Детские рассказы

У бабушки под ванной

Лена знала, что у бабушки под ванной живет дождь.

Он тихий, серый, с ногами в пыли.

Он дышит, когда никто не слышит.

Иногда она клала туда кубик сахара — вдруг любит сладкое.

Иногда — записки:

«Ты как? Я — ничего. Только в школе опять физкультура. А я не умею быть быстрой».

Взрослые говорили, что ничего там нет.

Что это просто трубы.

Просто щель. Просто пол.

Но если туда положить ухо — можно услышать, как кто-то думает.

Когда у бабушки началась «реанимация», папа сказал, что ванну будут выносить.

— Она старая, Лена. Все устарело. Все надо менять.

Она кивнула.

Потом села на край ванны.

И долго гладила холодный эмаль.

Как будто пыталась запомнить ее руками.

А потом положила последний сахар.

И тихо сказала: «Если тебя переселят — найди меня».

У Пети в ухе — муравей

Когда Петя молчал слишком долго, в его ухе начинало что-то тихо шевелиться.

Это было не больно.

Скорее похоже на то, как если бы кто-то осторожно проверял: ты еще здесь?

Ты не пропал?

Петя знал — это муравей.

Он там живет. Один.

Без муравейника, без королевы, без других муравьев.

Просто маленький сосед в темном, теплом коридоре.

Муравей умел считать.

Пятьдесят семь шагов по внутренней спирали — и он упирается в барабанную перепонку.

Если пройти в другую сторону, то будет семьдесят два шага до выхода.

Он иногда ходил туда-сюда, просто чтобы размяться.

Муравей злился, когда родители говорили:

— Петя, не тупи.

— Петя, думай быстрее.

— Петя, ты что, опять завис?

Тогда он стучал маленькой лапкой.

Не по голове.

По сердцу.

Стук был тихий, но от него внутри становилось теплее.

Как будто он говорил:

— Не торопись. Все правильно. Ты просто другой.

А потом он начинал шептать.

Не слова, а целые картины.

Сказку про мальчика, в голове у которого был сад.

В саду росли яблони, и под каждой спал час.

Часы дышали, как коты.

И там, в тени, жило время.

Обнимать музыку

Настя коллекционировала звуки.

Не марки. Не игрушки. Не наклейки из жвачек.

А звуки.

Звук, как бабушка ставит чайник.

Металл чуть звенит об конфорку — «тынь».

Он всегда теплый и круглый, даже если на кухне холодно.

Звук, как воробей сваливается с провода — «чвух».

Мгновенный, как моргнуть.

И смешной, потому что воробей потом делает вид, что так и надо.

Звук папиного «приеду к восьми». Он мягкий и ровный.

Но всегда значит — не приедет.

Звук дождя по крыше, когда грустно, но в постели.

Каждая капля — как отдельное слово.

И все они про то, что можно никуда не идти.

Звук учительницы, когда она говорит «Настя». Всегда через вздох.

Как будто это не просто имя, а целая история.

Настя записывала их в тетрадку. Не буквами. Цветами.

Потому что «тынь» — это желтый.

Теплый, как свет в окне.

А «чвух» — пыльно-серый с белым.

Как крыло у старого голубя.

А «приеду» — оранжевый. Но с дыркой.

Сквозь нее видно вечер, в котором никого нет.

Когда Настя вырастет, она будет делать музыку из этих звуков.

Не такую, что звучит в наушниках.

А такую, которую можно обнимать.

Осенний сад

Утром сад в паутине.

Кажется, что за ночь кто-то накинул на яблони тонкие серебряные покрывала.

Паутинки висят на ветках, на заборе, на сухой траве.

На каждой — крошечные капли, и в них отражается целое утро.

Я иду между деревьями.

Трава мокрая и пружинит под ногами.

Собираю опавшие яблоки.

Одно зеленое, кислое.

Другое почти черное, мягкое и сладкое, как варенье.

В траве шуршит кто-то маленький.

Я приседаю.

Еж.

Он замер, потом медленно сворачивается в колючий шар.

Но нос все равно видно — влажный, смешной, чуть дрожит.

Я протягиваю ему яблоко.

Он не ест.

Не убегает.

Просто сидит и будто ждет, пока я сделаю первый шаг.

Я кладу яблоко рядом.

Медленно иду к дому, чтобы не спугнуть.

Вхожу, но не закрываю дверь.

Из окна вижу — еж разворачивается.

Осторожно берет яблоко и, чуть покачиваясь, уносит его в сторону кустов.

Там листья уже пожелтели.

Почему-то я уверен:

Он утащит яблоко в место, куда вход есть только осенью.

И туда никто не приходит, кроме таких, как он.

Письма для кошки

Миша писал письма кошке.

Кошка умерла два года назад, но это ничего.

Он все равно оставлял конверты под ее старой лежанкой.

Там, где когда-то были крошки сухого корма и запах солнца.

В письмах он рассказывал ей то, что не рассказывал никому.

«Сегодня нам говорили в школе про фараонов.

Ты бы, наверное, стала одним из них.

У тебя была такая же походка — медленная, но так, что все смотрят».

«Мама сказала, что в отпуск нельзя брать мусорное ведро.

Почему? Там же все наше, домашнее».

«Я скучаю не по тебе.

А по звуку, как ты спрыгивала ночью с подоконника.

Тихий, но важный.

Как начало чего-то, что я никогда не видел».

Он клал письмо в конверт, закрывал, а сверху иногда рисовал маленькую лапу.

Потом засовывал под лежанку и уходил, стараясь не оборачиваться.

Кошка отвечала. Во сне.

Иногда он видел, как она подпрыгивает на подоконнике и качает хвостом.

Иногда — как тихо лижет его щеку, и тогда становилось тепло, даже если в комнате было холодно.

А иногда просто лежала спиной к нему.

Как бы говоря:

— Пиши. Я здесь.

— Просто занята кошачьими делами, в которых тоже есть место для тебя.

Старое зеркало

Маша знала, что старое зеркало в бабушкиной спальне умеет плакать.

По ночам, когда все спят.

Слезы стекают по стеклу — прозрачные, соленые, как у людей.

Зеркало помнит всех.

Бабушку молодую, с длинной косой.

Маму маленькую, которая корчила рожицы.

Дедушку, который брился утром и напевал.

Все они остались внутри, в серебряном доме за стеклом.

Маша приносила зеркалу подарки.

Конфету в фантике — положит на туалетный столик.

Рисунок цветными карандашами — прислонит к раме.

Шепнет: «Это тебе. Ты хорошее».

Взрослые не понимали.

— Это просто отражение, Маша.

— Просто свет.

— Просто физика.

Но она видела.

Как бабушкина тень машет из глубины.

Как маленькая мама прыгает через веревочку, которой больше нет.

Как они все там живут и ждут.

Сегодня бабушка сказала, что зеркало треснуло.

Надо выбросить.

Маша кивнула. А потом подошла к зеркалу.

Положила ладонь на холодное стекло.

И прошептала: «Не волнуйся. Когда меня разобьют — я к тебе приду».

Упавшие слова

Петя собирал упавшие слова. Они падали изо ртов взрослых.

Как листья. Как снег. Как крошки с обеденного стола.

Особенно много их было после ссор.

Тогда родители кидались словами друг в друга.

А потом уходили, и слова оставались лежать на полу.

Петя подбирал их осторожно.

«Устал» — серое, шершавое.

«Надоело» — черное, с острыми углами.

«Развод» — тяжелое, как камень.

Хорошие слова тоже падали.

Но реже.

«Люблю» — теплое, розовое.

«Солнышко» — желтое, пушистое.

«Прости» — прозрачное, хрупкое.

Он складывал их в коробку из-под обуви.

Плохие — в один угол. Хорошие — в другой.

Чтобы не перемешивались.

Мама говорила:

— Петя, что ты там возишься? Иди спать.

А он отвечал:

— Убираю.

Взрослые не видели упавших слов. Для них пол был чистый.

Сегодня родители сказали, что больше не будут ругаться.

Что все наладится.

Петя кивнул.

А потом тихонько высыпал коробку в мусорное ведро.

И прошептал: «Теперь вы можете говорить новые слова».

Кошка Ласточка

Я просыпаюсь от того, что кто-то тихо ходит по мне.

Ласточка. Моя кошка.

Она легкая, как тень от облака.

Переходит с ноги на живот, с живота — на подушку.

Смотрит прямо в глаза.

Моргнет — и будто меняет мир меняется.

Я знаю, что Ласточка уходит по ночам.

Не за дверь — а куда-то глубже, чем можно выйти.

Я слышу, как скрипит в прихожей пол.

Как щелкает что-то в темноте, будто там открывается маленькая дверца.

Иногда я думаю, что она ходит туда, где никогда не кончается утро.

Там свет золотой, как мед.

И окна открыты, даже если на улице зима.

Я пробовал идти за ней.

Но, как только поднимаюсь, Ласточка оборачивается.

Ее глаза становятся круглыми, как две капли темного молока.

И я понимаю — дальше мне нельзя.

Сегодня утром я заметил у нее на усах капли.

Они пахли, как травяной чай у бабушки, только с дымком.

