много: в метро, на улице, а вот никогда, ни в кругу моей семьи, ни в кругу друзей не было ни одного приятеля или родственника военного!» – призналась Ксения. Власов аккуратно и коротко, четко и по сути рассказал о своей службе.

- А вы кем, где работаете?

- Давай, может, на «ты» перейдем, не против?

- Не против!

- Я педагогический окончила, с дипломами психолога и педагога с разницей в год. Сначала на психолога отучилась. Второй год работаю в учебном центре. Реализуем программы и стратегии повышения эффективности: производственно-экономической, персонально-коллективной, выступаем с докладами, проводим групповые мероприятия. Даже еще и учусь по тренинг-направлению тут же, от своего предприятия. Два в одном. Интересно, мне нравится в этой теме.

- Это бизнес-тренинги что-то типа?

- Они и есть.

- Тут, в Москве офис?

- Головной в Петербурге, в Москве филиал, есть еще филиалы и представительства на юге, в Поволжье, на Дальнем Востоке. У меня задачи такие, что всё-таки больше нужно не в офисе сидеть, а по городу ездить для живого общения и проведения, организации мероприятий тренингов. Бывает, что и в область выезжаю. Одна или командой. Несколько раз в командировках была, в Ижевск и Владивосток летала, в Астрахань, Краснодар, Нижний Новгород. В общем, больше разъездная работа. Всегда с коллегами на связи даже из разных городов. Не прикован к офису одному.

- Здорово, даже интересно! Вот как ты сказала, что у тебя не было знакомых военных, так и у меня никогда в кругу общения не было бизнес-тренеров.

- Я еще сама не тренер, помощник. Но стремлюсь к этому.

- У тебя обязательно получится.

- Спасибо.

«Если она в частых разъездах, как к этому относится ее парень, если он у нее есть? Явно проблема для отношений: когда вместе не получается, не выходит быть так часто, даже постоянно», – Юра поймал себя на мысли, что опять думает, есть ли у нее молодой человек или нет. Что он прицепился к этим ее отношениям! Он же на полном серьезе не думает приударить за ней, ведь нет? Да, симпатичная, да, приятная. Но стоит ли начинать? Она, вероятно, так и дома часто не бывает из-за разъездов своих. Он сам сидит почти казарменно в своей части и только раз в неделю, по свободным понедельникам, выбирается в город. Съездить к родным в Воронеж – это только из области мечтаний, не в служебную смену; только в отпуск. Поэтому у него самого с личной жизнью всё сложно.

Не выходило хотя бы раз в месяц встретиться с кем-то из дружной компании. Юра читал переписку чата, писал сам, поддерживая всевозможные темы, но когда шла речь о новой встрече всей компанией или несколькими людьми, он раз за разом отписывался, что не сможет выехать: служба, служба, служба. И то каким-то чудом удалось вырваться в город в тот день, когда он в кафе познакомился с Ксюшей! У них обоих был отдельный чат. Оба нечасто писали друг другу, не каждый день, но с искренним вниманием и участием. Пару раз всё же удалось выехать в Москву, когда его заменял другой лейтенант, за которого он дважды отбыл дежурство не в свою смену. Но в первый день его вылазки в городской центр Ксении в столице не было: она написала ему еще несколько дней назад, что в этот вечер, почти под ночь, только сядет в самолет из Питера, а завтра у нее выходной, могли бы увидеться.

Они увиделись: встретились на Сретенке, прогулялись по Чистопрудному до Покровки, сели в трамвай и покатили до «Университета», сидя в конце вагона и болтая. Зашли в кафе, а когда принесли меню, он вдруг сказал, что нужно сделать срочный звонок и выбежал на улицу, прикладывая к уху телефон. Ксения проводила его взглядом и вернулась к меню. Уже подошел официант, она сделала заказ. Тут вернулся Юра и протянул ей букет живых цветов. От неожиданности она не знала, что сказать, была приятно удивлена и улыбалась. Поблагодарила его, понюхав букет – цветы пахли медом и мускатом, обняла его. Он ответил тем же, коснувшись ладонями ее тонких плеч, ощутив прохладу ее кожи на щеке, когда прижался к ней своей, свежевыбритой. Потом они прогулялись до Раменок. Уже стемнело. Он проводил ее до входа в метро. На прощание вновь обнялись, она еще раз поблагодарила за букет и помахала ладонью, спускаясь в рельсовое подземелье. А он поймал такси до Мещерской.

Переписки в чате продолжались. Потом, в другой раз, когда у обоих совпал выходной, днем они пошли на выставку, а вечером на эстрадный концерт. Ни тот, ни другой, как признались друг другу, не говорили своим приятелям по чату, что выдается время побыть вместе, и не давали им повода думать, что между ними двумя что-то может быть. (А может?) И всё же однажды Юра написал их общему приятелю, спросил, будто ради простого общения, без открытого любопытства, о тех его друзьях, с которыми не был знаком – имея в виду Ксению.

«Ксюшка тоже, как и Лерка, нормальная девчонка. За любой кипиш в компании! – ответил Юре приятель. – Правда из-за работы нечасто так с нами собирается. Слава еще был, но отвалился как-то от нас, не общаемся больше, не знаю, где и как сейчас. А пацан неплохой был. Но что-то с Ксюшей рассорился, многого не знаю. Разбежались они, вместе были. Хрен пойми кто кого первый бросил. После Славы Ксюшка как-то быстро в компашку вернулась».

Значит, сейчас Ксения одна, свободна? Может, знак?

После третьей встречи он поймал для них такси. Доехали до подъезда ее дома – она снимает квартиру в Щукино. Он вышел из салона и, обойдя кузов, открыл дверь с ее стороны, подавая руку. Она как-то по-детски обхватила его ладонь, не отпуская, когда вышла из автомобиля, и покачала в своей руке, улыбнувшись, а потом все же подошла ближе и поцеловала в щеку. Он обнял ее и поцеловал в другую. Оба молча махнули друг другу рукой. Он постоял у машины, дождавшись, когда она скроется за дверьми подъезда. Осмотрев двор и жилые дома вкруг него, сел в салон. Такси вновь повезло его до наземной железнодорожной станции.

Потом умерла мама.

Он взял дни и уехал в Воронеж. Отец посерел, на несколько дней замкнулся в себе. С похоронами и поминальным обедом помогал его школьный приятель, с которым, хоть и не виделись они с момента переезда Юры в столицу, остались хорошие отношения. Мама, как и отец, как и сам Юра, была верующая, крещена в православии, поэтому было отпевание в маленьком храме при больнице. Сообщили скорбную новость и приглашали человек тридцать, но смогли прийти девятнадцать. Последними к открытому гробу прошли они с отцом. Папа, до этого все три дня молчаливый и сурово-серьезный в своем горе и тоске, заплакал, шумно всхлипывая. Качал головой и стирал ладонями льющиеся из покрасневших глаз слезы. Что-то тихо, беззвучно, неразборчиво произносил, но Юра читал по губам, что он часто произносит имя их жены и матери. Он согнулся над ее гробом, схватился за него, приложился лбом. Плечи его била крупная дрожь: он не переставал горевать. Юра, нависнув над ним, накрывая его своим телом, точно желая сохранить и уберечь, шептал ему: «Папа, не надо, папа...», а у самого слезы лились из глаз, из груди вырывались стоны, которые он еле сдерживал, когда часто смаргивал слезы и переводил взгляд с отца на маму в гробу, тихую, отстраненно спокойную, безучастную. На ней была белоснежная, чистая, как хрусткий полевой снег, косынка, а в руки вложена маленькая иконка Казанской Богоматери. Когда отпевание окончилось и на гроб установили крышку, Юре передали иконку.

