Девчонки из педагогического

Девчонки из педагогического

Глава 1. Комната 412 В общежитии педагогического института номер четыре было одиннадцать этажей и один лифт. Лифт был с характером: возил только преподавателей, коменданта и почему-то кота Биссектрису, а студенток не замечал. Поэтому девушки с четвёртого этажа отличались прекрасной осанкой, крепкими икрами и выражением лица, какое бывает у альпинисток на подходе к вершине. В комнате 412 жили четыре третьекурсницы, и каждая была уверена, что именно она здесь самая нормальная. Первая, Лариса Огонькова, училась на филфаке. Она читала Бунина в ванной, Цветаеву в очереди за пельменями, а Есенина вслух всем, кто не успел убежать. У неё были рыжие волосы и такой вздох, что от него распахивались форточки. Влюблялась Лариса раз в неделю, обычно в среду, и всегда навсегда. Вторая, Света Кузнецова, была с физмата. Всё в жизни она измеряла в процентах, вероятностях и килокалориях. Мужчин Света делила на три категории: «перспективные», «неперспективные» и «пусть сначала научится дроби сокращать». Шансы выйти замуж до диплома она оценивала в тридцать семь процентов и всё время пересчитывала, потому что Лариса сбивала её своими вздохами. Третья, Оксана Приходько, училась на факультете физвоспитания и приехала из-под Полтавы. Она могла перенести шкаф одной рукой, а другой в это время лепить вареники. На всех дискотеках города Оксана была самой красивой и самой опасной: однажды она пригласила на белый танец курсанта, закружила его и случайно вынесла в открытую дверь прямо на крыльцо. Курсант потом три раза приходил свататься. Четвёртая, Ниночка Белова, училась на дошкольном отделении. Она была маленькая, кудрявая и со всеми говорила ласковым голосом воспитательницы: «А кто у нас тут съел мой сырок? Признавайся, солнышко, и тебе ничего не будет». Признавались все, даже те, кто сырок не трогал. Ниночка хранила под кроватью чемодан с тетрадями, лентами и пластилином. Девушки подозревали, что там же она прячет и свою личную жизнь, потому что про неё никто ничего не знал. На двери комнаты висел плакат: «Педагог — это звучит гордо!» Внизу кто-то дописал фломастером: «Особенно в четыре утра перед зачётом».

Глава 2. Утро Утро в комнате 412 начиналось как старт космической ракеты: сначала тишина, потом обратный отсчёт, а потом всё горит. — Девочки, подъём! — кричала Оксана в шесть сорок, уже после пробежки, румяная, словно её только что вынули из печки. — Бегом умываться, пока горячая вода есть! — Горячей воды нет с сентября, — бормотала из-под одеяла Света. — Вероятность её появления — ноль целых ноль десятых. — Тогда холодной! Она полезная! — Оксана, — стонала Лариса, — ты не человек. Ты утренняя зарядка по радио, которая обрела плоть. — И какую плоть! — довольно говорила Оксана, поводила плечом и шла умываться, напевая «Ніч яка місячна». Ниночка просыпалась тихо, ровно в семь, будто внутри у неё звенел будильник с колокольчиком. Она садилась на кровати, расчёсывала кудри и говорила: — Доброе утро, мои хорошие. Кто сегодня дежурный по чайнику? Дежурной всегда оказывалась Лариса, потому что в этот момент она витала в мечтах и не успевала отказаться. Чайник в общежитии был запрещён, его прятали в коробке с надписью «Методические пособия по педагогике. Том 3». Комендантша Зинаида Петровна однажды открыла коробку, посмотрела на чайник и сказала: «Да. Очень наглядное пособие». И закрыла. С тех пор девушки считали её тайной союзницей. Завтрак состоял из батона, банки сгущёнки и одного яблока на четверых. Яблоко резала Света, с точностью до миллиметра, при помощи транспортира. — Это не еда, — ворчала Оксана, — это геометрия. — Это справедливость, — отвечала Света. — По двадцать пять процентов каждой. Сгущёнку меряем ложками. По четыре. — Я свою ложку отдам Ниночке, — вздыхала Лариса. — Мне сегодня нельзя. У меня свидание. — С кем? — хором спрашивали трое. — Ещё не знаю, — честно отвечала Лариса. — Но я чувствую.

