Детство

Печка

Родители развелись, и мы с матерью и младшим братом переехали из города Волгодонска в далёкую Белгородскую глубинку летом 1985 года... Мне было уже девять лет, а моему брату Сашке - пять. Да и домом это было сложно назвать. Бывший каретный гараж, сложенный из железнодорожных шпал, наспех обмазанный к нашему приезду глиной да побелкой. К сожалению, лучшего жилья у администрации птицефабрики для семей своих работников не нашлось, но мы были рады и этому.

За окном стояла лютая зима. Снегу навалило по колено. Мороз минус двадцать. Мать ушла тем днём работать на птицефабрику, а мы с братом остались дома одни. Лежали на печке, о чем-то болтали в тепле. Под звуки радио, а телевизора у нас тогда не было, расшалились: начали носиться, скакать и допрыгались до того, что кирпичная печь не выдержала наших экспериментов и развалилась.

Огонь потух, поднялось облако сажи, и в доме быстро похолодало. А мама вернётся лишь поздним вечером…

- Миша, Миша, ты знаешь, как печь ремонтировать? - спросил меня младший брат и заревел от страха. - Что нам теперь делать? Мы же тут замёрзнем...

- Не дрейфь, Саня, я знаю, что! Нам глина нужна, вода да песок. Сделаем раствор и сложим кирпичи. Лучше прежнего будет. Айда со мной, нужно глины насобирать.

- Пойдём!

Ну, делать нечего. Оделись мы по первому разряду: ватники, шапки на завязках, шерстяные шарфы и валенки. Бригада ух... Вышли на улицу, а тут белым-бело, ещё и мороз за щёки кусает.

С трудом нашли место, где у нас во дворе глина хранились - она так и осталась здесь лежать кучей с лета, когда рабочие дом закончили ремонтировать. Только вот сейчас до неё было просто так не добраться. Кругом снег, да и мороз не отпускает.

Отгребли сугроб в сторону. А глина-то промёрзла, не оторвать. Пришлось мне идти за ломом, что лежал в сарае, который стоял по соседству в десятке метров от нашего дома.

Ну он и тяжеленный оказался! Насилу вдвоём с Сашкой сюда, к месту наших раскопок дотащили. Били - били, били - били, еле-еле полведра наколупали.

Потные, мокрые, руки трясутся, но отступать нельзя. Взялись за песок. Он тоже тут рядом лежал, но набрать его в ведро оказалось не легче. Снова пришлось вместе с братом орудовать тяжеленным ломом, откалывая от каменной песчаной мерзлоты мелкие кусочки.

Лишь спустя час тяжёлой работы нам наконец удалось набрать нужных материалов и вернуться в дом.

Здесь уже было довольно прохладно. Печь остыла, и тепло выветривалось со страшной силой. Нужно ускоряться, решили мы с Сашкой. В то же самое ведро, где лежали замороженные глина и песок, мы из чайника добавили воды и попробовали замешать раствор. Но не тут-то было! Песок и глина категорически отказывались размораживаться и перемешиваться. На их поверхности образовались мелкие кристаллики льда, что больно обжигали и царапали руки.

- Нужно как-то это всё растопить. Что будем делать? - спросил я у брата, а он почесал голову и быстро ответил:

- Миша, а давай мы разведём костер, подвесим над ним ведро и быстро всё разморозим.

- А это идея! - я обрадовался, надел шапку и пошёл во двор из кирпичей городить примитивный очаг. Мы на таком с пацанами рыбу летом на пруду обычно жарили....

Закинул пару поленьев. За розжигом пришлось снова бежать в дом, ведь под рукой его, как всегда, не оказалось. Трясущимися руками подсовывал к поленьям спички одну за одной, пока не занялся робкий огонёк пламени. Руки покраснели и сильно дрожали от напряжения. Наконец огонь разгорелся сильнее.

Хорошо, что мы решили не глину с песком размораживать, а воду вскипятить. Дело пошло...

После нескольких порций воды глина оттаяла и стала потихоньку поддаваться моим потугам. Она перемешивалась с песком довольно плохо, а дело медленно, но верно продвигалось вперёд.

Наконец у меня получился довольно вязкий глиняный раствор. Мы с братом брали его руками, обмазывали кирпичи и складывали печку. Когда закончили работу разжигать печь сразу мы не решились. Тем временем дома стало уже совсем холодно. Мы ходили в ватниках и валенках и нет-нет, но выбегали на улицу к костру хоть немного погреться.