Он вернулся в Москву, вышел в часть, но не сразу ответил на новые сообщения Ксюши – такие веселые, беззаботные. Вместо ответа дня через четыре написал, что не стало мамы. Написал просто и коротко. Она выразила глубокие и искренние соболезнования. Хотела поддержать личным присутствием – только бы встретиться скорее. Они увиделись в ближайший понедельник. Юра не хотел заново переживать тот день, говоря о нем с Ксюшей – тем человеком, которому, как теперь точно знал, мог доверить свои эмоции, но так же отчаянно хотел и высказаться, освободиться от молчаливого груза, от переживаний того дня, что невыносимо давили изнутри. Они сидели в самом дальнем, тихом углу кафе и пили кофе. Он почти всё время смотрел в стол или по сторонам, не на нее. Но когда-то она накрыла его руки на столе своими ладонями и дружески, тепло, в поддержке сжала. Он не сразу это почувствовал, заметил, отобразил. Только когда замолчал – а говорил он почти без остановки, с короткой передышкой, чтобы взять дыхание, – ощутил: что-то по-доброму теплое давит на его руки. Он вернулся в реальность и смотрел на ладони Ксении поверх своих. Поднял взгляд и нашел в ее глазах участие, понимание, поддержку, сочувствие, утешение. Он мягко высвободил свои ладони, взял руки Ксении в свои и молча поднес их к лицу, закрыв глаза, оставив ее пальцы на своих губах.

- Прости, что выслушала всё это, и спасибо, что тоже выслушала. Тебе и так нелегко со своей работой. Как белка в колесе. А тут еще я…

- Юра, ты что такое говоришь. Не смей такое произносить, слышишь? Я понимаю тебя. Все пройдем, рано или поздно, через этот траур. Главное сейчас папе твоему здоровья. А насчет моей работы… Мог бы и не упоминать. Да, трудно бывает, но я умею переносить и переживать трудности.

Ксения тепло посмотрела ему в глаза, мягко улыбнулась, так же быстро спрятав улыбку.

Он всё же надеется на что-то. Попробовать можно? Но его служба и ее работа – обоим правда будет непросто строить отношения. А разве работа должна быть непреодолимой преградой чувствам? Да ни в коем!

Боится ли он отказа? Возможно, да. Будет ли стараться понять? Сложно мыслить об этом сейчас, когда ничего еще нет, когда никто ничего никому еще не сказал. Главное не потерять ее вовсе, чтобы она насовсем, навсегда не выпала из его жизни. С ней хорошо.

«Я возвращаюсь завтра, рейс вечером в девять.»

«Дай угадаю, подожди. В Шереметьево?»

«Вот и нет. Внуково.»

«Странно. Шереметьево ближе – на севере.»

«Я так же подумала. Но эта авиакомпания летает только во Внуково.»

Он посмотрел табло прилета на сайте аэропорта. Нашел нужный рейс. Один от этой авиакомпании, прибытие из северной столицы в четверть десятого.

Он широко улыбнулся и даже посмеялся, когда увидел ее лицо, едва она вышла из зоны выдачи багажа и сразу увидела его с букетом цветов и воздушным шариком в форме торта с надписью «С днем рождения!». Ксения с округлившимися глазами застыла прямо перед выходной группой в зону прилета. Ее, недовольно ворча и толкая, огибали торопившиеся уехать из авиагавани пассажиры. Она не обращала на них внимания и не верила своим глазам. Шок, ступор, удивление. И даже радость.

Он помахал ей надувным шариком. Она ожила и в суетливом замешательстве подошла к нему, неловко придерживая норовившую упасть сумку-портфель. Он обнял ее, перехватив падающую с плеча сумку, поцеловал в щеку и вручил подарки.

- Сюрприз! – произнес он, обнажая в улыбке зубы.

- Юр. А у меня день рождения не скоро, – улыбаясь, сказала она, глядя на воздушный шарик.

- Не знал. Но также отчего-то был жутко уверен, что не сегодня. Просто других ярких и красивых, разноцветных шариков не было. Купил самый цветастый и веселый.

- Юр, ты такой смешной!

Он помог надеть ей рюкзак, вытянул ручку у чемодана и покатил его к выходу, подставив для Ксении руку. Она взяла его под локоть. «Точно не друзья, а пара влюбленных», – весело подумала она, нюхая букет. Цветы пахли сладким цитрусом.

Они вышли не к стоянке такси или автобусной остановке.

- Ой, ты автомобиль приобрел?! Поздравляю! Давно?

- Да два месяца всего, подержанный, конечно, как видишь, но зато первый, свой, на честно накопленные.

- А ты не говорил.

- А чего-то повода не было.

- Здорово! Ты молодец!

- Спасибо, да, давно уж хотел, как все пацаны, мне кажется: всегда за руль хочется.

Доехали до ее дома в Щукино. Он помог занести в квартиру чемодан. Вышло так естественно и обычно, будто и должно было быть: она не препятствовала, мол, «я дальше сама, есть же лифт»; он просто сам достал чемодан из багажного отделения и самозабвенно покатил его к ее подъезду.

Однокомнатная квартира в девятиэтажной панельке. Прихожая своей площадью могла сойти за маленькую комнату: в ней можно было без проблем установить раскладушку. Совмещенный санузел, а у комнаты и кухня почти одинаковый метраж. Комната была и кабинетом, и спальней: у окна стоял письменный стол с надстроенными над ним полками, на узкой маленькой стенке стоял телевизор. Вдоль стен удобно разместились шкаф с зеркалом на дверце и небольшой диван, напольная этажерка с книгами и журналами.

- Мило. Уютно, – оценил Юра, осматривая комнату, пока на кухне она ставила кипятиться чайник и подыскивала что-нибудь перекусить. Так же, как естественно и обычно он внес в ее квартиру чемодан, он остался на чай. Букет она поставила в вазу на кухонный стол. Воздушный шарик привязала к ручке кресла в комнате.

За чаем они ели мармелад и зефир, разговаривали о пустяках и мелочах. Много смеялись. Шутя, играючи сплетали пальцы, хлопали друг друга в ладони, нежно касались запястий. Скоро о чае и сладком забыли, перешли только к негромким разговорам. Затем перешли к поцелуям.

- Если это был такой твой план, то он идеально сработал. Я на него клюнула.

- Какой план? Не было ничего. Всё без подготовки. Нахрапом.

- Ага. Рекогносцировка. Диспозиция. И атака.

- Ух, какие мы военные термины знаем.

Мир для Юры стал такой огромный, большой и вместительный, что невозможно было усомниться в его щедрости, невозможно не поверить в бесконечность чудодейственного мироздания, которое подарило ему Ксюшу. Всё теперь будто так неважно. Важно, значимо, что он остро почувствовал, как хочет сильнее связать себя с ней. Он хотел видеть ее своей женщиной. А она обрести своего мужчину.