Глава 3. Лекция по педагогике Педагогику вёл профессор Аполлон Ефимович Перепёлкин, мужчина лет шестидесяти, с бородой как у Макаренко и голосом как мягкий диван. Он считал, что главное в педагогике — любовь к детям, и говорил об этом так задушевно, что половина аудитории засыпала, а вторая половина плакала. — Девушки, — говорил он, — учитель должен быть как солнце. Светить всем одинаково. — А если солнце не выспалось? — шёпотом спрашивала Оксана. — Тогда это затмение, — отвечала Света, не поднимая головы от конспекта. Лариса в это время писала стихи на полях. Сегодня они были про незнакомца в синей куртке, которого она вчера видела на остановке:

Ты стоял, как Онегин, у двадцать второго,

Ветер трепал твой непрочный шарф.

Я пропустила автобус снова,

А ты уехал. Ну что ж. Не жаль.

— «Шарф» и «не жаль» не рифмуются, — сказала Света, заглянув через плечо. — Это ассонанс! И вообще, в любви всё рифмуется. — Огонькова! — позвал профессор. — Расскажите нам, что такое воспитательный момент. Лариса встала, поправила рыжий локон и ответила с чувством: — Воспитательный момент, Аполлон Ефимович, — это когда сердце ребёнка раскрывается навстречу учителю, как цветок навстречу солнцу. И в эту секунду нельзя ошибиться. Как в любви. Профессор снял очки, протёр их и растроганно сказал: — Пять. Садитесь. Вот, девушки, учитесь. Огонькова понимает. — Огонькова понимает только про любовь, — шепнула Оксана. — Про всё остальное она сказала бы то же самое. — Главное — уверенность, — ответила Лариса, садясь. — Это тоже педагогика.

Глава 4. Бал у курсантов Главным событием каждого семестра был бал в военном училище. Официально он назывался «Вечер встречи с будущими защитниками Родины», но все говорили просто: «Курсанты». Педагогический и военное училище существовали в городе как два сообщающихся сосуда. В одном были девушки, которым хотелось выйти замуж за надёжного человека. В другом были надёжные люди, которым раз в месяц давали увольнительную. Между ними лежали три троллейбусные остановки и парк, где каждая скамейка помнила больше признаний, чем все сонеты Шекспира. Подготовка начиналась за неделю. — Платье одно на двоих, — объявила Света, пересчитав бюджет. — Если мы с Ниной наденем его по очереди, на первую и вторую половину вечера, никто не заметит. — Заметят, — сказала Ниночка. — Мне оно до щиколоток, а тебе как мини-юбка. — Значит, я буду смелая. Это даже повышает мои шансы на восемь процентов. Оксана красила ногти лаком «Красный мак». Лариса накручивала волосы на бигуди из старых газет. — Ты будешь как передовица, — сказала Оксана. — Вся в новостях. — Я буду как Наташа Ростова на первом балу! Ниночка достала из загадочного чемодана тушь, румяна и флакон духов «Красная Москва». Пахло на весь этаж. С пятого этажа прибежали спросить, не горит ли что. — Горит, — с достоинством ответила Лариса. — Наши сердца. Танцевальный зал в училище был огромный, с колоннами и портретами полководцев. Полководцы смотрели со стен строго, будто тоже ждали белого танца. С одной стороны стояли курсанты, вытянутые, начищенные, с одинаковыми стрижками. С другой — девушки. Между ними было восемь метров паркета, и перейти их первым никто не решался. — Позиционная война, — сказала Света. — Курская дуга. Наконец заиграл вальс. Высокий курсант с серыми глазами пересёк паркет строевым шагом, остановился перед Ларисой и отчеканил: — Курсант Соколов. Разрешите пригласить. — Разрешаю, — прошептала Лариса и поняла, что вот она, среда. Танцевал он так, будто выполнял приказ, но очень нежный приказ. Его ладонь на её спине была горячей даже сквозь платье, и Ларисе казалось, что от этой ладони у неё вот-вот загорится всё, что когда-то было бигуди. Она смотрела снизу вверх и видела его гладко выбритый подбородок с крошечным порезом от бритвы. Этот порез показался ей самым трогательным, что она видела в жизни. — Вы стихи любите? — спросила она. — Так точно. Устав караульной службы, — ответил Соколов. И вдруг улыбнулся. — Шучу. Лермонтова люблю. Лариса чуть не упала в обморок прямо на паркет. Тем временем к Свете подошёл невысокий курсант в очках. — Вы с физмата? Я видел у вас в сумочке логарифмическую линейку. — Это для самообороны, — сказала Света. Но танцевать пошла. Через пять минут они спорили о теории вероятностей, а через десять он сказал, что её глаза — как число пи: их невозможно вычислить до конца. Света покраснела, впервые в жизни сбилась со счёта и наступила ему на ногу ровно три раза, что, как она потом подсчитала, составляло одну целую четырнадцать сотых наступания в минуту. Оксану пригласили сразу четверо. Она выбрала самого крупного, потому что жалела мелких. Под фокстрот она вела так уверенно, что курсант к концу танца перестал понимать, кто из них будущий офицер. — Вы так сильно держите, — сказал он, тяжело дыша. — А вы так красиво падаете в мои руки, — ответила Оксана и подмигнула. А Ниночка весь вечер просидела у колонны, держа в руках сумочку подруг, их пальто и чужие сердца. Пока к ней не подошёл немолодой, лет тридцати, преподаватель училища, старший лейтенант с усами. — Вы, наверное, воспитательница, — сказал он. — У вас лицо такое, что сразу хочется съесть всю кашу. — А вы, наверное, никогда не ели кашу до конца, — ласково сказала Ниночка. — Садитесь, расскажите, почему. И он рассказал. Он говорил весь последний вальс, а она слушала и кивала, и под конец он держал её за руку так, как держат за руку человека, с которым не страшно идти через тёмный двор.