Наконец мы заложили в печку уголь, немного дров и разожгли. Огонь пыхнул, но наше зодчество прошло проверку и устояло. К приходу мамы в нашем домике снова было тепло. С тех пор больше мы на печке не прыгали… опасались.

Сокращение (Вне сборника)

В центре пустой комнаты стоит исполнитель, который одновременно является главным солистом, дирижёром и, кажется, даже режиссёром этого странного спектакля. Его глаза горят, как у безумного гения, а руки крепко держат скрипку и смычок. Он кланяется — сначала медленно, затем всё быстрее, словно приглашая невидимую публику занять свои места. И вдруг, словно по волшебству, вокруг него начинают появляться стулья. Они возникают из ниоткуда, словно материализуются из воздуха. Один, два, пятнадцать...

Но на этом чудеса не заканчиваются. Рядом с дирижёром появляется стадо баранов. Они стоят неподвижно, словно не понимая, что происходит. Их глаза полны удивления и страха. Они жевали траву, паслись на поле, и целый год всё в их жизни было в порядке, но сейчас они чувствуют напряжение. Ведь стульев, стоящих вокруг скрипача, на много меньше, чем самих баранов.

- Уважаемые сотрудники! Сегодня для вас выступает наш всеми любимый директор! Концерт, для скрипки и всего нашего коллектива! Вивальди. Шторм!

Маэстро поднимает скрипку и начинает играть. Сначала тихо, затем громче. Музыка звучит мощно и величественно, словно сам океан пробуждается от своего вечного сна. Бараны слушают, а потом начинают забег вокруг стульев. Каждый из них понимает, что как только музыка закончится, нужно будет занять стул или уйти. Каждый из баранов-сотрудников, в процессе бега, пытается найти своё место.

- Я выполнил план! Я посещал все точки! А я… А я… вовремя приходил на работу… Дядя, дядя, а как же я…

Музыка усиливается, и тут в помещении звучит гром! А скрипач, перехватывая смычок как шпагу, наносит точный удар по кому-то в толпе. Бараны кидаются в стороны, ускоряя свой бег.

Тишина... Стук копыт и тяжёлое дыхание скрипача. И вновь, смычок – это смычок, и в комнате снова играет музыка. В воздухе повисает напряжение. Директор поднимает голову и смотрит на стадо баранов. Один из них лежит на полу, неподвижный, как камень. Его глаза закрыты, а дыхание едва заметно.

Маэстро продолжает играть, но его взгляд прикован к барану. Он словно пытается понять, получилось у него или нет. Бараны вокруг него продолжают бегать, но их движения становятся более хаотичными. Они уже не ищут свои места, а просто мечутся, как муравьи в банке. В попытках, хоть что-нибудь сделать.

Бом! Бом! Бом! Грохочет гром, сверкают молнии, а смычок главного исполнителя и дирижёра этой пьесы раз за разом превращается в шпагу.

Бараны падают один за другим, как подкошенные. Их тела уже на полу, а вокруг них растекаются лужи крови. Но толпа продолжает бежать.

- Перевод! - По собственному желанию! - Я больше так не могу… - Стоило словам прозвучать, как баран исчезал, растворяясь в пустоте...

Дирижёр наблюдает за этим ужасом с наслаждением. Его лицо не выражает ни страха, ни сожаления, а наоборот, счастливую улыбку! Пьеса развивается так, как он того хочет. Чем меньше остаётся баранов, тем ритмичнее их бег. Они замедляются, пока не падают без сил на свободные стулья.

Когда последний баран занимает свой стул, дирижёр опускает скрипку. Музыка затихает, и в комнате воцаряется тишина. Бараны, медленно превращаются в людей с бледными лицами, они тяжело дышат, не веря себе, что смогли добраться до конца пьесы. На их лицах нет радости, а лишь усталость. Другие, кто рухнул пронзённые смычком медленно растворяются в темноте, превращаясь в мельчайшую пыль.

Дирижёру безразлично, кто остался в конце его выступления. Его цель — заполнить все стулья. Он смотрит на бледных людей и улыбается. Он знает, что план удался. Он создал нечто новое, нечто ужасное и прекрасное одновременно, - Сокращение! Это его шедевр, его творение, которое будет дальше жить и эффективно работать. Ну или до следующего сокращения...

Ты горишь!