Я спросил:

— Ты опять была там?

Ласточка зевнула.

А я вдруг понял, что, может быть, это место — у нее внутри.

Но туда я уже никогда не попаду.

Слезы по инструкции

Петя плакал строго по вечерам, но не потому что что-то случалось.

Просто он боялся забыть, как это делается.

Мама говорила: «Мальчики не плачут», и он верил.

Но проверял. На всякий случай.

Слезы были теплые и шли по маршруту.

Сначала левая щека. Потом правая.

Потом в подушку — тихо, чтобы никто не слышал.

Иногда он открывал книжку, где был нарисован кит.

Кит был большой. И грустный.

Петя думал, что киты — это как люди, только умеют молчать так, что слышно.

Однажды он спросил у папы:

— А если я вдруг разучусь плакать — что делать?

Папа подумал и сказал:

— Тогда просто сиди. Закрой глаза. И слушай. Там все будет.

Петя кивнул.

Потом взял фломастер. Нарисовал у кита ухо.

Чтобы ему тоже было слышно, когда он плачет.

Цветные сны

Аня знала, что сны можно ловить.

В банки. Как светлячков. Только надо быть очень тихой.

Лучше всего они ловились утром. Когда все еще спали.

А сны висели над кроватями.

Легкие, цветные, как мыльные пузыри.

У мамы сны были фиолетовые. Про работу и покупки.

У папы — коричневые. Про рыбалку и гараж.

У бабушки — золотые. Про молодость и танцы.

А у маленького братика сны были разные каждый день.

Красные — про пожарных.

Синие — про море.

Зеленые — про динозавров.

Аня осторожно накрывала их банками. Завинчивала крышки.

Подписывала: «Мамин сон. Понедельник. Про отпуск».

На полке уже стояли десятки банок.

Они светились в темноте.

Как маленькие фонарики.

Как звезды, которые можно потрогать.

Взрослые не понимали.

— Аня, зачем тебе столько банок?

— Просто так, — отвечала она.

Но она знала зачем.

На случай, если у кого-то закончатся сны, она откроет банку.

И новый сон влетит в голову.

Вчера бабушка сказала, что ей больше не снятся сны. Совсем.

Аня кивнула.

А сегодня поставила на прикроватный столик открытую банку.

И прошептала: «Это тебе, бабуля. Самый красивый».

Дождь

У бабушки в кладовке живет дождь. Он сидит в банке из-под огурцов.

Скрученный, как нитка. Серый. Молчит.

Я открываю банку — он не выходит.

Боится света. Боится кота. Боится, что его выпьют.

— А если я тебя поглажу?

— А если я тебя спрячу?

— А если я сама стану дождем?

Он дрожит.

Я кладу банку под кровать. Пусть спит.

На улице — сухо.

Лужи — как нарисованные.

Деревья — как нарисованные.

Люди — как нарисованные.

Я иду. С банкой в рюкзаке. С дождем внутри.

В школе говорят:

— Осень пришла.

— Скоро дожди.

— Надо брать зонтик.

Я не беру. У меня есть свой. Он в банке. Он настоящий.

На перемене я открываю банку. Тихо. Никто не видит.

Дождь вылезает.

Сначала капля. Потом еще. Потом весь.

Он прыгает по парте. Он танцует на тетрадке. Он смеется.

Учительница кричит:

— Кто пролил?!

— Где тряпка?!

— Почему мокро?!

Я говорю:

— Это он плачет, потому что никто не верит, что он живой.

Папа в коробке

На шкафу стоит коробка.

Большая, коричневая, с кривой надписью фломастером: «Бумаги. Не трогать».

Но я знаю — это не просто бумаги.

Там папа. Не целиком, конечно.

А самое важное.

Его письма, которые шуршат, как осенние листья.

Его смех — застыл в фотографиях, будто в прозрачном стекле.

Его запах — немного пыльный, но все равно живой, узнаваемый.

Мама говорит:

— Папа уехал.

Но коробка никуда не уезжала. Она все время здесь, над нами.

Когда никого нет, я ставлю табурет к шкафу, встаю на него.

Пальцами держусь за край шкафа, подтягиваюсь, тихо-тихо снимаю коробку.

Как будто достаю котенка с дерева — осторожно, чтобы не напугать.

Внутри папа улыбается.

У него есть глаза, плечи, и теплый взгляд, который, кажется, все еще что-то понимает про меня.

Я спрашиваю:

— Ты скучаешь по нам?

Он не отвечает словами.

Но в комнате будто становится чуть теплее, и воздух пахнет папиным свитером.

Однажды мама сказала:

— Надо на дачу отвезти. Все лишнее. Все старое.

Я кивнул, сделал вид, что согласен.

А ночью встал, взял черный маркер и написал большими буквами на коробке:

«Живое. Не выбрасывать».

Курятник

У бабушки в деревне пахнет хлебом и теплой пылью.

С утра она шуршит на кухне, а я крадусь во двор.

В курятнике уже шумно.

Куры ходят, как старушки на базаре, переговариваются, спорят.

Одна, с белыми крыльями, глядит на меня так строго, что я опускаю глаза.

Я сажусь на корточки.

Под рукой земля — теплая, влажная от росы.

Куры подходят ближе, клюют мои шнурки.

Бабушка говорит, что у них есть своя иерархия.

Но я думаю, что у них есть королева, и она умеет считать до десяти.

Сегодня я решил подарить ей маленький кусочек хлеба.

Королева берет его осторожно, будто понимает — это не просто хлеб.

А потом вдруг поворачивается и уходит вглубь курятника.

Я жду.

Через минуту она возвращается с пером.

Роняет его у моих ног.

Я забираю перо и понимаю, что это был обмен.

Чердак

Папа говорит, что у нас нет чердака. Но я туда хожу.

Он начинается за шкафом, где пыль как сахар, а стенка дрожит, если долго смотреть.

Там живут вещи, которые никто не покупал.

Кружка без ручки, книга без букв, кукла без лица.

Я с ними дружу, потому что они не шумят.

Они умеют слушать.

Иногда приходит свет.

Он не как лампа — он как дыхание.

Он гладит пол и уходит.

Я спрашиваю:

— Ты кто?

Он отвечает:

— Я тот, кого забыли.

Я приношу ему конфету, но он не ест.

Я приношу рисунок. Он не смотрит.

Я приношу себя. Он улыбается.

Папа опять говорит:

— У нас нет чердака, ты все выдумал. Там только стена.

Я киваю.

Но ночью слышу, как свет смеется и зовет меня по имени.

Он знает, как я выгляжу, когда мне грустно.

Сегодня я спросил у него:

— А ты точно не волшебник?

Он подумал и сказал:

— Нет. Я просто тот, кто помнит, как ты был маленьким.

Звездная пылинка

Я сижу на подоконнике. Ноги болтаются как два маятника.

За окном — небо, черное, как мамин плащ в дождь.

Звезды мигают. Но не просто мигают — шепчут.

Я слышу. Они не такие, как в папиной книжке, — не шарики, а пылинки.

Звездная пыль, что сыпется из чьего-то мешка.

Бабушка говорит — это далекие миры.

Но я знаю: это дырки в небесном холсте.

Кто-то там, за небом, шьет новое одеяло.

Иголка — чик! — и пылинка падает.

Я видел одну вчера. На крыше сарая.

Маленькая, как блошка, но светится. Теплая. Живая.

Мама зовет ужинать. Я не иду.

Пылинка важнее.

Теперь она лежит в моей коробке, под кроватью, рядом с желтым камнем и птичьим пером.

Я их собираю. Пылинки. Камни. Перья. Это сокровища.

Не такие, как папины монеты.

Мои — оттуда, где небо рвется.

Ночью я смотрю в окно.

Звезды шепчут громче. Они зовут.

Я прижимаю коробку к груди. Пылинка внутри — моя.

Она теплая, как котенок.

Я думаю: если собрать все пылинки, можно зашить небо. Чтобы не рвалось.

Но тогда кто будет шить одеяло?

Я открываю коробку. Пылинка мигает.

Она не одна. Их много. Они танцуют.

И я знаю: это не дырки. Это глаза.

Кто-то смотрит на меня с другой стороны неба.

Облако

Когда мама гладит белье, я сижу рядом и смотрю, как из утюга выходит облако.

Оно не белое — оно горячее.

Оно не летит — оно прячется в наволочке.

Я думаю, что если собрать много таких облаков, можно сделать погоду.

Настоящую. С дождем, громом и запахом мокрого асфальта.

Я пробовал. Собирал облака в банку из-под варенья.

Закручивал крышку. Ставил на подоконник. Ждал.

Мама сказала:

— Не трогай утюг.

— Это опасно.

— Ты опять что-то выдумал.

Я не спорил, а просто поставил банку под кровать.

Пусть дозревает.

На следующий день в школе отменили прогулку.

Учительница сказала:

— Начался дождь.

— Ветер усилился.

— Сидим в классе.

Я улыбнулся.

Потому что знал: это мое облако сбежало.

Ему надоело сидеть в банке.

Рыжий

Рыжий всегда просыпается раньше меня.

Он сидит у кровати и ждет.