Они спешили жить друг для друга и друг с другом. Но почему-то, столкнувшись со счастьем, столкнулись и с тем, что это их счастье и разъединяло. Оба этого не желали, более всего боялись, но признали: ее работа, его служба, их графики практически не совпадали, оказались практически несовместимы, не давали жить без помех. А каждый хотел остаться на своем месте, не уступать превратности жизни, не отступать от карьеры – но и не желая терять любимого человека. Ее повысили и перевели на новую должность, вручили больше задач и функционала, но интересных. Его тоже повысили в звании, предложили подать конкурсные документы на должность в одно из управлений – служба в центре Москвы, на Знаменке; обещали переселить на новую квартиру. Юра и Ксюша улыбались в лицо трудностям, благодарили за них судьбу. Преодолевая кочки и коряги, понимали, что делают это потому, что каждому из них есть ради кого жить и есть кого любить. И нашли способ подстроиться под время, которое, кажется, всегда по-доброму, не из зла подшучивало над ними. Ну не смогут два человека с такими разными, не совпадающими во времени свободными часами долго быть вместе! Смогли.

Так и жили: не вели совместный быт, виделись вечерами и не каждый день, в сложной простоте легко договорившись о таких устроивших обоих порядки. Никто от другого ничего не требовал, не намекал; так и договорились, как жить – вместе, но порознь. Юра боялся повторения истории с Катей и, хоть невыносимо сильно любил Ксюшу, молчал, не заговаривая о свадьбе. Ксюша же боялась его потерять, предложи ему брак, поэтому не говорила о законной регистрации отношений. Опасалась, что внутри него проснется некая печальная тоска, горечь, которую она как-то случайно, внезапно для себя прочувствовала, нащупала; горечь, оставленная, возможно, его предыдущими отношениями. Может, именно из-за них, из-за этой тоски Юра так выстроил свою жизнь с ней? Но она же и сама согласилась.

Рождение детей мало что изменило. Они не съехались. Власов всё так и пропадал на новой службе и не мог найти, занять, украсть у кого-то из сослуживцев еще больше времени на общение с Ксюней и их новорожденной дочкой. К Ксюше чаще заезжала мама и помогала всё время, пока та была в декрете. Юра знал, что родители Ксюши открыто осуждают его поведение – замуж не зовет, вместе с ней не живет, на службе пропадает, участия в жизни любимой женщины и маленькой дочурки принимает далеко не так и не столько, как хотелось бы, – поэтому старался меньше с родителями девушки видеться и общаться. Тот же сценарий повторился, когда родился Павлик. Ксюша вставала на защиту Юры, пыталась объяснить, что такого́ их обоюдное решение, потому что по-другому не выходит, не получается, не придумывается. Родители на каждые ее слова наседали с новыми высказываниями и поучениями, от которых Ксюша быстро уставала и старалась скорее пресечь. Всё у вас странные бессмысленные детские отговорки, принимаемые по умолчанию, ворчали родители.

Только один разговор, может, поздний, но такой нужный, спустя долгие годы, подарил обоим осознание брака. Взрослая глупость за маской напускной важности и занятости всегда проигрывает течению жизни, которая лучше знает, что человеку нужно. Власов официально не делал предложение. Просто до смешного по-простому сказал: «Так, бери документы, пойдем в загс». Она засмеялась, но через два часа оба уже сидели в кабинете учреждения и заполняли заявление. Не до седин же им, в самом деле, вот так вот жить, «полуофициальной» семьей.

Всё-таки тоже он, майор Власов, чудной человек с особенными странностями по жизни и в отношениях.

«Все тут на планете с отклонениями. Нет людей здоровых, есть недообследованные. У одних недуг физический, со справкой и диагнозом от врача. А у других какие-то свои мухи-тараканы в голове необъяснимые. Как вон у Сезонова...», – тихо мыслил Власов и тут же молча стегнул себя: как смеет так думать.

Глава 10

- Здравствуйте, Анжелика. Анна. – Лев Вячеславович сутуловато подошел к Анжелике с протянутой ладонью и слегка пожал ее поданную руку, указал на соседнее кресло, приветственно кивнув Ане. Девушка прошла к мягкому плюшевому креслу рядом с мамой. Анжелика собрала волосы и перебросила их через плечо.

- Вы, конечно, понимаете, насколько важно обсудить то многое, что скрылось в связи с произошедшими обстоятельствами. Вы самостоятельно не встречались с Сезоновыми, не виделись, не общались?

- Встречались вчера еще раз с Евгением. О судах, каких-то претензиях вообще речь не шла. Я и телефон никого из Сезоновых не знаю. Забывала всё спросить, хотя надо ведь… Даже понятия не имею, собираются ли они нанять юриста, который от них будет работать по завещанию, и наняли ли уже.

- А это и надо выяснить. – Лев Вячеславович покачал указательным пальцем. – Поверьте, я не собираюсь ущемлять их права. Я вхожу в ситуацию как вашу, так и Сезоновых. И вы, Анна, и они как стороны равны в праве наследования. Но нам важно узнать, что они думают предпринять: оспаривать завещание, не оспаривать. Узнать, куда и как они хотят двигаться. У меня, честно, тоже не вышло взять их телефоны через нотариуса. Договаривались на один день, одно время. А у нее какие-то обстоятельства, она перенесла встречу. Когда появится в городе, не знает. Сообщением контактные данные, естественно, не отправила.

- Я, честно, не хочу что-то у них отнимать, – вдруг сказала Анна. – Я понимаю, что странная и страшная ситуация вышла, и папа хотел как лучше, всех, и меня, считал равными в наследовании, но… В общем, если Сезоновы будут оспаривать принадлежащую мне долю...

- Аня, ты так не говори. У тебя есть право, ты можешь этим правом пользоваться, – твердо перебила Анжелика дочь.

- Вот именно: право, а не обязанность!

- Поверь, я вовсе не из меркантильных интересов и побуждений так говорю! Просто сама пойми, не маленькая: Валерий твой отец, он тебя признал, всё подтверждается документами, ты тоже его наследница, такая же как и Евгений с его дочерью и мамой.

- Но мам, хотел ли папа, чтобы вокруг его наследства, вокруг его решения, кому что отдать, началось всё то, что вечно в сериалах показывают и в ток-шоу обсуждают? – Аня повысила голос, от волнения он звенел. – Родственники делят имущество, что-то злокозненное устраивают, плюют в лицо друг другу, нанимают адвокатов. Ма, я не хочу этого! Я, конечно, хочу верить, что до такого не дойдет. Мне Вера и Женя нормальными показались, адекватными, просто правда не справились в моменте, в ситуации, потому что узнали такое… что папа от них скрывал столько лет… В общем, я добровольно готова отказаться от своей доли, если спор об этом будет.

- Ань… – Анжелика покачала головой и готова была продолжить, как голос Ани снова окреп:

- Мам, нет, стоп, послушай! Я уже совершеннолетняя, у меня есть право распоряжаться и принимать решение! У меня нет справки о недееспособности! И вообще: столько лет мы жили, когда отец только деньги пересылал. По сути всё, больше никаким его имуществом мы не пользовались! Ни дома́, ни машины, ни еще что. Я всю жизнь жила только встречами с ним, звонками, письмами, подарками и вот периодической суммой денег. И всё. Ничего больше. Мам, я просто правда не хочу всех этих тяжб. Ни судебных, ни эмоциональных. Мне правда легче отказаться. Мне ничего не нужно в этой жизни от папы. Особенно когда он уже ушел. Мне было достаточно того, что он давал мне, когда приезжал. Если его имущество достанется мне через такие вот ссоры между всеми дорогими ему людьми, ну не по-человечески просто.