Глава 5. Обратная дорога Троллейбусы уже не ходили. Девушки шли через парк вчетвером, держа туфли в руках. Ночь была майская, тёплая, сирень пахла так, что кружилась голова, и где-то в кустах щёлкал соловей, явно перепутав парк с поэмой. — Он меня поцеловал, — сказала Лариса в пространство. — У самого КПП. Девочки, вы знаете, как целуются военные? — Строем? — предположила Оксана. — Нет. Сначала спрашивают разрешения. А потом не дают тебе договорить «да». Света молчала подозрительно долго. — Кузнецова, а ты? — спросила Оксана. — У тебя помада стёрта ровно на пятьдесят процентов. — Мы просто обсуждали интегралы, — сказала Света. — Очень близко. Он мне объяснял предел. Как функция стремится к точке и никак не может её достигнуть. — И как, достигла? — Не скажу. Это была бесконечно малая величина. Но очень приятная. Все засмеялись, и соловей от возмущения замолчал. Ниночка шла позади и улыбалась своим мыслям. В кармане её плаща лежала бумажка с телефоном и подписью: «Старший лейтенант Громов. Звоните, если каша остынет». Общежитие закрывалось в одиннадцать. Было без двадцати час. У входа сидела Зинаида Петровна в халате и вязала носок размером с небольшой спальный мешок. — Ну, педагоги, — сказала она, не поднимая глаз. — Чему учились? — Воспитательному моменту, Зинаида Петровна, — ответила Лариса. — Видно, — сказала комендантша, глядя на стёртую помаду. — Проходите. И чайник своё пособие в коробку уберите, а то третьего дня пожарный приходил.