Не гавкает, не толкает — просто смотрит.

И в его взгляде уже лежит целое утро.

Когда я открываю глаза, он тянется ко мне, и его нос прохладный, как утреннее железо качелей.

Я обнимаю его за шею — там тепло, густое и тихое.

Мы выходим во двор.

Снег скрипит под моими сапогами, а под его лапами — мягко, будто кто-то подстелил вату.

Рыжий бежит вперед и оборачивается каждые несколько шагов.

Проверяет, иду ли я.

Он всегда ведет меня к лесополосе.

Я думаю, что у него там есть свой секрет.

Однажды он остановился, поднял морду и долго слушал тишину.

Я тоже замер, но ничего не услышал.

Только снег падал.

Иногда мне кажется, что Рыжий умеет разговаривать, просто не хочет.

Что у него есть слова, которые нельзя сказать вслух.

Сегодня, когда мы вернулись, я увидел на его лапах следы инея.

Они блестели, как маленькие звезды.

Я погладил его и шепнул:

— Ты, наверное, там был.

Он посмотрел на меня так, будто понял.

И лег рядом, положив голову мне на колени.

Корабль под кроватью

У меня под кроватью живет корабль.

Настоящий.

Только маленький.

С тонкими трубами, крошечными фонарями и палубой.

На ней можно сидеть, свесив ноги вперед.

Он стоит в тени.

А ночью зажигает огни и гудит тихо-тихо, как будто зовет кого-то издалека.

Я туда складываю обиды.

Все, что жмет внутри, как камешек в ботинке.

Когда мама говорит «еще пять минут» и забывает.

Когда Димка из класса кидается жвачкой, а потом смеется.

Когда никто не замечает, что я грустный, и думает, что это просто так.

Корабль все это берет на борт и уносит.

Он перевозит их на острова с пальмами, где никто не дразнится.

Там всегда лето, и дождь теплый, как ванна.

И никто не говорит: «Потерпи — ты же мальчик».

Иногда я прячу туда свои стихи.

Чтобы они не потерялись в тетрадях.

Не попадались на глаза тем, кто не поймет.

И однажды, утром, я нашел под кроватью ответ.

На обрывке старой газеты, с неровными буквами:

«Ты не один. Мы держим курс к тебе».

Я читал это много раз.

И каждый раз слышал, как где-то подо мной тихо шумит море.

Лифт

У нас в подъезде живет лифт. Он старый, но не злой.

Он разговаривает, когда едет. Скрипит, вздыхает, поет.

Я с ним дружу, приношу конфеты — кладу на пол.

Он не ест, но благодарит.

Иногда моргает лампочкой.

Мама говорит:

— Не стой у лифта.

— Он может застрять.

— Он не живой.

Но я знаю: он просто устал. Он возит тяжелых людей.

С сумками, собаками, мыслями.

А я легкий. Я ему нравлюсь.

Однажды он не приехал.

Я нажимал кнопку. Ждал. Смотрел в шахту.

Там было темно, как в животе у кита.

Я сказал:

— Ты где?

— Я принес тебе мармелад.

— Я не обижен.

Он молчал. А потом приехал.

Тихо. Без песен.

Я вошел.

Он поехал.

И вдруг сказал:

— Я просто хотел, чтобы меня тоже кто-нибудь подождал.

Фонарь для облаков

Миша всегда боялся, что облака могут потеряться ночью.

Он представлял, как они плывут над городом

А внизу — только фонари для людей, а для облаков — ничего.

Поэтому он сделал свой фонарь.

Не для людей. Для них.

Банка из-под варенья.

Внутри — гирлянда на батарейках.

На крышке — наклейка с медведем, который держит солнце.

Каждый вечер Миша включал фонарь.

Потом ставил его на подоконник в своей комнате на девятом этаже.

Долго смотрел в окно и шепотом говорил:

— Летите сюда. Здесь светло.

Однажды ночью пошел снег. Тихий, как сон.

Утром на стекле была круглая отметина.

Будто кто-то мягкий и пушистый заглядывал внутрь.

Миша осторожно приложил к ней ладонь.

— Значит, они меня нашли, — сказал он.

И снова включил фонарь.

Вдруг облака опять заблудятся.

Подушка с картой

У Вики была подушка.

На ней бабушка вышила карту.

Не настоящую — придуманную.

Синие реки из ниток, зеленые острова.

И города с смешными названиями: «Пирогово», «Смеяловск», «Танцующая гора».

Вика любила спать на этой карте.

Когда засыпала, казалось, что она — корабль, а подушка — море.

Бабушка говорила:

— Если вдруг заблудишься во сне, просто найди Пирогово.

Там всегда вкусно и безопасно.

Потом бабушка переехала к тете в другой город.

А Вике оставила только пару книг и эту подушку.

Но однажды мама решила, что подушка «старая и неудобная».

Принесла новую — ровную, белую, без карт и островов.

Вика ничего не сказала.

Ночью она достала бабушкину подушку из шкафа.

Потом положила рядом с головой.

Тихо провела пальцем по вышитой реке.

— Пирогово… я пришла, — прошептала она.

И ей показалось, что где-то вдалеке в темноте вспыхнули огни.

Банка для смеха

У Артема на столе стояла банка из-под варенья. Пустая.

Он сказал маме, что будет собирать туда смех.

— А как ты его туда положишь? — засмеялась мама.

— Очень просто. Сначала надо поймать.

Он ловил смех на переменах, во дворе.

Иногда даже у соседки тети Зины.

Когда она рассказывала свои истории про то, чего нет.

Там смех был особенно редкий, но вкусный.

Чтобы смех не убежал, Артем быстро закрывал крышку.

Через неделю банка стала тяжелой.

Когда ее трясешь, внутри что-то тихо хихикало.

Артем решил, что подарит банку бабушке.

Когда она вернется из больницы.

— Чтобы, если скучно, открыла и послушала.

В тот день, когда бабушку выписали, он аккуратно поставил банку на тумбочку.

Бабушка открыла крышку — и комната вдруг наполнилась веселым гулом.

Как будто там собрался целый школьный двор.

Бабушка смеялась до слез.

— Ты что, все это время — был моим фонариком радости?

— Нет, — серьезно ответил Артем, — я был твоей батарейкой смеха.

Золотые рыбки

Вечером я выключаю свет и сажусь напротив аквариума.

Там тихо.

Только пузырьки поднимаются вверх, как стеклянные бусины.

Звезда и Дымка кружат между камней.

Я знаю их давно, но иногда мне кажется, что они меняются местами.

Что Звезда становится Дымкой, а Дымка — Звездой.

Я спрашиваю их:

— Как там, за стеклом?

Они молчат, но я все равно слышу ответ.

Не ушами — где-то в груди.

Вода в аквариуме всегда одного цвета — синего, как сумерки.

Но если долго смотреть, можно заметить — она светится изнутри.

Словно там есть солнце, которое никто не видел.

Иногда мне кажется, что они знают путь туда, где нет верха и низа.

Где можно просто плыть, и время не идет.

Сегодня Дымка подплыла к самому стеклу и долго смотрела на меня.

Глаза у нее были круглыми и глубокими, как лужи после дождя.

Я подумал — если коснуться стекла, то провалюсь туда.

Но мама позвала ужинать.

Я встал, а когда вернулся — в аквариуме было пусто.

Только пузырьки поднимались вверх.

Я понял — Дымка просто уплыла навещать свои подводные города.

Море

Марк знал, что в старой табуретке на кухне живет море.

Не синее — бледное, как утренний чай.

С волнами, которые шуршат, когда садишься.

И с чайками, которые кричат, если постучать по ножке.

Иногда он бросал туда маленькие камешки — вдруг морю скучно без берега.

Иногда — складывал бумажные кораблики и прятал под сиденье.

Один раз даже капнул туда одеколон папы — «пусть будет запах дальних стран».

Взрослые говорили, что это просто старая мебель.

Что она скрипит, потому что гвозди разошлись.

Что море в квартире — это смешно.

Но Марк знал: если лечь на пол и приложить ухо к табуретке, можно услышать прибой.

Однажды мама сказала, что табуретку пора выбросить.

— Она разваливается, Марк. Ногу сломать можно.

Он кивнул.

Вечером сел на пол.

Долго гладил шероховатое дерево, считал трещины.

Потом достал из кармана последний бумажный кораблик.

Красный, из обертки от конфеты.

Аккуратно засунул под сиденье.

— Если тебя унесет, — шепнул он, — плыви туда, где тепло.

— И напиши мне.

Кнопка

У бабушки на кухне есть кнопка.

Она — под столом, рядом с ножкой.

Красная. Но пыльная.

Я спрашивала — для чего.

Бабушка сказала: «От старой лампы».

Но лампы нет.

И провода тоже нет.

Когда я остаюсь одна, я ее нажимаю.

Иногда один раз.

Иногда — три.

В этот момент мне кажется, что где-то, далеко-далеко, загорается свет.

Там — люди поднимают головы.

Смотрят в окно.

И говорят: «Опять она».

Однажды я нажала и услышала тихий звон.

Как будто кто-то ронял ложки в глубокий колодец.