- Анна, мы вас услышали, спасибо за мнение, – выдержав небольшую паузу и поймав взгляд Анжелики, кивнул Лев Вячеславович. – И всё-таки на правах вашего представителя, осознавая масштаб, проблему сложившейся ситуации, я стану отстаивать ваше право на долю в наследстве в случае судебного спора. И в претензионном порядке тоже, если от Сезоновых поступят какие-либо представления.

- Да понятно, – выдохнула Аня. – Вообще всё это так ужасно, эта дележка наследства. Всегда боялась этой темы. А сейчас отец умер. И обо мне Вера и Женя узнали. Так вообще может что угодно быть.

- Вы правы, поэтому расслабляться не надо, от упаднических настроений избавиться, верить в лучшее. И надеяться, что Сезоновы действительно здравомыслящие, что зря просто так, для шуму, создавать ничего не станут, что причины адекватные найдут, если соберутся что-то предпринимать.

- Лев, у меня есть телефон близкого друга Сезоновых, Юрия. – Анжелика обратила на себя внимание юриста. – Он был на оглашении завещания, военный, помните? Я могла бы через него попробовать узнать, что Сезоновы думают, спросить их телефон.

- Да, Анжелика, давайте. Свяжитесь с ним, оставьте ему мой номер для передачи. Надеюсь, кто-то из Сезоновых свяжется. Самому хочется верно разобраться и понять всю ситуацию. И при этом никого – ни вас с Анной как сторону, ни Сезоновых – не оскорбить ничем и оставить причитающееся.

- Ну это же и была наша позиция изначально, когда мы с вами впервые встречались, чтобы заключить договор на представительство. Что какое бы ни было завещание, если там указана Анна, оставить долю за ней как за наследницей, как за дочерью.

- Всё верно, Анжелика. Будем продолжать работать в этом направлении.

- Лев Вячеславович, а вообще, ну так, что вы думаете пока, про завещание? – спросила девушка.

- Сразу надо оговориться, что завещание законно. Составлено по ясно выраженному желанию и воле завещателя. В тот момент он был дееспособен, не страдал заболеваниями, которые так или иначе могли повлиять на решение составить завещание в отношении именно таких лиц. Завещание не написано под обманом, злоупотреблением доверием или угрозой. Воля умершего, его самая последняя воля, выраженная в этом завещании – всё правомочно. На сегодняшний момент завещание не является недействительным.

- А что может указать на его недействительность?

- Если какая-то из сторон заявит в суд о признании завещания таковым и суд вынесет об этом решение на основании доказанных доводов. Нет причин признавать завещание формально недействительным. Форма соблюдена. Завещатель на день его составления соответствовал признакам, указанным в законе. Вопрос, в связи с этим, касается только поименованных в завещании лиц и перешедшего к каждому объема наследственных прав.

- А мы или Сезоновы что можем сделать, ну допустим, если захотим оспорить завещание? На что указать?

- Можно заявить претензии по размеру доли имущества. В то же время надо помнить, что завещатель предусмотрел обязательную долю в наследстве, а остальным своим имуществом он может распоряжаться как хочет, в том числе передавать посторонним лицам.

Телефон в руках Анжелики заиграл мелодию входящего вызова. Женщина посмотрела на экран и увидела имя Власова.

- Не поверите, но звонит Юрий, друг Сезоновых. Я отвечу?

- Да, конечно. Поговорите о Сезоновых, чтобы связались с нами, – напомнил Лев Вячеславович.

Анжелика посмотрела на дочь и приняла вызов, чуть развернувшись в кресле в сторону. Юрист и Аня внимательно смотрели на нее.

- Алло, слушаю.

- Анжелика, здравствуйте, это Юрий Власов.

- Да, слушаю вас, здравствуйте.

- Можете говорить, не отвлекаю?

- Могу, говорите.

- Я всё по тому да по этому. По Валерию. (Вздох.) В общем, Женя поговорил с мамой. Оба готовы в ближайшее время увидеться с вами и вашим юристом. И всё обсудить.

- Конечно. Мы открыты к диалогу, тоже очень ждем встречи. Скажите, а не знаете, они нанимали юриста?

- Нет, не нанимали. Может, потом будут. Но сейчас нет. Они еще даже не знают, как, если надо, оспаривать завещание, по какому критерию. Они хотят правду об Анне узнать, больше о ней. Пока просто, так сказать, поближе познакомиться, чтоб потом что-то делать, если соберутся.

- Мы обе, я и Анна, встретимся с ними. Ответим на их вопросы.

- Хорошо. Вам где было бы удобно встретиться?

- Я могу предложить отель, где мы с Аней остановились. Номер достаточно просторный. Или лаунж-зона там же, в отеле.

- Я передам предложение Сезоновым. Но если вдруг они не будут согласны, вы какие места примете для встречи?

- Любые в закрытом помещении, где можно оградиться от постороннего шума, звуков. Чтобы лишнее не отвлекало.

- Ну справедливо. Ладно. Я напишу или позвоню, когда что-то определится конкретное.

- Хорошо, спасибо вам, Юрий. Вы так стараетесь…

- Да потому что самому хочется по справедливости и правде о друге узнать, о командире. И потому что для Веры и Жени его уход, да еще потом встреча с Анной – просто большой удар. Валерий просто всем нам казался, ну... вечным, что ли…

- Понимаю вас. Сама так думаю. А могу вас попросить отправить мне номера телефонов Жени и Веры?

- Да, конечно, сейчас скину.

- Спасибо. До свидания.

- Всего доброго.

Анжелика отключила вызов и повернулась к дочери и юристу:

- Юрий поговорит с Сезоновыми, всё узнает, когда и где встретимся в ближайшее время. Сейчас отправит номера телефонов.

- Спасибо ему. Какой Юрий инициативный, – усмехнулся Лев Вячеславович.

- Он был очень близок с Валерием. Когда Валерий навещал нас, говорил о службе, упоминал только два имени – своего начальника и, собственно, Юрия. Об остальных говорил не называя. Но Юрия я, правда, никогда не видела. У Валерия не было в привычке показывать фото друзей и родных.

«Но всё-таки снимок Веры и Жени я однажды увидела, – подумала про себя Анжелика, но не озвучила. – Он уже больше года жил в Геленджике. Однажды я вошла к нему в комнату, а он сидел на кровати ко мне спиной, спиной к двери. В руках держал портмоне и маленькую цветную фотографию, но почти всю в темных пятнах. Он услышал мои шаги и обернулся. Улыбнулся. «Моя семья. Вера и Женя», – сказал он, поворачивая ко мне снимок, чтобы я посмотрела на лица. Я не стала брать фотографию из рук, смотрела на расстоянии, лишь подошла ближе. Я никогда не говорила ему, что была в том самолете, летела на борту и видела их, его семью. На снимке Вера немногим старше меня тогдашней, а маленький сынишка улыбался во всю ширь, обнимая маму за шею. Фотография была мятая, с рваными краями, подклеенная в трех местах. Почти всю ее покрывали бурые и темно-красные пятна. Позже я сама догадалась, что это за пятна: его кровь и касания пламени – попытки огня съесть фотографию тогда, в тот день, когда он едва не умер. Он убрал снимок в портмоне и больше никогда не доставал его при мне. А я больше никогда ту фотографию не видела. Конечно, я не лезла в его вещи, не искала там ничего, никогда. Не лезла в его личную жизнь. И лишь только раз, один лишь раз...»