Глава 6. Педпрактика Весной третьего курса их отправили на пробную практику. Ларису с Оксаной в школу номер семнадцать, Свету в физико-математический лицей, а Ниночку, естественно, в детский сад «Солнышко». Лариса вела урок литературы в седьмом классе. Тема была «Любовная лирика Пушкина». Она вошла в класс, увидела тридцать пар глаз и поняла, что у неё началась среда во вторник. — Дети, — сказала она, — сегодня мы поговорим о любви. На задней парте кто-то сказал «у-у-у», и весь класс засмеялся. — Ничего смешного, — сказала Лариса. — «Я помню чудное мгновенье…» Кто знает, кому это написано? — Вашему курсанту! — крикнул мальчик с задней парты. Лариса покраснела до корней рыжих волос. Как они узнали — осталось загадкой. Впрочем, Соколов стоял у ворот школы каждый день в половине второго с букетом астр, так что загадка была небольшая. Урок прошёл блестяще. Седьмой класс до звонка спорил, можно ли влюбиться с первого взгляда, а самая тихая девочка подошла после урока и шёпотом спросила, что делать, если он не замечает. Лариса дала ей совет, который годился и для неё самой: «Читай. Умные девушки рано или поздно становятся заметнее всех». Оксана вела физкультуру. На первом же уроке десятиклассники решили проверить молодую практикантку и предложили ей подтянуться. Оксана подтянулась тридцать два раза, спрыгнула, поправила хвост и сказала: — Теперь вы. Кто сделает хотя бы десять, тому ставлю пять и разрешаю называть меня Оксаной без отчества. Сделал только один. Остальные с того дня называли её «Оксана Тарасовна» с таким уважением, будто она была директором школы. Учитель труда, вдовец лет сорока, стал приносить ей в учительскую яблоки из своего сада и однажды починил ей каблук, глядя на её ногу дольше, чем требовал ремонт. — Петр Иванович, — сказала Оксана, — каблук уже держится. — Я проверяю на прочность, — ответил он, не отпуская. Света в лицее столкнулась с мальчиком-вундеркиндом, который решил при ней задачу из олимпиады за четыре минуты, а потом спросил: — А вы знаете, какова вероятность, что вы выйдете замуж за военного? — Тридцать семь процентов, — машинально ответила Света. — Неправильно, — сказал вундеркинд. — Вы всё время улыбаетесь, когда смотрите в окно на КПП. Значит, девяносто два. Света поставила ему пятёрку, а потом пошла в туалет и пересчитала. Получилось девяносто четыре. Ниночка в «Солнышке» пережила самый тяжёлый день практики. Двадцать четыре ребёнка, тихий час, и один мальчик Вова, который не хотел спать, а хотел жениться на ней прямо сейчас. — Ниночка Сергеевна, выходите за меня замуж! — Вовочка, а ты кашу доел? — Нет. — Ну вот. Сначала каша, потом свадьба. Такой порядок. Вова доел кашу и уснул. Ниночка сидела у окна, смотрела на спящих детей и думала, что старший лейтенант Громов тоже, кажется, никогда не доедал кашу. А ей отчаянно хотелось за ним доследить.

Глава 7. Картошка Каждую осень педагогический ехал «на картошку». Это была не просто сельхозработа, а настоящий фестиваль: три недели в колхозе «Заря коммунизма», барак на сорок коек, печка, гитара, звёзды размером с яблоки и полное отсутствие мам. Председатель колхоза, Фёдор Кузьмич, встречал студенток у правления с таким видом, будто к нему приехала не рабочая сила, а делегация с конкурса красоты. Впрочем, он быстро понял свою ошибку, когда увидел, как Оксана в одиночку грузит мешки в грузовик. — Дивчина, — сказал он, — иди ко мне бригадиром. — Я педагог, Фёдор Кузьмич. — Вот и воспитывай моих трактористов. Им очень надо. Трактористы действительно нуждались в воспитании. По вечерам они приходили к бараку с гармошкой и бутылкой наливки и пели под окнами так душевно, что даже Света временно переставала считать. — Девочки, а давайте выйдем, — шептала Лариса. — Там луна. И Гриша с гармошкой похож на Есенина. — Гриша похож на Гришу, — отвечала Света. — А Есенин, кстати, тоже был ненадёжный. Но выходили. Сидели на брёвнах у костра, пекли картошку в золе, пачкали носы сажей и пели «Миллион алых роз» так, что коровы на соседней ферме мычали в терцию. Лариса в ту осень забыла на неделю про курсанта Соколова. Тракторист Гриша, скуластый, загорелый, пах соляркой и сеном, а руки у него были такие, что, когда он помог ей перелезть через изгородь, она ещё полчаса чувствовала, где именно он её держал. Он провожал её до барака длинной дорогой, через стог. Стог был тёплый, колючий и пах летом. Они просидели в нём до рассвета, и Гриша читал ей стихи, — правда, единственные, какие знал, «Белеет парус одинокий», — но так, что парус вставал перед глазами, а сердце уходило в пятки и обратно. Утром Лариса вернулась с сеном в волосах, с соломинкой за ухом и с таким сияющим лицом, что Света сразу записала в тетрадь: «Огонькова. Среда. Поправка на сельскую местность». — Ничего не было, — сказала Лариса, вынимая соломинку. — Почти ничего. Ну, немножко было. Девочки, но какая там луна! — Луна там та же, что в городе, — заметила Света. — Нет. В городе луна для поэтов. А здесь — для людей. К концу третьей недели бригада педагогического перевыполнила план на сто сорок процентов. Фёдор Кузьмич лично вручил каждой грамоту и мешок картошки, а Оксане ещё и предложение руки — от своего сына, ветеринара. Оксана сказала, что подумает. Ветеринар писал ей потом до весны, и в каждом письме была засушенная ромашка и подробный отчёт о здоровье колхозных коров.