Я испугалась.

Но руку не убрала.

Теперь я нажимаю осторожно.

Сначала пальцем.

Потом — прижимаю ухо к кнопке.

Слушаю, что изменилось.

Взрослые не верят в кнопки.

Они верят в звонки, пароли и квитанции.

А я верю, что кнопка — живая.

И что однажды, если нажать правильно, она откроет дверь туда, где меня уже ждут.

Шепот старого радио

В углу бабушкиной комнаты стоит старое радио.

Деревянное, с круглыми глазами-динамиками и длинным носом-антенной.

Днем оно молчит, только пыль на нем танцует в солнечных полосках.

Но когда все засыпают, радио начинает дышать.

Сначала тихо посвистывает, потом вздыхает — хрип-хрип.

А потом... потом оно рассказывает сказки.

Не такие, как в книжках.

Про города, где дождь идет вверх.

Про моря из молока.

Про звезды, которые умеют плакать.

Бабушка говорит, что радио сломанное.

Что это только помехи, треск старых деталей.

— Выброси уже эту рухлядь, — ворчит мама.

Но я знаю правду.

Радио не сломанное.

Оно просто очень старое и помнит все-все на свете.

Все сказки, которые когда-то передавали по радиоволнам.

Все песни, что летели через моря и горы.

Все « добрый вечер» и « спокойной ночи», сказанные незнакомыми голосами.

И теперь, в тишине, когда весь мир спит, радио собирает эти слова.

По кусочкам и дарит их мне.

Вчера оно шептало про мальчика, который научился говорить с облаками.

Сегодня расскажет про девочку, которая коллекционировала ветер.

А завтра... завтра я узнаю, что старые вещи никогда не умирают.

Они просто начинают жить по-другому.

Кухонный кит

В раковине жил кит.

Я узнал об этом в четверг, когда мыл руки.

Вода стекала, журча, а потом — бульк!

И что-то темное мелькнуло в сливе.

— Он серый, — сказала мне бабушка, — и любит холодную воду.

Я не спорил.

Но знал, что он еще и синий, если включить горячую.

Тогда он шипел и выпускал пар.

Как настоящий кит в океане.

По вечерам он пел.

— Ты слышишь? — спрашивал я папу.

— Это трубы, — отвечал он, не отрываясь от газеты.

Но я видел его спину.

Выпуклую, мокрую, с каплями, как блестки.

Когда мама мыла посуду, он подплывал ближе.

И тогда тарелки звенели, будто волны.

А однажды, когда я оставил кран открытым, он высунул нос.

Круглый и блестящий, как пуговица.

Зимой кит исчез.

Пришел сантехник, покрутил что-то гаечным ключом.

И вода перестала петь.

Я заглянул в слив.

Там лежала только ржавая гайка и лужица.

Теперь я мою руки тихо-тихо.

Иногда капаю в раковину синий шампунь.

Чтобы ему было уютнее, если он вернется.

А по вечерам прикладываю ухо к крану и слушаю.

Может быть, он просто уплыл далеко-далеко.

Туда, где трубы превращаются в реки.

Человек из шкафа

В шкафу жил человек. Настоящий.

Не папа и не дедушка — а другой.

Я обнаружил его в прошлую субботу, когда искал пропавший носок.

Задвинул вешалку с мамиными платьями.

А там, в глубине, где пахнет нафталином и прошлым летом, сидел он.

Длинный, как вечерняя тень от тополя за окном.

— Ты кто? — спрашивал я шепотом.

— Человек, — отвечал шкаф.

Он ел пуговицы.

Мамины — с розочками, папины — твердые, как камешки.

Я клал их на полку, а утром находил только нитки.

Я проверял.

Клал на нижнюю полку папину перламутровую (ту самую, с трещинкой).

К утру оставалась только дырочка.

— Это мыши, — говорила бабушка.

Но мыши не умеют смеяться. А он умел.

Иногда он пел.

Тихо-тихо, так, что дрожали мамины бусы на крючке.

— Почему ты не выходишь? — спросил я однажды, засунув голову между зимними пальто.

— Я выхожу, — прошелестели рукава.

— Когда ты спишь, я становлюсь твоим сном.

Теперь я специально роняю пуговицы.

Самые красивые — с узорами, как на морозном стекле.

И всегда оставляю дверцу приоткрытой, чтобы он видел:

— вот лампа на столе,

— вот лужа лунного света на полу,

— вот я, который не боится.

Теперь я оставляю шкаф приоткрытым.

Чтобы ему было видно луну.

Чтобы он не забыл, как выглядит свет.

Печь зимой

Дед сидит у печи и чинит старые лыжи.

Лыжи темные, с царапинами, как река зимой.

Я рядом, в тепле, сижу на низкой скамеечке.

Слушаю, как потрескивают поленья.

Звук тихий, но живой, будто кто-то шепчет сказки.

Бабушка варит варенье из замороженной малины.

В кастрюле оно бурлит и дышит сладким паром.

Запах густой и теплый.

Как сон, который накрывает с головой.

Я смотрю в маленькое печное окошко.

Оно круглое, в чугунной рамке.

Там угли, красные, как леденцы на палочке.

Черные прожилки внутри похожи на трещины в стекле.

Мне кажется, что если долго смотреть, можно увидеть маленький город.

И я вижу.

Дома из золы, улицы из пепла.

По ним идут крошечные люди и несут фонари.

Свет фонарей дрожит, как отражение в воде.

В переулках тихо.

Только слышно, как хрустит снег — или зола — под их шагами.

На площади стоит колодец.

В нем не вода, а темное тепло.

— Ты что там высматриваешь? — дед протирает лыжу тряпкой.

Тряпка пахнет смолой.

— Ничего...

Я знаю: если расскажу, город исчезнет.

Как уголь, который погас.

И потому молчу, но посмотрю еще немного.

Чтобы успеть запомнить улицы.

Лесная лестница

Мы с бабушкой шли по узкой тропинке за деревней.

Трава была мокрой, и сапоги шуршали, как будто что-то шептали земле.

Солнце еще не поднялось, но небо уже было светлым, молочным.

Вдруг я увидел лестницу.

Она начиналась прямо от земли и уходила вверх, между елей.

Ступени были из корней и мха, а перила — из веток.

— Это куда? — спросил я.

— Наверное, к грибам, — улыбнулась бабушка.

Но я знал, что такая лестница может вести только к облакам.

Мы поднялись на несколько ступенек.

Сверху капала роса, холодная, как вода из колодца.

Ветви дрожали, будто кто-то только что прошел перед нами.

Мне хотелось подняться до самого конца.

Но бабушка позвала вниз, и мы пошли обратно.

Я все время оборачивался, чтобы лестница не исчезла.

Когда мы вернулись вечером, ее уже не было.

Наверное, облака забрали ее к себе.

Коридор-река

В школе всегда пахнет мелом и мокрыми варежками.

Сегодня в перемену я заметил, что коридор стал длиннее, чем утром.

Он тянулся, как река.

Свет из окон ложился на пол полосами, как мостки.

Я шел по коридору, и он шел вместе со мной.

Шаги гулко отдавались, будто я был внутри огромного чайника.

Одноклассники бегали туда-сюда.

Но мне казалось, что они просто плывут мимо, как лодки.

Как лодки с яркими куртками вместо парусов.

В конце коридора стояла уборщица с ведром.

Вода в ведре была прозрачная и чуть голубая.

И она тихо колыхалась.

Я подумал, что уборщица вычерпывает коридор.

Чтобы он не разлился в спортзал.

Зазвенел звонок.

И река сразу сжалась обратно в обычный коридор.

Только у дверей класса осталась маленькая лужа.

Блестящая.

Как кусочек утра, который заблудился в школе.

Дом, который дышит

Ночью в комнате было тихо.

Я проснулся и услышал, как дом вздыхает.

Деревянные стены чуть скрипнули.

Теплый воздух тихо прошел по коридору, как будто кто-то прошел босиком.

Я подумал, что, дом устал за день и теперь он отдыхает.

На кухне тикали часы.

Звук был ровный и мягкий, как капли дождя по крыше.

Сквозь штору в окно светила уличная лампа, делая все немного желтым.

Даже воздух.

Я прислушивался — между вздохами дома слышался шорох.

Будто он переставляет мебель в своей голове.

— Ты чего не спишь? — спросила мама, проходя мимо.

— Слушаю, как дом дышит.

Мама погладила меня по волосам и улыбнулась, как будто все поняла.

Я снова лег и почувствовал, как дом подо мной медленно, глубоко вдыхает.

И выдыхает.

Так мы и заснули вместе.

Воробьиный дождь

Осенью во дворе пахнет железом и мокрой листвой.

Этот запах тяжелый и тихий, как старый ключ, который долго лежал в кармане пальто.

Листья липнут к подошвам, шуршат.

Кажется, что земля тихо разговаривает сама с собой.

Сегодня дождь был теплый, как чай, который забыли остудить.

Капли падали крупные, тяжелые.

Каждая оставляла на асфальте маленький круг, похожий на след от камешка, брошенного в воду.

Я сидел на качелях, покачиваясь совсем чуть-чуть, и смотрел, как в небе закружилась стайка воробьев.