...лишь только раз, один лишь раз…

Кажется, вечным рефреном ее преследуют эти слова. От них, от их смысла ей не скрыться. Для кого-то другого это просто фраза, словосочетание. Но для нее – переживание, переосмысление, преодоление, множественные «пре-» и «пере-». Это о том, как быть и оставаться собой, когда обстоятельства хотят тебя изменить, хотят помочь измениться другому. А ты должен выстоять, не упасть, не бежать как трус. И что бы после ни говорили о тебе, сам ты о себе знаешь, что был и оставался собой, всегда. Был тем, кем жил и ощущал с детства. Что существо твое, твой внутренний мир – это настоящее. А всё внешнее, изменчивое, влияющее на тебя может быть обманом, может привести к трагедии. Может, наоборот, подарить смысл, надежду, веру. Может помочь обрести тайное желание, явить незамеченное.

Незамеченным ею, Анжеликой, был Верин характер. И когда бы было время узнать ее ближе, поговорить? Такие скорбные обстоятельства. Вера оказалась душой. Это так не объяснить, это можно только уловить и почувствовать. Узнать, увидеть, услышать, прочувствовать душу любимой жены, дорогой сердцу женщины, настоящей матери. Анжелика увидела и услышала ее, Веру, всю. Вера была такой настоящей. Стоически пережив потерю мужа, приняв существование Ани, ее самой, Анжелики, в жизни Валерия, Вера показала невероятное мужество во время их встречи.

За столом сидели вшестером: по одну сторону юрист Лев с Вахтомовыми, по другую – Вера и Женя с Юрием. Последнего Вера убедительно просила остаться. Его убеждать и не стоило: он сам бы с вежливым нажимом, если пришлось, отстоял право присутствовать при сложном разговоре.

- Позвольте узнать, Юрий Витальевич, – любопытным тоном, сохраняя на лице серьезность, спросил Лев Вячеславович, – вы в каком статусе присутствуете? Вы не посредник. У вас нет доверенности на представление интересов Веры Николаевны и Евгения.

- Я сама его попросила. Юрий нам почти как член семьи, – сказала Вера.

- Допустим, что вы, Юрий, присутствуете. Однако не можете что-либо заявлять, как-либо возражать в нашей предстоящей беседе. – Юрист развел руками.

- Лев Вячеславович, а вы можете не быть формалистом и просто разрешить Юрию быть здесь и просто говорить наравне со всеми? – вдруг произнесла девушка. – Он, я считаю, много сделал: с его участием мы собрались не только сегодня, но и раньше, с Евгением, помнишь, мам? Ему небезразлично, что происходит между нами, и вместе с тем у него нет какой-то своей личной заинтересованности. Он здесь точно не из-за наследства.

- Аня. – Анжелика недовольно посмотрела на дочь. Власов спрятал ухмылку, опустив голову.

- Анна права. У меня нет корыстной заинтересованности, – сказал майор, поднимая голову и оглядывая всех. – Я просто хочу сохранить всем нам время и нервы. Чтобы в сжатые сроки, пока всё свежо, разрешить все проблемы, не затягивать, не откладывать, всё выяснить и договориться. Чем дальше тянуть, тем сложнее и тяжелее станет. Я думаю, это все понимают.

- Так вот, как Юрий сказал, чтобы сохранить нам всем нервы и время, – продолжил Женя, накрывая руку рядом сидящей матери своей ладонью, – я от своего имени и от имени матери, Веры Николаевны, заявляю, что мы согласны с решением отца в завещании и не возражаем против доли Анны в наследстве.

- Да, – произнесла Вера, кивая, и посмотрела на Анжелику и Аню, улыбнувшись девушке. Та улыбнулась в ответ.

- Поэтому длительной беседы, как, может, вы ожидали, Лев Вячеславович, не предвидится, – добавил Евгений. – Мы можем на бумаге написать наше согласие, если вам надо.

- Если хотите, для нотариального дела. Следующий прием у нотариуса… – Лев Вячеславович быстро открыл лежащий перед ним ежедневник и пролистал пару страниц, – вторник следующей недели. Иных наследников помимо завещания, имеющих право на наследство или его часть, не имеется, исходя из ответов на запросы. Поэтому согласно вашим заявлениям выдадут свидетельства на ваши доли в наследстве. Евгений, вы как законный представитель своей малолетней дочери, также являющейся наследницей по завещанию, можете обратиться за выдачей документа на ее имя.

- Спасибо вам, – произнесла Анжелика, глядя на Веру.

Та покивала:

- Вы были по-настоящему дороги Валерию. А я знаю, какого быть человеком, тем более девушкой, женщиной, которым он дорожит. И Женя тоже знает.

- Да, – согласно вздохнул Евгений. В его взгляде читалась грусть.

- Могу я вас спросить? – Анжелика посмотрела на Веру. – Если вы, конечно, сможете и захотите ответить.

- Задавайте. Попробую.

- Вы простили Валерия?

Вопрос прозвучал негромко и будто бы боязливо. Повисла напряженная тишина. Все с затаенным напряжением смотрели на Веру. Взгляд каждого можно было осязать и чувствовать.

Вера опустила глаза в стол, перебрала пальцами ремешок сумки на коленях и произнесла:

- Если всё действительно случилось так и при таких обстоятельствах, как вы рассказали… И зная Валерия… Мне нет смысла упрекать его. Узнай я о вас и Анне раньше... – Вера пожала плечами и помолчала, отрешенно глядя в сторону. – Возможно что-то, какие-то слова, их смысл, как и почему он поступил, отозвались бы во мне... Поняла бы, простила… М-м, нет, не те слова. Не для настоящего. И не для прошлого… Думаю ли я, что Валерий совершил ошибку? Это не ошибка. Его обдуманное решение. Тяжелое для него. Но… Зная мужа столько лет… Думаю, он взвесил всё, иначе… Иначе я бы узнала о вас, Анжелика и Анна, раньше. Иначе даже сейчас представить не могу, как бы повела себя с ним, если узнала… Но так как знакомимся только сейчас, значит, вы были для Валерия дорогим и ценным, неприкосновенным; он хотел оградить вас ради вашей безопасности. Я понимаю. Он так же меня и Евгения ограждал. Иными, конечно, способами и средствами, но не о том сейчас речь. Валерий, как бы ни был сложен, всё равно прост. Его мотивы и поступки я понимала. Пришлось их принимать, ведь иначе нельзя. Это разрушило бы наш мир. И ваш мир, Анжелика, Анна, он тоже не хотел рушить. А последнее обязательно бы случилось, если о вас помимо его, Валерия, воли узнали, услышали… Мой муж такой, такой был. Он просто так ничего не делал. Никогда. Всегда из принципов, по причине. Он был серьезен и ответственен в решениях, в своих мужских поступках… Я не хочу осуждать его, не хочу представлять, как было бы хорошо, если ничего не случилось, ничего я не знала. Но… Да, честно, для меня и Евгения было болью. – Вера замялась, не зная, как вежливо продолжить, но, кажется, почувствовала, что все ее поняли, о чем – и даже о ком – она думала продолжить. – Но это осталось на его совести. Я не хочу, не могу, сейчас, когда его нет, как-то… что-то… Простите...

Голос стал глуше, в горле запершило. Вера отвернулась и быстро вынула из сумки платок, приложила к лицу. Женя накрыл ее руку в жесте утешения и поддержки. Все вежливо молчали, ожидая дальнейших слов Веры.