Глава 8. Сессия Зимняя сессия в комнате 412 была временем, когда исчезала любовь, исчезала еда и исчезал сон, а оставались только шпаргалки. Шпаргалки писала Света. Она делала их микроскопическим почерком на гармошках из промокашки, и каждая гармошка была шедевром инженерной мысли. Оксана прятала их в резинку чулка, где ни один преподаватель-мужчина искать не решился бы. Лариса — в рукав, откуда они всегда выпадали в самый драматичный момент. Ниночка шпаргалок не писала: она просто смотрела на экзаменатора большими глазами, и тот сам начинал ей подсказывать. Экзамен по психологии принимала доцент Вера Аркадьевна Струнникова, женщина строгая, в очках на цепочке, которая, по слухам, однажды поставила двойку самой себе за неправильно оформленную ведомость. Оксана вытянула билет «Психология эмоций», села, задумалась и аккуратно потянула за краешек чулка. — Приходько, — сказала Вера Аркадьевна, не поднимая головы. — Что это у вас там? — Эмоции, Вера Аркадьевна, — честно ответила Оксана. — Покажите. Оксана покраснела, медленно приподняла край юбки и вытянула двухметровую гармошку. Аудитория замерла. Гармошка разворачивалась, разворачивалась и всё не кончалась, как песня акына. Вера Аркадьевна посмотрела на неё, сняла очки и вдруг рассмеялась — впервые за двенадцать лет преподавания. — Приходько, — сказала она, вытирая слёзы, — это и есть психология эмоций. Вы только что вызвали у меня весь спектр: удивление, гнев, восхищение и смех. Четыре. За наглядность. Лариса на экзамене по зарубежной литературе вытянула «Госпожу Бовари», которую не дочитала, потому что ей было жалко героиню. Она встала и полчаса со слезами говорила о том, как трудно женщине, которая мечтает о большой любви, жить среди скучных мужчин. Профессор Шерстобитов, сухой старичок с бабочкой, слушал, подперев щёку, а в конце сказал: — Огонькова, вы не прочли роман. Но вы его прожили. Пять. Света сдала всё досрочно, за что получила звание «Мозг этажа» и обязанность объяснять математический анализ всему факультету физвоспитания, в том числе Оксане. — Вот смотри, — говорила Света. — Производная — это скорость изменения функции. — Как пульс после пробежки? — Ну… да. — Тогда всё понятно, — говорила Оксана и решала задачу. Ниночка экзамен по детской психологии сдала, рассказав про мальчика Вову, который хотел на ней жениться. Комиссия смеялась до слёз и поставила отлично. Старший лейтенант Громов ждал её у выхода с коробкой конфет «Птичье молоко», и все девушки третьего этажа наблюдали из окон, как он неловко поцеловал Ниночке руку, а она встала на цыпочки и поцеловала его в усы. — Ах, — сказала Лариса. — Это лучше, чем у Тургенева. — Это лучше, чем у всех, — сказала Света и почему-то вздохнула.