Сначала вверх, потом вниз, а потом в стороны, словно ветер учил их танцевать по-своему.

Потом падали почти как капли — только серые, теплые и живые.

Я подумал, что, может, сегодня воробьиный дождь.

А птицы просто льются с облаков, перемешиваясь с каплями.

У них крылья блестели от воды.

Казалось, что у каждой птицы есть свое маленькое облако, которое летит вместе с ней.

Один воробей сел рядом — прямо на мокрую цепь качели.

Цепь дрожала от капель, но он сидел спокойно.

Он смотрел на меня и моргал.

В его глазах отражалась та же серая лужа, что стояла у моих ног.

А я сидел и ждал, пока он улетит.

Но он только слегка поворачивал голову, будто прислушивался к звуку дождя.

Когда я пошел домой, он все еще сидел на цепи.

Наверное, ждал, пока дождь кончится, чтобы вернуться обратно в свое облако и снова стать частью неба.

Первый снег

Папа сказал, что сегодня будет снег.

Я ждал его, как ждут письма от далекого друга.

Смотрел в окно на мокрые, блестящие крыши.

И думал, что снег, наверное, уже идет где-то в другом городе и спешит ко мне.

Вечером я открыл форточку и услышал тишину.

Она была такая мягкая, что в нее можно было завернуться.

И вдруг что-то легкое коснулось моей щеки.

Первый снег.

Я вышел во двор в тапочках, забыв про куртку.

Воздух был белым, как молоко, а фонари делали снег желтым, теплым.

Я шел по дорожке, и мне казалось, что земля теперь выше, чем была утром.

Как будто мир подрос за один день.

Соседская кошка сидела на лавке и ловила лапой снежинки.

Я тоже попробовал, но они таяли в пальцах.

Тогда я стал собирать их взглядом, чтобы сложить в память.

Папа выглянул в окно и сказал:

— Замерзнешь.

А я подумал, что можно замерзнуть, если долго стоять на месте.

Но если идти за снегом — он будет греть.

Когда я вернулся домой, в прихожей пахло мандаринами.

Я стряхнул снег с волос и увидел, что в отражении зеркала он светится, как маленькие лампочки.

Наверное, внутри каждой снежинки есть крошечный фонарь.

Который горит только для меня.

Трамвай с оранжевым светом

Вечером город пах мокрым асфальтом и свежей сдобой.

От нее тянуло теплой корицей, будто кто-то испек вечер заново.

Этот запах смешивался с холодным воздухом так, что казалось — сам вечер дышит.

Мы с папой стояли на остановке и ждали трамвай.

Рельсы под ногами дрожали едва слышно, как будто под землей кто-то тихо разговаривал.

Папа держал меня за плечо.

Я чувствовал, как пальцы его руки чуть сжимаются, когда вдали начинал звенеть металл.

Из тумана трамвай появился медленно, как будто выплывал.

Весь в оранжевом свете, словно большой фонарь на колесах, он приближался к нам.

Свет ложился на мокрые камни, делая их похожими на раскаленное золото.

Я представил, что он едет не по городу, а по широкой, спокойной реке.

Рельсы казались двумя длинными струями воды, которые тихо блестят в темноте.

Внутри было тепло, запотевшие стекла скрывали улицу.

Иногда сквозь прозрачные пятна проплывали темные силуэты домов.

Люди молчали, каждый держал свой пакет, сумку или книгу.

У каждого лица был мягкий свет — как у окон, которые видишь издалека и сразу думаешь про тепло.

Я сел у самого края и долго смотрел, как за окном мигают фонари.

Они вспыхивали один за другим, будто трамвай собирал их в свой невидимый карман, чтобы отвезти куда-то за город.

Когда мы вышли, свет трамвая еще немного остался на моих ладонях.

Я положил их в карманы, чтобы донести домой.

Невидимый дедушка

В лифте живет невидимый дедушка.

Он слушает, какую кнопку нажимают люди, и везет их туда, куда они просят.

Но иногда он устает или забывает.

Мама всегда жмет на семерку — наш этаж.

А я жму на все кнопки сразу.

Мама сердится:

— Не балуйся!

А я знаю: дедушка в лифте одинокий.

Ему скучно ездить только на седьмой этаж.

Сегодня утром мы спускались вниз.

Лифт остановился на третьем этаже.

Двери открылись, но никто не вошел.

Мама нахмурилась:

— Опять сломался.

А я увидел: из темного коридора выглянула кошка.

Рыжая, пушистая.

Она посмотрела на нас желтыми глазами и скрылась.

— Дедушка пустил кошку прокатиться, — шепнул я маме.

— Какой дедушка? — не поняла мама.

— Который в лифте живет.

Мама улыбнулась и погладила меня по голове.

Но я-то знаю правду.

Вечером я один поехал к бабушке на пятый этаж.

Нажал все кнопки, как всегда.

Лифт останавливался на каждом этаже.

На втором этаж никого не было.

На третьем — тоже.

На четвертом дверь открылась, и в лифт заскочил большой рыжий кот.

Он сел рядом со мной и мурлыкал всю дорогу до пятого этажа.

А когда двери открылись, он выбежал первым и исчез за углом.

Теперь я точно знаю: дедушка в лифте не одинокий.

У него есть кот.

И они вместе катаются по этажам, когда люди спят.

Снежные следы

Бабушка говорит, что снег — это письма от облаков.

Каждая снежинка — одна буква.

А когда их много-много, получается длинное послание.

Я иду по деревенской дороге и читаю снежные письма.

Вот здесь облако написало что-то про елки.

А тут — про забор у соседей.

Снег ложится по-разному: на крыши домов — большими словами, на ветки — маленькими.

Дедушка смеется:

— Ты что, внучек, умеешь читать по снегу?

— Умею, — отвечаю я серьезно.

Мы идем к речке за водой.

Я несу пустое ведро, оно звенит на морозе.

Снег скрипит под валенками — это он разговаривает сам с собой.

У речки я вижу странные следы.

Не заячьи, не птичьи.

Круглые, как будто кто-то катил колесо.

— Дедушка, а чьи это следы?

Дедушка наклоняется, трогает снег рукавицей:

— Не знаю, внучек. Может, ветер играл.

Но я знаю точно: это луна ночью спускалась к речке попить воды.

Она круглая, вот и следы круглые.

А утром улетела обратно на небо.

Мы набираем воду и идем домой.

Я оглядываюсь: луна уже проснулась и висит над лесом, бледная и сонная.

Она смотрит на свои следы и улыбается.

В деревне

У бабушки в деревне трава разговаривает.

Я слышу, как она шепчет, когда ветер идет мимо.

— Не трогай нас, мы спим, — говорит она, если ложиться на нее животом.

Я лежу, смотрю в небо, а оно все в дырочках от птиц.

Птицы пролетают и оставляют следы — как иголки в подушке.

Бабушка варит варенье из лепестков.

Оно пахнет солнцем и чем-то, чего нет.

Я спрашиваю:

— А можно сварить варенье из радуги?

— Радуга не варится, — говорит бабушка. — Она только смотрится.

Но я знаю, что если положить ее в банку и поставить на окно, она будет светиться всю зиму.

У дедушки в сарае живет тень.

Она не от него, а своя.

Иногда она выходит и садится рядом, когда я рисую.

Я рисую ее — черную, но с глазами.

Глаза у нее как у кота, только без кота.

На закате все становится золотым.

Даже старый велосипед, который не едет, начинает блестеть, как будто он вспоминает, как катался.

Я сажусь на него и еду, хотя он стоит.

Потому что если закрыть глаза, дорога появляется сама.

А бабушка говорит:

— Ты опять мечтаешь?

А я не мечтаю.

Я просто вижу то, что есть, но не всем видно.

Урок географии

На карте все страны раскрашены разными цветами.

Мария Петровна показывает указкой на зеленую страну:

— Это Бразилия.

А я думаю: наверное, там все люди зеленые, как трава.

Россия на карте розовая.

Значит, мы все должны быть розовыми.

Я смотрю на свои руки — они не розовые, а обычные.

Может быть, карта врет?

— А почему страны разноцветные? — спрашиваю я.

— Чтобы их было легче различать, — отвечает учительница.

Но я знаю настоящую причину.

Когда Земля была маленькой, как мяч, великан-художник раскрашивал ее красками.

Кисточку обмакивал в розовую краску — получилась Россия.

Потом в зеленую — Бразилия.

В желтую — пустыни Африки.

Дома я рассказал маме про разноцветных людей.

Мама засмеялась:

— Люди везде одинаковые, сынок.

— А почему тогда страны разные?

Мама задумалась и не знала, что ответить.

Перед сном я смотрю в окно на звезды.

Интересно, а звезды тоже раскрашены в разные цвета?

Может быть, там живут синие люди и красные люди.

И у них тоже есть карты, где наша Земля — маленькая розовая точка.

Вечерняя прогулка

Фонари зажигает дядя Ваня.

Каждый вечер он идет по двору с длинной палкой.

Бережно дотрагивается до фонарей.

Они сразу загораются.

— Папа, а как дядя Ваня это делает?