- И сейчас речь не о том, чтобы нам, мне и Жене, смириться с ситуацией. Это грубое слово, не к месту. Мы не могли никак повлиять, потому что никогда не знали. Принять ситуацию – тоже как-то не то… Просто жить дальше. Да, узнать о произошедшем, встретиться, объясниться и… и просто привыкнуть друг к другу. Мы все были одинаково дороги Валерию. Он сам выбрал, чтобы мы все оказались в его жизни. Через него мы воссоединены. Нельзя нам просто отказаться друг от друга. Иначе мы тем самым откажемся от Валерия. А мы, каждый из нас его любит.

- Спасибо за ваши слова. Так было важно их услышать, – кивнула Анжелика.

- И я хочу попросить вас. Только об одном. Если это возможно. – Вера почему-то просительно посмотрела на Анну.

- Конечно, Вера Николаевна, говорите, – юрист наклонил голову.

- Анна, вы по завещанию получаете треть от оставшейся половины доли в наследстве. Это, в том числе, наша с Валерием квартира. Я прошу: не предъявляйте заявление на выдел своей доли в этой квартире. Не продавайте и не передавайте никому, ничего с этой долей не делайте, пока я жива. Это, наверно, единственное, то важное, о чем хотела бы просить.

- Вера Николаевна, обещаю. Как вы скажете. Я вас очень понимаю, правда, – серьезно заверила Аня. – Я не стану распоряжаться своей долей в квартире всё то время, когда вы там живете. И можете обращаться ко мне на «ты».

- Хорошо. – Вера слабо улыбнулась.

- И деньги ведь тоже для меня не главное. Я, честно, вообще никогда не думала, не размышляла, как буду получать наследство. Когда еще, казалось бы, но… При своей жизни папа переводил маме на меня деньги, дарил подарки. На его деньги мне покупали сладости, игрушки, что-то из одежды. Вот это было ценно, это было мне дорого – его внимание. Я не гналась, не гонюсь за оставленным наследством. Ну просто вот есть оно – и есть. Я никого не хочу оскорбить, что-то плохое в чью-либо сторону сказать и о себе тоже как-то не так высказаться двусмысленно, просто… – Аня вздохнула, недолго подумав. – Просто тоже хочу, как Вера Николаевна сказала, чтобы между нами, нашими семьями был мир и взаимопонимание. Ведь если нами одинаково дорожили, одинаково любили, если Валерий ставил знак равенства между собой и нами, значит, правда, и мы, наши семьи, друг другу равны через него. Да, мы слишком поздно друг о друге узнали. Но я не хочу, чтобы мы стали чужими. То, как он поступил… Этому, конечно, нет адекватных объяснений сейчас, поздно возвращаться и искать ответы в том прошлом, которое уже минуло, когда и его самого уже нет, но… Но не в его защиту и не в его обвинение, однако ради него: мы теперь знакомы, нам важно наладить, настроить отношения. Мы должны постараться. Иначе мы, те, кто был ему дорог, друг другу станем врагами. Это неправильно. Я очень хочу, чтобы всё между нами сложилось наилучшим образом.

Аня посмотрела на Веру и Женю.

- Обязательно сложится. Спасибо за слова. – Евгений кивнул девушке.

- Ты так хорошо рассуждаешь, Аня. Не на филолога, что-то литературное поступаешь в вуз? – спросила Вера.

- Сказать сложно. Куда пройду, на что поступлю, туда и пойду.

- Что ж. Всё и правда, можно сказать, выяснилось очень скоро. – Лев Вячеславович, прочистив горло, поднялся со стула с мягкой обивкой, держа в руке ежедневник. Евгений подал руку матери, помогая ей встать, снимая со спинки стула ее куртку. Поднялся и Власов с Анжеликой.

- Значит, до следующего вторника? Если что, набирайте, пишите, мои контакты у вас есть. – Юрист пожал руку мужчинам, посмотрел на Веру и взял свой портфель.

- Так значит, во вторник всё закончится? – спросила Аня. Все обернулись на нее.

- Всё только начнется, – сказал Женя. – Мы должны начать привыкать друг к другу.

- Привыкать друг к другу на расстоянии? Ну-ну. – Аня повела головой.

- Почему на расстоянии? – Вера перевела взгляд с сына на девушку.

- Мы ведь не насовсем приехали. Только в связи вот… – Аня вздохнула, поводила в воздухе руками и посмотрела на мать. Анжелика продолжила, обратившись к Вере:

- Да, выехали из Геленджика только на это время, на похороны, оглашение завещания. Пройдет встреча у нотариуса – вернемся домой.

- Не останетесь в Москве? Вас, Анжелика, понимаю: работа. А ты, Аня, по поводу поступления в университеты здесь?

- Да, была мысль такая... Времени немного еще есть подумать. Не знаю. Посмотрю на сайтах. А так конкретики в обучении нет. Вдруг меня еще в московских вузах испугаются, не примут.

- Что значит – испугаются?

- Да это я так сказала. Я савант. Что-то типа аутизма.

- Прости, я не знала.

- Ничего, всё нормально. – Аня отстранилась от матери и подошла к Вере: все неспешно шли по коридору к выходу на улицу. – Я живу в целом обычно, как обычные здоровые люди. Только мозг иногда, ну, что ли, начинает переоткрывать вселенные, и знакомые вещи кажутся иными, в другой плоскости, с другими характеристиками и наполнениями. Пазл мировосприятия начинает складываться по-другому, неровно, неестественно, и в то же время всё как то понятно, но только по-иному. Я, конечно, не уверена, что понятно объяснила, но как смогла, простите.

- Нет, не извиняйся, просто я ничего не знала о тебе. И вот ты сразу поделилась такой вот частью своей жизни.

- А ты правда подумай о поступлении в Москве, – за спиной Ани произнес Евгений. – Переедешь еще, может. Работу здесь найдешь.

- Подумаю. В конце концов Геленджик – не Южная Америка, к Москве ближе.

Поднялся порывистый ветер. Вера надела капюшон, Женя придерживал воротники пальто. Лев сутулился еще больше, пряча шею в воротник сорочки и лацканы пиджака. Власов развернулся к ветру спиной, тот бил его резким потоком в бритый затылок.

- Спасибо вам, Юрий, – негромко сказала Власову Анжелика, пока юрист обращался к Сезоновым. Аня стояла рядом и смотрела на майора.

- За что, сегодняшнюю встречу, что состоялась?

- Не только. За всё. Вы очень… правильный человек. В чем-то напоминаете Валерия.

Власов опустил взгляд.

- Я всегда думал, мы с ним разные… были,– проговорил он.

- Но столько лет вместе на службе провели. Столько лет общались.

- Это да. Возможно. Вам виднее. – Майор быстро улыбнулся Анжелике и посмотрел на Аню: – А ты всё-таки про Москву подумай. Сама переедешь и маму вон с Георгием заберешь.

- Как карта ляжет. – Девушка пожала плечами. – Но в любом случае, Юрий Витальевич, была рада знакомству с вами.

- Надеюсь, видимся не в последний раз. Вы Сезоновым родня, а я сам им родня названая, тоже, значит, мы повязаны. Вы их правда не бросайте. Теперь не чужие люди. Никогда ими не были. Просто… не знали друг о друге. Пишите. Звоните. Приезжайте. – Власов смотрел на Веру и Евгения поверх голов Вахтомовых.

- Конечно, Юрий. Будем, – кивнула Анжелика и, отойдя, заправив локон за ухо, негромко пригласила Веру отойти в сторону. Женщины вернулись в гостиничный холл. Все с интересом взглянули на них, провожая взглядом, но секунды спустя уже делали вид, что находят интересными шумный проезд и облачное небо.