Глава 9. Баня и девичьи секреты После сессии наступили каникулы, и девушки устроили себе праздник: поход в городскую баню номер два, в женский день. Это было святое. Там, в облаках пара, на горячих полках, среди веников и простыней, с розовыми щеками и распущенными волосами, рассказывалось всё, что не рассказывалось даже в комнате 412. — Девочки, — сказала Оксана, плеснув на камни квасом, — я решила. Выхожу за ветеринара. — Как?! — ахнули все. — А трудовик? А курсант, которого ты выбросила? — Трудовик слишком медленно чинит каблуки. Курсант боится высоты. А ветеринар в последнем письме написал, что у него родился телёнок и он назвал его Оксаной. Девочки, ну кто ещё так сделает? — Ты будешь коровой? — уточнила Света. — Я буду первой красавицей на селе! — Оксана откинула мокрые волосы, и Лариса подумала, что ветеринару очень, очень повезло. Лариса лежала на верхней полке, раскинув руки, как русалка на камне. — А я, девочки, не знаю, кого выбрать. Соколов зовёт в гарнизон на Дальний Восток. Гриша зовёт в колхоз. А на прошлой неделе в библиотеке ко мне подсел аспирант с кафедры истории. У него такие тонкие пальцы, он так переворачивает страницы… Девочки, мне кажется, он и меня бы так переворачивал. Бережно. — Огонькова! — засмеялась Оксана. — Мы в общественном месте! — Мы в бане! Здесь всё можно. Здесь все без масок. — И без всего остального, — уточнила Ниночка, закутываясь в простыню. Света сидела на нижней полке, обняв колени, и вдруг сказала тихо: — А мой Лёва сделал мне предложение. Все замолчали. Даже вода на камнях перестала шипеть. — Курсант в очках? — прошептала Лариса. — Он теперь лейтенант. Он сказал, что рассчитал вероятность нашего счастья, и она равна единице. А потом сказал, что неправильно посчитал, потому что счастье больше единицы и вообще не нормируется. Девочки, я его чуть не убила за ошибку в расчётах. А потом сказала «да». Тут все закричали, бросились обниматься, и в мокром, горячем, визжащем клубке из четырёх девушек, двух веников и одной упавшей шайки было столько счастья, что банщица тётя Валя заглянула и сказала: — Педагогический, что ли? Опять свадьбу празднуете? Ну, с лёгким паром. — А ты, Ниночка? — спросила Оксана, когда все наконец сели и отдышались. — Колись. Что у тебя с усатым? Ниночка улыбнулась, порозовела не то от пара, не то от воспоминаний и сказала ласковым голосом воспитательницы: — А это, мои хорошие, у меня в чемодане. Под кроватью. Вместе с пластилином. И больше ничего не сказала. Только к концу каникул все узнали, что старший лейтенант Громов дважды ночевал в комнате 412, когда девушки уезжали домой, и что Зинаида Петровна оба раза «не заметила», потому что как раз довязала носок и была в хорошем настроении.

Глава 10. Весна и выбор Ларисы Весной в общежитии открывали окна, и на подоконниках сразу начиналась жизнь: сушились чулки, лежали учебники, сидели девушки с ногами наружу и пели. Снизу, со скамеек, на эти ноги смотрели курсанты, трактористы, аспиранты и даже один пожилой милиционер, который приходил якобы следить за порядком. Лариса металась. Соколов писал письма с границы короткие, как рапорт, но в конце каждого было «Твой». Гриша прислал посылку: банку мёда, вышитое полотенце и записку «Белеет». Аспирант Аркадий приглашал в библиотеку, где они сидели в читальном зале до закрытия, соприкасаясь коленями под столом и делая вид, что читают Карамзина. — Девочки, — говорила Лариса, — это невыносимо. Я люблю всех троих. Это как у Цветаевой. — У Цветаевой это плохо кончилось, — напоминала Света. — Зато как красиво шло! Решила всё случайность. В мае аспирант Аркадий пригласил Ларису на дачу к своему научному руководителю — в тот самый момент, когда Соколов неожиданно приехал в отпуск, а Гриша — на сельскохозяйственную выставку. Все трое встретились у дверей общежития, с тремя букетами: розы, тюльпаны и полевые ромашки. Оксана, наблюдавшая из окна, сказала: — Ну всё. Сейчас будет дуэль. Девочки, несите вату и зелёнку. Но дуэли не случилось. Трое мужчин посмотрели друг на друга, потом на свои букеты, а потом Гриша сказал: — Мужики, а давайте её саму спросим. Лариса спустилась на крыльцо, бледная, как Татьяна Ларина перед письмом. Посмотрела на розы, на тюльпаны, на ромашки. И вдруг поняла: розы — это красиво, но колется. Тюльпаны — это умно, но быстро вянут. А ромашки — это смешно, просто, и по ним можно гадать. — Любит, — сказала она, оторвав лепесток у Гриши в букете, — не любит, любит… Ромашка кончилась на «любит». — Девочки, — сказала потом Лариса, собирая чемодан, — я еду в колхоз. Буду учить детей литературе. Там луна для людей. — А Соколов? — Соколов обещал выйти замуж за Родину. Ему так легче. — А аспирант? — Аспирант напишет про меня диссертацию. «Образ рыжей девушки в советской провинции». Я ему разрешила.