— У него есть специальный ключ, — объясняет папа.

Но я то видел: никакого ключа нет.

Дядя Ваня просто шепчет что-то фонарям, и они его слушаются.

Он — волшебник фонарей.

Мы гуляем по вечернему двору.

Под фонарями кружатся мотыльки.

Они думают, что каждый фонарь — это маленькая луна.

И хотят полететь к ней в гости.

Наша собака Рекс бежит впереди.

Он обнюхивает каждый куст, каждое дерево.

— Что он там ищет? — спрашиваю папу.

— Новости, — отвечает папа и смеется.

А я не смеюсь.

Рекс действительно читает новости.

Кто здесь прошел, что ел, где спал.

Для него каждый запах — как для меня буквы в книге.

Мы доходим до детской площадки.

Качели пустые, они качаются сами по себе.

— Это ветер, — говорит папа.

А я знаю: это невидимые дети качаются.

Те, что днем не смогли поиграть.

Идем домой.

Дядя Ваня уже зажег все фонари во дворе.

Теперь двор похож на сказочный город.

И я — его маленький житель, который знает все его секреты.

Окно с хвостиком

В моей комнате живет окно.

У него есть хвост — веревка от жалюзи.

Оно машет хвостом, когда я захожу.

— Привет, — говорю я. — Не скучаешь?

Окно дрожит чуть-чуть, будто ему холодно.

Я приношу плед из кухни.

Накрываю подоконник. Окно становится теплым.

У него глаза — две лампочки напротив.

Когда они мигают, окно смеется.

Иногда оно грустит.

Если на улице дождь, окно плачет по стеклу.

Я ставлю рядом чашку — чтобы попить капли.

Бабушка говорит:

— Ты все играешь у окна? Там же никого нет.

Но если прислушаться, оно рассказывает.

Про то, как голуби устраивают свадьбы.

Как трамваи по утрам зевают.

Как в подвале живет дед из луж.

Он тонкий и мокрый, как след от резинки.

Когда окно спит, я ухожу.

Потому что нельзя мешать спящим окнам.

Аквариум

У нас дома живут рыбки.

Три золотые и одна черная с красными плавниками.

Они плавают в стеклянном доме и не знают, что снаружи есть другой мир.

Мама кормит их каждое утро.

Сыплет корм, и рыбки всплывают к поверхности, как маленькие подводные птицы.

А я представляю: для них мама — это большое доброе облако, которое дарит еду с неба.

Черную рыбку зовут Пират.

Она самая умная.

Когда я подхожу к аквариуму, Пират подплывает к стеклу и смотрит на меня одним глазом.

Мы разговариваем без слов.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я Пирата.

Он шевелит плавниками — это значит «привет».

Потом плывет к замку на дне аквариума — показывает свой дом.

Золотые рыбки глупее.

Они только едят и плавают кругами.

Но Пират — философ.

Он размышляет о смысле жизни в стеклянном мире.

Иногда ночью я встаю попить воды.

Прохожу мимо аквариума и вижу: Пират не спит.

Он висит в воде неподвижно и смотрит в темноту.

О чем он думает в такие моменты?

Может быть, он мечтает о большом океане.

Или вспоминает свою прошлую жизнь, когда был настоящим пиратом.

А может, он просто охраняет сны золотых рыбок.

Утром Пират снова веселый и игривый.

Но я помню его ночную задумчивость.

И знаю: мы с ним очень похожи.

Мы оба живем в стеклянных мирах и мечтаем о чем-то большем.

Летний дождь

Дождь начинается всегда одинаково.

Сначала ветер приносит серые облака.

Потом они собираются в кучу и начинают плакать.

Мы с сестрой сидим на крыльце дачи и смотрим, как дождь поливает огород.

Помидоры радуются — им нужна вода.

Кот Мурзик спрятался под лавкой и сердито фыркает.

— Пойдем побегаем под дождем, — предлагает сестра.

— Мама не разрешит.

— А мама в доме. Не увидит.

Мы босиком выбегаем в дождь.

Теплые капли щекочут плечи и спину.

Трава под ногами мягкая и скользкая.

Сестра кружится и смеется.

Я ловлю капли ртом.

Дождевая вода вкуснее обычной — в ней есть вкус неба.

А еще в ней живут маленькие облачные духи.

Они попадают в животик и делают человека легким, как воздух.

— Дети, что вы делаете? — кричит мама из окна.

— Купаемся в небесной ванне! — отвечает сестра.

Мама качает головой, но не зовет нас домой.

Дождь кончается так же внезапно, как начался.

Выглядывает солнце.

Над огородом встает радуга — мостик для дождевых духов.

Мы стоим мокрые и счастливые.

Сестра выжимает воду из косички.

А я чувствую, как дождевые духи щекочут меня изнутри.

Теперь я буду легким целый день.

В лесу нет часов

Мы с папой шли по тропинке.

Он смотрел на часы, а я — на землю.

На земле лежала палка — очень прямая, как стрелка часов.

Я сказал:

— Смотри, здесь время лежит.

Папа улыбнулся.

— Ты что, это просто ветка.

Но она точно показывала налево.

Мы пошли туда.

Мимо травы, в которой живут желтые часы — они не тикают, а мурлыкают.

Потом был мох — зеленый коврик времени, на котором можно сидеть и никуда не идти.

— А зачем вообще идти? — спросил я.

Папа подумал.

Потом сел рядом.

Мы ели малину и не разговаривали.

Птица сказала: «Рр-рр-рр».

Это значит: «Сейчас — сейчас — всегда».

Когда мы вернулись, мама сказала:

— Опять заблудились?

А папа сказал:

— Нет. Мы просто были не там, где часы.

И я добавил:

— А там, где лес думает.

Учительница и мел

Анна Сергеевна пишет на доске белым мелом.

Мел скрипит и оставляет красивые буквы.

А когда урок кончается, учительница стирает все тряпкой.

Мне жалко буквы.

Они жили на доске, рассказывали нам про математику, а потом их стерли.

Куда они делись?

После уроков я остаюсь в классе.

Подхожу к доске и трогаю ее пальцем.

Доска теплая от солнца из окна.

А в углу, где тряпка не достала, осталась маленькая цифра «5».

— Что ты делаешь? — спрашивает Анна Сергеевна.

Она вернулась за журналом.

— Жалею цифру «5». Ее забыли стереть.

— А зачем ее жалеть?

Я не знаю, как объяснить.

Цифра «5» — живая.

Она хочет учить детей считать, а не исчезать в пыли.

Анна Сергеевна берет мел и дописывает рядом с пятеркой: «+ 2 = 7».

— Теперь ей не одиноко, — говорит она.

— А завтра вы все сотрете?

— Нет. Оставим. Пусть живет.

На следующий день я прихожу в класс пораньше.

Пример все еще на доске: «5 + 2 = 7».

Но рядом кто-то дописал мелом: «А я умею считать до ста!»

Это цифры разговаривают друг с другом.

Ночью, когда в школе тихо, они оживают и рассказывают друг другу истории.

А утром притворяются обычными знаками.

Анна Сергеевна замечает новую запись и улыбается.

Она тоже знает секрет живых цифр.

Но мы с ней никому не расскажем.

Осенние листья

Во дворе листья падают как письма.

Каждый листок — послание от дерева.

Я собираю самые красивые и читаю, что написано.

Желтый лист с березы говорит: «Скоро зима, готовь теплую куртку».

Красный с клена шепчет: «Не грусти, весна обязательно вернется».

А коричневый дубовый лист молчит — он слишком мудрый для слов.

Мой младший брат Петька не умеет читать листья.

Он просто швыряет их в воздух и смеется.

— Смотри, как красиво! — кричит он.

Листья кружатся вокруг него золотым вихрем.

— Петька, ты их пугаешь, — говорю я.

— Кого пугаю?

— Листья. Они хотят тихо лежать и рассказывать истории.

Но Петька не слушает.

Он собирает огромную кучу листьев и прыгает в нее.

Листья разлетаются во все стороны, шуршат и жалуются.

Дворник дядя Коля сгребает листья в мешки.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Убираю мусор, — отвечает он.

— Это не мусор! Это письма!

Дядя Коля смеется:

— Какие письма, малыш?

Я беру один листок и показываю ему прожилки:

— Вот видите? Это строчки. А точки от дождя — это знаки препинания.

Дядя Коля наклоняется, внимательно рассматривает лист.

Потом тихо кладет его обратно под дерево.

— Может, и правда не стоит торопиться, — говорит он.

Вечером мы с Петькой идем домой.

Он несет букет из листьев для мамы.

А я — самый важный лист, который будет рассказывать мне сны этой ночью.

Почтальон из ящика

У нас в доме завелся почтальон.

Он живет в ящике номер семь.

Никто не видел, как он туда залез, но письма появились — настоящие, с почерком и запахом леса.

Я открыл дверцу, а там — шапка, варежки и кружка с оленем.

А в самом углу — глаз.

— Вы кто? — спросил я, не моргнув.

— Почтальон, — ответили из глубины. — Внутренний. Я доставляю не вещи — чувства.

Он доставляет чувства: страх по счету за отопление, радость от старой открытки, грусть по потерянным ключам.