Их разговор занял не более минуты. Евгений видел, как его мать тронула Анжелику за руки, сжав ладони. Как Анжелика, закусив губу, кивала. Аня заметила, как Вера часто останавливалась: губы ее не двигались, замирая в новой фразе, которая будто тяжело давалась. Обе женщины смахивали с глаз слезы, когда выходили из раздвижных дверей на улицу.

- О чем вы говорили? – спросил мать Женя, оглядываясь на Анжелику.

- Может быть, позже я расскажу тебе. О нашем будущем, о наследовании. И вместе с тем только о нас двоих, – Вера посмотрела на Анжелику, пока та не видела ее взгляд.

Расстались без объятий и рукопожатий: вежливыми улыбками, кивками, взмахами рук. Вахтомовы с юристом вернулись в гостиницу и завернули в лифтовой холл.

- Ладно, ВерНиколавна, побегу, служба. Евгений, пока. – Майор приобнял Веру, крепко пожал руку Жене.

- Юр, зайдете с Ксюшей на выходных? – окликнула ему в спину Вера.

- Ксюне передам! Постараемся! Позвоним! – Майор, уже отойдя на десяток метров, развернулся и сложил пальцы у уха, будто держит телефонную трубку.

«Слава Богу. Вроде всё без нервов как-то устроилось. Как бы знать, насколько спокойны и искренни, честны естественны были сейчас и Женя, и ВерНиколавна, и Вахтомовы... Хоть бы, хоть бы всё окончательно и навсегда! Вахтомовы вроде нормальные. Надеюсь, этот их Георгий, муж Анжелики, не будет грузить обратным и стараться что-то насильно отжать и оспаривать завещание. Иначе я с ним переговорю. Доживем все до вторника, последний бой у нотариуса –и всё. Закончится одно, начнется другое. Какое оно будет, это «другое»? Знать бы наперед и заранее, и достоверно, а то… Какие-то и суматошные, и тревожные, и тяжелые дни навалились. Службы одной с ее занозами в заднице хватало, а тут… со смертью… Ох, Валера, Валера… Ну какой же ты всё-таки ты, каких никогда не было и не будет...»

Глава 11

Две недели спустя…

- Шеф, куда! – прошипел Яго, думая дотянуться до щитка майора, но не успел схватить – рука скользнула по воздуху: Власов, пригнувшись, сделал еще шаг.

- На кудыкину гору, – бросил майор через плечо, приподнимая автомат перед лицом. – Штурмовики сработали. Наш этап. За мной. Штурма особо по углам не шарилась.

Власов обернулся и кивнул вниз командиру штурмотряда. Тот нагнул голову и, пригнувшись, махнул группе за собой, уводя ее в обход. Майор повел локтем и скользнул в проем. За ним проследовали Яго, Дима и Рада. Вчетвером перебежали по коридору, свернули в соседний блок и ступили на новый этаж. Яго осматривался. Дима вел дальний угол. Рада замыкала.

Оказавшись в просторном помещении, где разгуливало эхо, гулко отражаясь от стен, агенты опустили оружие, но не сняли с него рук, готовые в любой момент вскинуть автоматы к плечу. На полу неподвижно лежали пять «двухсотых». Группа кавказцев, окруженная в их же схроне, не желавшая сдавать силовикам самодельные снаряды и припасы, вступила в перестрелку и была уничтожена.

- Яго – верх. Вишня – на тебе подсобки. Крылышки – окна. Я здесь. Тщательный осмотр. Встречаемся в другом конце. Вперед. Если всё чисто, продвигаемся дальше.

- А штурма чего? – спросил Дубов. Он уже перестал злиться, точно ребенок, что Балу вместо утвержденного позывного называл его Крылышками.

- Сработали, как и велено, по этой точке. – Власов ответил негромко, но голос эхом разгулялся по помещению. – Пойдем дальше, когда убедимся, что здесь всё чисто и ничего интересного нет.

Дима присел у оконной рамы, приспосабливая к оружию прицел. Власов неспешно двинулся вперед, внимательно осматриваясь, осторожно ступая по полу – в кучах мусора может быть хорошо замаскированное взрывное устройство. Яго завел оружие на ремне за спину и, подпрыгнув, ухватился за нижнюю скобу, потянул ее на себя и со скрежетом опустил железный ступенчатый марш. Все на него обернулись.

- Что? – вопросительно прошипел Яго, разводя руками. Не сказав ему ни слова, все вернулись к своим задачам. Стройная Рада ловко и бесшумно юркнула в полутьму подсобки, включив фонарик.

Власов зашел в новую комнату. Почти сразу у входа на низком шкафчике с распахнутой, слетевшей с одной петли дверцей стоял черный сейф. За шкафчиком лежал убитый с окровавленной головой и огнестрелом в туловище. В раскрытой ладони лежал мигающий красным огоньком брелок. Власов присел и склонился над брелоком, рассматривая его. На дисплее шел обратный отчет. Тридцать четыре секунды. Власов чертыхнулся, вскочил на ноги и вбежал к агентам:

- Тут по ходу где-то бомба на управлении! Полминуты до взрыва! Саперам не успеть никак. И нашим на эвакуацию с участка времени нет совсем, чёрт...

На возглас командира из подсобки выскочила Рада. Яго полубегом, ускорившись, передвигался по верхнему ярусу, осматриваясь.

- Где она может быть? Тут же всё как на ладони! – Дима обвел пространство руками.

- Тогда не здесь, тогда где-то в другой части здания. И не понятно, сетью всё выставлено или одна единица. Готовились, гаденыши, ждали – откуда-то, может, знали, что брать их придут. – Власов кивнул на трупы и осмотрел агентов. – Так, быстро! Димка, лети к группе, ори, чтобы отошли дальше. Рада с Дубовым. Яго – остаешься на продолжение осмотра. Если время подожмет и мы здесь ничего не найдем, сигаем в окно.

- Разобьемся! Третий этаж!

- Сгруппируемся! Вариантов нет. Выполнять!

Вишня и Муха, оставив на товарищах полный тревоги взгляд, выбежали в коридор. Дима сразу выпрыгнул в раскрытое окно, цепляясь за отвесную стену, и орал спецам на улице, осматривая фасад здания: вдруг что-то подскажет, намекнет на взрывчатку...

Скрывшегося наверху Яго не слышно. В голове Власова включился метроном, отмерявший секунды обратного отсчета.

Он вбежал в комнатку с сейфом и убитым, стоя осмотрелся. Пустота, совершенно ничего! Из мебели и вообще любых других предметов – только один этот шкафчик и сейф. На «двухсотом» нет начиненного взрывчаткой пояса, из карманов или из-под одежды не торчат и не выпирают провода. В отделении шкафчика ничего нет – пусто. Власов чуть внимательнее осмотрел сейф. Дверца оказалась приоткрыта – едва вышедшая из паза. Он медленно раскрыл створку, затаив дыхание. Внутри же могло прятаться взрывное устройство.

Оно там и было. Обернутый проводами брикет заполнял собой всё пространство камеры. Из брикета торчала соединительная проволока.

На краю зрения что-то слабо, кратчайшим движением, почти незаметно колыхнулось – будто пролетела мушка. Власов выглянул из-за сейфа – и увидел, как окровавленные пальцы еще оказавшегося живым кавказца, обвивавшие брелок, сжимают его, из последних сил давя на кнопку. Сам смертельно раненый почти уже неживым взором смотрит на майора.