Глава 11. Выпускной Прошёл ещё год. Четвёртый курс пролетел, как троллейбус мимо остановки, и наступил выпускной. Комната 412 в последний раз собралась целиком. Платья были у всех свои, собственные, без очереди — Света подсчитала, что это первый раз за четыре года. Оксана была в белом, потому что сразу после выпускного ехала расписываться с ветеринаром. Света — в голубом, с маленьким колечком, которое Лёва выточил сам из гильзы. Ниночка — в розовом, и все заметили, что платье ей чуть-чуть узковато в талии, но вслух никто ничего не сказал, только Лариса сжала ей руку и шепнула: «Я так рада, солнышко». Лариса была в зелёном, с рыжими волосами, распущенными до пояса, и с венком из ромашек. Гриша стоял у входа в актовый зал в костюме, который явно надевал второй раз в жизни, и держал гармошку. Профессор Перепёлкин вручал дипломы и говорил каждой что-то особенное. — Приходько. Учитель должен быть сильным. Вы — самая сильная. Держите детей так же крепко, как держали курсантов. — Кузнецова. Учитель должен быть точным. Вы — самая точная. Только не забывайте, что любовь не считается. — Уже не считаю, Аполлон Ефимович, — сказала Света. — Сбилась. — Белова. Учитель должен быть добрым. Вы — сама доброта. Берегите себя. И его. — Тут профессор многозначительно посмотрел на её талию, и Ниночка впервые в жизни покраснела. — Огонькова, — сказал Перепёлкин и задумался. — Учитель должен быть влюблённым. В детей, в книги, в жизнь. Вы влюблены во всё сразу. Это опасно, но для педагога — необходимо. Езжайте и влюбляйте в литературу деревню. Потом были танцы до утра, шампанское из гранёных стаканов, Гриша на гармошке, Лёва, впервые станцевавший без единой математической ошибки, ветеринар, приехавший на колхозном «газике» и закружившийся с Оксаной так, что она наконец-то сама упала в чьи-то руки, и старший лейтенант Громов, который весь вечер не отпускал Ниночку от себя и подкладывал ей пирожки. На рассвете они вчетвером вылезли через окно на крышу общежития. Внизу просыпался город, звенел первый трамвай, над рекой поднимался туман, похожий на кружево. — Девочки, — сказала Лариса, — а давайте поклянёмся. Что через десять лет соберёмся здесь же. На этой крыше. — Вероятность — сорок процентов, — сказала Света. И тут же поправилась: — Нет. Сто. Мы соберёмся. — Я привезу вареников, — сказала Оксана. — Я привезу детей, — сказала Ниночка. — Своих и детсадовских. — А я привезу стихи, — сказала Лариса. — И, может быть, Гришу. Они сидели, обнявшись, четыре девчонки из педагогического, и солнце вставало над ними, как и положено настоящему учителю: светило всем одинаково. Внизу у подъезда стояла Зинаида Петровна, смотрела вверх и вытирала глаза концом бесконечного носка. — Ну, педагоги, — сказала она тихо. — Выучились. Теперь вы будете учить. А я тут новых встречать. И пошла ставить в коробку «Методические пособия, том 3» чайник для следующих девчонок.