— Вам что положить?

Я подумал.

— Может, надежду?

Он кивнул и дал мне конверт.

Внутри фото: мама в летнем платье, босиком на асфальте.

Я вспомнил — это был тот день, когда мы запекали в духовке яблоки, и один взорвался.

— Это было в прошлом июле, — сказал я.

— Надежда — это как фото из прошлого. Не новость, а напоминание, что было что-то хорошее, и оно может быть снова.

Я закрыл дверцу. Теперь проверяю ящик каждый день.

Письма были, шапка и кружка исчезли.

Но однажды я нашел в ящике пуговицу.

На ней было написано: «До весны».

Зимнее утро

Кот Васька сидит на подоконнике и смотрит на снег.

Его хвост дергается — значит, он ловит снежинки.

Но стекло мешает, и Васька сердится.

Я завтракаю и наблюдаю за котом.

— Мам, а Васька понимает, что снежинки за стеклом?

— Конечно, понимает, — отвечает мама, наливая чай.

— А почему тогда охотится?

Мама задумывается:

— Может, ему просто интересно.

Но я знаю настоящую причину.

Васька не охотится на снежинки.

Он разговаривает с ними на кошачьем языке.

Каждое движение хвоста — это слово.

После завтрака я открываю форточку.

Несколько снежинок влетают в комнату.

Васька подпрыгивает и ловит их лапой.

Снежинки тают на его носу.

— Васька, что они тебе рассказали? — шепчу я.

Кот мурлычет и трется о мою ногу.

Это значит: «Снежинки принесли новости с неба».

Мама уходит на работу.

Мы с Васькой остаемся одни до обеда.

Кот ложится на теплую батарею и засыпает.

А я сижу у окна и учусь понимать язык снежинок.

Они падают по-разному: быстро, медленно, кружась.

Каждый способ падения — отдельное слово.

Быстрые снежинки кричат: «Холодно!»

Медленные шепчут: «Тишина».

А кружащиеся поют песни о ветре.

К обеду я уже знаю несколько снежных слов.

Васька просыпается и одобрительно мурлычет.

Теперь мы оба говорим на языке зимы.

Воскресенье у бабушки

Бабушка печет пироги, а я сижу на кухне и смотрю.

Тесто под ее руками становится послушным, как пластилин.

— Бабушка, а тесто живое?

— Конечно, внученька. Видишь, как оно дышит?

Тесто действительно дышит — поднимается и опускается.

Бабушка накрывает его полотенцем:

— Пусть отдохнет. Сны увидит.

— А какие сны видит тесто?

— Про то, каким пирогом станет.

Моя старшая сестра Лена читает книжку в углу.

Она уже большая, в седьмом классе, и считает разговоры про живое тесто глупостями.

— Маша, не слушай бабушку. Тесто не спит.

— А откуда ты знаешь? — возмущаюсь я.

Бабушка заступается за меня:

— Лена, в детстве ты тоже верила в чудеса.

— Это было давно, — важно отвечает сестра.

Когда тесто «проснулось», бабушка начинает лепить пироги.

Каждому пирожку она делает разное лицо: одному — улыбку, другому — удивленные глазки.

— Чтобы вкуснее были, — объясняет она.

Лена закрывает книжку и подходит поближе.

— Можно я тоже сделаю один пирожок?

— Конечно, — говорит бабушка.

Сестра лепит пирожок очень старательно.

Делает ему маленький носик и два глаза из изюминок.

— Как в детстве, — шепчет она мне.

Когда пироги испеклись, мы садимся пить чай.

Лена откусывает от своего пирожка и улыбается:

— А они правда получились вкуснее.

— Потому что с душой делали, — говорит бабушка.

Я смотрю на сестру и понимаю: она снова поверила в чудеса.

Просто на одну минуту.

Но этого достаточно, чтобы пирожки ожили.

Мальчик и его тень

У мальчика была тень. Самая обычная — вытянутая, молчаливая, всегда за спиной.

Он однажды сказал ей:

— Ты скучная. Только пятно на асфальте.

Тень обиделась. Медленно поднялась — и поползла к лавочке, где сидела старушка с клубками.

Теперь она помогает ей вязать — растягивается, превращается в нити, наматывается на спицы.

Мальчик остался один. Без тени, без следа.

Он нарисовал новую — углем, на плитке двора. Но та не двигалась.

Пробовал под лампой — получалась короткая, будто кусок стикера.

Солнце дало длинную — но он все время спотыкался. Она не понимала его темп.

Он пытался говорить с ней — но она не откликалась. Просто следовала за ним, как чужое воспоминание.

— Я скучаю по тебе, — прошептал он старой тени вечером.

Она услышала и вернулась — ночью, когда он спал. Легла рядом, тихо, как кошка.

С тех пор он всегда проверял, рядом ли она — в свете фонарей, под уличным дождем, даже на потолке, когда закрывал глаза.

И каждый вечер он говорил ей:

— Ты не просто пятно. Ты — мой свет, только внизу.

Библиотечная тишина

В библиотеке живет тишина.

Она большая, мягкая, как облако.

Когда люди говорят громко, тишина съеживается и прячется за книжными полками.

Мария Ивановна, библиотекарь, знает, где прячется тишина.

Она подносит палец к губам:

— Тсс-с!

И тишина медленно выползает из укрытия, обнимает весь зал.

Я сижу за столом и читаю про динозавров.

Вокруг меня ходят взрослые, шепчутся, перелистывают страницы.

Но я слышу, как дышит тишина.

Она вдыхает шорох страниц.

Выдыхает запах старых книг.

А когда кто-то роняет ручку, тишина вздрагивает, как живая.

— Мальчик, тебе нужна помощь? — тихо спрашивает Мария Ивановна.

— Нет, спасибо. Я просто слушаю тишину.

Она улыбается и не удивляется.

В углу зала сидит дедушка и читает газету.

Он очень старый, наверное, сто лет.

Дедушка читает медленно, водит пальцем по строчкам.

Тишина любит его больше всех — садится к нему на плечи, как кошка.

Я закрываю книгу и встаю.

Тишина провожает меня до двери, легко касается макушки.

— До свидания, — шепчу я ей.

Тишина не отвечает.

Но я чувствую, как она машет мне вслед невидимой рукой.

На улице шумно: машины, люди, собаки.

А в библиотеке осталась тишина.

Она ждет, когда я вернусь завтра.

Продавец воздушных шаров

На площади стоит дедушка с воздушными шарами.

Красные, синие, желтые — целая радуга над головой.

Но я знаю: это не просто шары.

Это пойманные облака.

Дедушка ловит их сачком на длинной палке.

Ночью, когда все спят, он забирается на крышу и охотится.

Маленькие облачка запутываются в сачке, и он привязывает их к веревочкам.

— Дедушка, а откуда у вас шары? — спрашиваю я.

— Покупаю на фабрике, — отвечает он.

Но я вижу, как он подмигивает.

Мама покупает мне синий шарик.

Я держу его за веревочку и чувствую: он рвется домой, на небо.

В нем живет маленький дух облака.

Он помнит, как летал высоко-высоко и смотрел на землю сверху.

— Не отпускай, а то улетит, — говорит мама.

— А если он хочет домой?

— Это просто резина и газ.

Но шарик теплый и живой.

Он тянет меня вверх, рассказывает про небесные дороги.

Хочет показать мне мир с высоты птичьего полета.

Мы идем по парку.

Шарик качается над головой, разговаривает с ветром.

Ветер — его старый друг, они играют в догонялки.

Вечером, когда мы приходим домой, я привязываю шарик к окну.

— Посмотри на свой старый дом, — говорю я ему.

Шарик поворачивается к окну и замирает.

Всю ночь он смотрит на небо.

А утром говорит мне без слов: «Спасибо. Я вспомнил, кто я».

Теперь он не рвется на волю.

Он знает: иногда дом можно носить с собой.

Варенье из шорохов

У бабушки странная привычка — она варит варенье не из ягод, а из звуков.

Она собирает их утром.

Из щелканья замков, из шелеста страниц, из того, как кот прыгает на подоконник.

— Зачем сахар? — говорит она.

— Шорохи сами по себе сладкие. Особенно те, которые в коридоре.

На кухне пар, туман, радио шепчет про погоду в Владивостоке.

Кот прыгает на подоконник, оставляя «мяу» в воздухе, будто отметку.

Когда варенье кипит, стены чуть дрожат — они тоже что-то слышат.

— Можно намазать на хлеб? — спрашиваю я.

— Лучше на язык, — отвечает бабушка. — Тогда вспоминаешь не вкус, а момент.

Я пробую.

Вкус — как звук лампы, которая щелкнула, когда я читал про Карлсона.

Вдруг слышу голос папы, его кашель, как он смеялся, когда просыпался поздно в выходные.

У бабушки целая полка варенья.

Банки с этикетками: «вздох из подъезда», «поворот ручки двери», «компот из забытого».

А одна — без надписи, внутри — тишина с хрустом.

— А это?

— То, что ты не успел услышать. Может, когда-нибудь дойдет.

Я забрал ее.