Красная лампочка на брикете замигала чаще.

Он не успеет.

Власов, отпрянув от сейфа, выстрелил в кавказца. Тот замер, будто не успев опрокинуться на спину, точно пуля застала его на полпути.

...Сколько еще отпущено мгновений?..

- Балу? – голос Яго, кажется, где-то неподалеку.

- Ва..! – крикнул Власов и, заслоняя лицо рукой, хотел вылететь из комнаты.

Но прогремел взрыв, острым лезвием отсекая крик майора.

***

В х о д я щ и й в ы з о в: Н е и з в е с т н ы й н о м е р.

- Алло, слушаю?

- Здравствуйте. Ксения?

- С кем я говорю?

- Кем вы являетесь Власову Юрию Витальевичу?

- Вы кто? Что с Юрой?

- Капитан Семен Сергеевич Постышев, войска национальной гвардии, Калининград. Осуществлялась выездная операция совместно с группой, которой руководил майор Власов. Кем вы ему являетесь?

- Жена, а что...

- При проведении операции произошла детонация устройства, оставленная преступной группой. Майор Власов серьезно пострадал. Прогнозы вряд ли утешительные. Очень тяжелые ранения...

Телефон выпал из ее руки на диван.

- Алло? Алло, Ксения? Вы слышите? – в динамике еще звучал голос росгвардейца.

Эпилог

Семь месяцев спустя…

День выдался облачным, однако назло метеосводке скопившиеся над столицей тучи не обронили осадков, а прошли дальше, на восток.

На небе, скрытом за сетью переплетенных друг с другом в вышине ветвей и сучков кладбищенских деревьев, майор с надеждой отметил робкое движение солнечного диска. Сияющий, белый, он показывался между уплывающими облаками, искал лазейку, чтобы одарить апрельскую землю своими теплыми лучами.

- ...А там "самоделка". Которые я терпеть не могу. – Офицер прочистил горло и почесал лоб. – Один жив еще был, нажал, в действие успел привести. Шандарахнуло. И всё, реальность отсекло. Просыпаюсь, рядом отец, Ксюня. А меня будто из чугуна отлили. Ничего не шевелится, всё как прикованное. Тяжелое, не свое. Часть своего вообще отсутствует.

Он дернул губами, изобразив трагичный смешок. Шрам, протянувшийся через щеку и подбородок, исказился, повторив движение лицевых мышц. Майор вынул из кармана куртки вторую руку, взглянул на нее, защищенную силиконовой накладкой культю в хлопковом чехле. Поднял глаза на памятник.

- У меня нет вообще-то привычки разговаривать с… на кладбище. Ну исключение – мама, бабули с дедами. Сейчас вот язык разболтать хочется. Старею, видимо.

Он потоптался на месте, опираясь о трость, думая, с какой стороны подойти к могиле. Обернулся и молча посмотрел на стоявшую в стороне Ксению. Она поймала его взгляд и всё поняла без слов. Одетая в темный брючный костюм, скрытый под светлой ветровкой, Ксения приблизилась к мужу и протянула связку веточек с пушистыми почками. Приняв их, майор отдал трость и осторожно шагнул влево. У живых цветов с укороченными стеблями в невысокой, наполовину полной воды вазе (видимо, только день или два назад, судя по несколько завядшим лепесткам, здесь были родные полковника) он неловко нагнулся и положил перед вазой перехваченный лентой пучок мохнатых серебристых ивовых соцветий. Сорванная с куста еще месяц назад верба не потеряла ни одну мохнатую шишечку, покрытую мелкой россыпью желтизны.

Ксения вернула трость, когда майор так же осторожно шагнул обратно, следя за каждым его движением. Минуты две они молча стояли рядом напротив могилы. Она тронула мужа за локоть и, переглянувшись с ним, вновь отошла в сторону.

Он остался один на один в своей беседе с полковником, который уже никогда не ответит.

- Однорукому нигде не светит. Имею в виду ведь оперативные работы, на земле, в поле.

Майор точно стыдился и своих объяснений, и того, что волею рока лишился кисти и получил инвалидность, словно сам был виноват в последнем.

- Ни в фельдъегери. Ни в спецпрограммы. В ФСО тоже, конечно, смысла нет. Можно спросить про инженерку. В кабинете сидеть, бумаги ковырять, как раньше. Какой я сейчас с оружием. Да и бумаги одной рукой перебирать так себе затея. В спецсвязи, кстати, можно один контакт поднять, человечек там есть один, раньше общались. Может, он что, куда-нибудь... – без особой надежды произнес он и на некоторое время задумался.

- Знаменских давно не видел лично. По телефону списывались только. Нет, ну что я приду к ним таким? – Потряс культей, будто помахал неведомо кому. – Не хочу, чтобы они что-то думали, чтобы относились как… Как не хочу, чтоб ко мне относились. Не знаю... В частные места идти, на гражданку, добегался?! Боевая тропа для меня закрыта.

Майор посмотрел на портрет полковника.

- В целом стабильно всё у нас, у меня и Ксюхи, у Зорьки и Паши. Стабильно... – Офицер покивал, точно убеждая правоту лично произнесенных слов о себе же. – Сижу дома пока. Пока я такой. Но душа болит, Валер, знал бы ты. Так болит, что сил нет, честно… Страшно становится. И чтобы не бояться…

Хотел было продолжить, но сжал губы, в сердцах махнул культей и отвернулся. Точно полковник был живой и ясно понял, что имел в виду майор – какой вид успокоения, – и осудил его.

- Ну я пытаюсь, но нереально, не очень пока. В общем... Что могу, короче, дома делаю. Ксюня говорит, отдых наконец-то заслуженный. А какой он, заслуженный, когда таким макаром вышел... Но так-то она права с какой-то стороны. Я больше с ней, с Зорькой, Павликом. К отцу бы еще выехать. Он всё к нам, каждый месяц на недельку. С приятелями бы собраться... Но ною я, право слово: не могу больше без дела сидеть. Захлестнуть себя чем-нибудь, чтобы беленькая первой не захлестнула меня. А она старается, противлюсь я плохо, Валер… Себя не узнаю́. Будто и я не я. Не просижу дома еще долго. Родные стены бесить стали, честно. Тянет куда-то всё, ну, на дело, на выезд. Не сидеть задом на стуле ровно, а вот выстоять перед ударом, взяться за что-нибудь. Что угодно. Чтоб отпуститься и забыться.

Майор скорчил секундную гримасу и посмотрел вдоль дорожки на кресты и памятники.

- Ладно. Мы пойдем. В место одно по времени заехать надо. Сейчас домой, потом туда.

Он неопределенно махнул ладонью, еще раз оглядел могилу.

- Буду забегать, Валерий Игоревич. Как получится, но буду. С твоими связь держу, не чужие ведь люди. Они тебе тоже поди рассказывают. Ладно...

Развернувшись, майор посмотрел на Ксению. Та подошла ближе и обвила ладонями его поврежденную руку, поддерживая. Он опирался здоровой на трость. Не быстрым шагом они направились по краю дороги к выходу.

Власов взглянул на небо.

Солнце не слепило, но светило мягко, нежно растапливая даже самые угрюмые души.

***

Из приказа «О присвоении воинских званий...» от … № ...:

«… приказываю:

...

3. Присвоить воинские звания

военнослужащим центральных органов военного управления…

подполковника:

….

Власову Юрию Витальевичу...»

Заместитель Министра обороны Российской Федерации...