В то время, о котором пойдёт речь, мы вчетвером, я, мама, папа и бабушка, жили в двухкомнатной хрущёвке, в доме, где большинство жильцов составляли учителя или работники Колхоза. Мама преподавала в вузе. А жизнь учителя, как известно всем, вечно полна суеты и забот: лекции, проверки работ, научные конференции… Папа, дирижёр оркестра, преподаватель и музыкант, только и успевал вертеться между учениками, репетициями и концертами, которые часто заканчивались далеко за полночь. Родители, занятые по горло и увлечённые своими профессиями, присутствовали в моей детской жизни скорее эпизодически, чем постоянно.

Настоящим центром моего мира, моим компасом и надёжным тылом стала бабушка, Людмила Сергеевна. Именно она, с её неиссякаемой мудростью и спокойствием, научила меня всему самому важному: понимать жизнь, отличать добро от зла.

Бабушка не ограничивалась ролью простой домохозяйки, на тот момент она занимала должность главного экономиста в огромном колхозе-миллионнике. В суровые 90-е годы, когда по всей стране зарплату выдавали продуктами, одеждой или вообще задерживали на месяцы, её колхоз был одним из немногих, где умудрялись платить людям живыми деньгами. Это говорило о её профессионализме, невероятной хватке, умении ориентироваться в самых сложных ситуациях и заботе о людях, с которыми она работала.

К тому же бабушка находила время, чтобы поиграть со мной, научить простым бытовым вещам и даже… готовить. Мы вместе пекли самые вкусные на свете блины, тоненькие, как паутинка, нежные и золотистые. Она терпеливо показывала как месить тесто, как выливать его на горячую сковородку.

Я тогда учился в начальной школе. Уроки заканчивались около полудня, и я бежал домой, где уже пахло чем-то невероятно вкусным! Бабушка приходила с работы на час обеденного перерыва и успевала приготовить обед с пылу с жару. Открываешь дверь, а в квартире тепло, уютно, и бабушка хлопочет у плиты.

Но одно воспоминание врезалось мне в память особенно ярко.

В тот день, как всегда, она крутилась у газовой плиты, где на конфорке стояла большая кастрюля, в которой что-то аппетитно булькало. Бабуля наклонилась к плите, и я увидел, как угол её кофты, кажется, тёмно-синей или бордовой с каким-то узором, коснулся язычка пламени.

Время как будто замедлилось. Я смотрел на маленький огонёк, который начал быстро расползаться по мягкой шерсти. Страх тисками сжал горло.

– Бабушка! Ты горишь!! – крикнул я, наверное, вкладывая в этот крик весь свой детский ужас.

Бабушка резко обернулась и увидела огонь на своей кофте. В её глазах мелькнуло секундное удивление, затем последовала мгновенная реакция. Кажется, она схватила стоящую рядом чашку с водой и залила его в одно мгновение.

Бабушка отделалась лёгким испугом, да испорченной кофтой, на которой осталось опалённое скукоженное чёрное пятно. Но в моём восприятии произошла настоящая катастрофа, что чуть не развернулась прямо у меня глазах. Осознание того, что самый дорогой мне человек мог пострадать, потрясло до глубины души, и стало одним из первых моментов, когда я почувствовал хрупкость жизни и глубину привязанности к родному человеку.

Мы оба ещё некоторое время стояли, переводя дыхание. Бабушка обняла меня, погладила по голове. Она не ругала за мой дикий крик, не преуменьшала значимости случившегося, а просто была рядом.

– Всё хорошо, — сказала она спокойно и ласково. — Просто маленький огонёк решил поиграть, но мы его быстро прогнали. Ничего страшного.

Это воспоминание осталось со мной навсегда, как яркий, тревожащий душу кадр из детства. Оно стало символом её защиты, её постоянного присутствия в моей жизни и той нежности, которую я к ней испытывал.

Для меня бабушка была не просто родственником или близким человеком, жившим рядом, а гораздо большим, неотъемлемой частью моих детства, юности да и молодости. Сложно сказать, кем бы я вырос, если бы не она и не её поддержка.

И даже сейчас, уже совсем взрослый, я помню её уроки, её смех и её объятия. И часто, когда пеку блины или просто готовлю у плиты, всплывают воспоминания о чудесных моментах из детства.

Память о тех днях как тёплый плед, в который всегда можно завернуться. Бабушка была моим ангелом-хранителем, моей первой учительницей и самым надёжным человеком в моей жизни. И видит Бог, временами мне сильно её не хватает...