Храню, чтобы однажды вдруг услышать, что она пыталась сказать.

Утренний туман

Сегодня утром весь мир стал невидимым.

Туман съел дома, деревья, даже соседскую собаку.

Остались только я и белая пустота.

Иду в школу и ничего не вижу дальше своих ног.

Фонари горят, как звезды в молоке.

Где-то сигналят машины — они тоже заблудились.

Навстречу идет тетя Света из соседнего подъезда.

Она появляется из тумана, как привидение.

— Ой, напугал! — смеется она. — А я думал, ты призрак.

В тумане все звуки особенные.

Шаги эхом отдаются в белой пустоте.

Голоса летают без лиц.

А машины гудят, как невидимые киты.

Я останавливаюсь у светофора.

Красный свет едва пробивается сквозь туман.

Рядом кто-то дышит — не вижу кто.

— Привет, — говорю в белую пустоту.

— Привет, — отвечает девочкин голос.

Мы переходим дорогу вместе, держась за руки.

Два невидимых человека в невидимом мире.

У школы туман немного рассеивается.

Девочка оказывается из моего класса — Аня Петрова.

— А я и не знал, что ты по этой дороге ходишь, — говорю я.

— И я не знала. Туман нас познакомил.

На уроке учительница рассказывает про туман.

Мелкие капельки воды, влажность, температура.

Но я знаю правду: туман — это великий фокусник.

Он прячет привычный мир и показывает новый.

В новом мире незнакомые люди становятся друзьями.

Обычные звуки превращаются в музыку.

А я — не просто мальчик, идущий в школу.

Я путешественник в стране белого безмолвия.

Бабушкин наперсток

У бабушки есть серебряный наперсток.

Он такой маленький, что помещается на кончике пальца.

Но внутри него живет целый мир.

Когда бабушка шьет, наперсток звенит о иголку.

Тинь-тинь-тинь.

Это колокольчики звонят в наперстковом городе.

Там идет праздник.

— Бабушка, а кто живет в наперстке?

— Маленькие швеи, — шепчет бабушка. — Они помогают мне делать ровные стежки.

Я беру увеличительное стекло и рассматриваю наперсток.

На его боках выгравированы узоры — это улицы и дома.

А дырочки — окошки, в которых светится свет.

Бабушка кладет наперсток на стол.

— Хочешь послушать?

Я прикладываю ухо к серебряной поверхности.

Внутри что-то шуршит, как шелк.

— Они работают, — объясняет бабушка. — Ткут невидимые нитки.

— А зачем?

— Чтобы соединять людей. Каждый стежок — это связь между сердцами.

Вечером, когда шитье закончено, бабушка ставит наперсток на подоконник.

— Пусть маленькие швеи на луну посмотрят.

Лунный свет заливает серебро.

И мне кажется, я вижу крошечные тени в окошках-дырочках.

Перед сном бабушка дает мне подержать наперсток.

Он теплый от ее пальца и чуть вибрирует.

— Что они мне желают? — спрашиваю я.

— Крепких ниток в жизни, — отвечает бабушка.

Я засыпаю с наперстком в руке.

И снится мне серебряный город, где живут искусницы размером с росинку.

Они шьют мне одеяло из лунных лучей.

Лестница в небо

На чердаке у дедушки стоит старая деревянная лестница.

Она высокая, темная, и упирается прямо в потолок.

Бабушка всегда говорит:

— Не трогай ее, она шаткая. Можно упасть.

Но я знаю другое.

Если встать на последнюю ступень, и поднять голову, то потолок станет прозрачным.

Не весь сразу, а будто проступает пятнами.

И сквозь эти пятна видно небо.

Но не такое, как мы видим во дворе.

Там оно густое, плотное, словно краска, которую кто-то размешал слишком сильно.

Синее-синее, так что хочется дотронуться.

И в этом небе плывут облака.

Они совсем другие.

Большие, тяжелые, похожие на птиц.

У них длинные крылья и клювы из света.

Один раз я решился. Залез, замахал рукой.

И одна птица подплыла ближе.

Я коснулся ее крыла.

Оно оказалось мягким, теплым, как хлебный мякиш, только еще живее.

Я замер, а потом заулыбался.

— Идешь чай пить? — крикнула снизу бабушка.

Я спустился, ступенька за ступенькой.

Но все утро ладони пахли облаком.

Сначала сладко, потом чуть горько, как у летнего дождя.

Я думаю: если когда-нибудь лестница исчезнет, птицы сами прилетят за мной.

Потому что они уже знают мой голос.

И помнят, как я машу рукой.

Ночной дождь по крыше

Ночью дождь стучит по крыше.

Капля за каплей — будто кто-то печатает на машинке.

Мама говорит: «Это просто дождь».

А я знаю: небо пишет письмо.

Лежу в постели и слушаю небесную азбуку.

Быстрые капли — это запятые, а медленные, тяжелые — точки.

А когда ливень усиливается — это восклицательный знак.

О чем пишет небо?

Может быть, рассказывает про облака, которые сегодня путешествовали.

Или жалуется, что люди мало смотрят вверх.

А может, сочиняет сказку для детей, которые не могут заснуть.

В коридоре тикают часы. Тик-так, тик-так.

Они разговаривают с дождем:

— Поторопись, уже поздно.

А дождь отвечает:

— Кап-кап, я еще не все написал.

Я встаю и подхожу к окну, — за стеклом черная ночь и серебряные струи.

Дождь видит меня и стучит тише, нежнее. Теперь он пишет колыбельную.

Мама заглядывает в комнату:

— Что не спишь?

— Слушаю, как дождь пишет.

— Что пишет?

— Письмо всем детям. Про то, что завтра будет солнце.

Мама садится на край кровати, и мы вместе слушаем дождевое письмо.

Оно длинное, на несколько страниц, в нем есть грустные строчки и веселые.

Под утром дождь затихает, ставит последнюю точку и уходит.

А письмо остается в лужах во дворе.

Завтра его прочитают воробьи и расскажут всем птицам.

Я засыпаю с мыслью о небесном письме и мне снится, что я умею читать язык дождя.

Там на каждой капле написано: «Доброе утро, мир».

Тени на качелях

Во дворе стоят старые качели. Днем на них качаются дети.

А вечером — их тени.

Я сижу на лавочке и смотрю, как тени-дети играют без хозяев.

Они прозрачные, серые, но очень живые.

Качаются высоко-высоко, почти до фонаря.

Настоящие дети уже дома ужинают, а тени остались во дворе.

Им не нужна еда — они питаются лунным светом.

— Папа, а почему тени играют без нас?

— Это не тени играют. Это качели раскачивает ветер.

Но я вижу: на качелях сидит прозрачная девочка с косичками.

Это тень Маши из пятого подъезда, она качается и смеется беззвучно.

Рядом тень Димки толкает качели.

А тень маленькой Сони ждет своей очереди.

Они играют в ту же игру, что и днем.

Только наоборот: кто выше качнется, тот дольше живет.

Потому что тени боятся рассвета.

Когда придет солнце, они исчезнут до следующего вечера.

Дворник дядя Петя идет мимо с метлой, он не видит теневых детей.

Проходит прямо сквозь тень-Диму.

Тень-Дима даже не замечает.

Я встаю и подхожу к качелям.

Тень-Маша слезает и показывает на свободное место.

— Спасибо, — шепчу я.

Сажусь на качели и начинаю раскачиваться.

Моя собственная тень смешивается с тенями-детьми.

Теперь мы все вместе: я настоящий и теневые друзья.

Качаемся под звездами до самого рассвета.

А утром тени исчезают. Остаются только пустые качели.

Но я знаю: вечером они снова оживут и будут ждать меня.

Лампочка

В нашей кладовке висит лампочка.

На длинном-длинном шнуре.

Таком старом, что он уже посерел от времени.

Мама говорит: «Не забудь выключить».

Но я знаю правду — она сама гаснет, когда я ухожу.

Просто ей некому светить, когда там никого нет.

Внутри пахнет пылью и яблоками.

Теми самыми, прошлогодними, что лежат в ящике под старыми газетами.

Пальто на гвоздях шевелятся, даже когда нет ветра.

Их рукава шуршат, будто хотят что-то сказать, но забыли слова.

Я сажусь на маленький табурет — тот самый, с отколотой краской.

Он поскрипывает подо мной, будто радуется компании.

Рассказываю лампочке про свой день: кто с кем подрался на перемене, кто получил пятерку, а кто съел мой бутерброд.

Она понимает.

Когда ей смешно — моргает.

Когда грустно — светит ровно и тихо.

Однажды я рассказал ей про двойку по математике — она вдруг стала такой теплой, что пыль в воздухе закружилась, как снежинки.

Иногда я прихожу просто так.

Сажусь молча.

Свет тогда становится мягким, как бабушкино одеяло.

Если прислушаться — можно услышать, как лампочка тихонько жужжит.

Наверное, это она разговаривает с тенью под потолком.

Я уверен: если ее выкрутить, она не погаснет.

Просто переедет ко мне в карман. И будет светить, когда мне страшно.

Новые ботинки

Мама купила мне новые ботинки.

Черные, блестящие, с белыми шнурками.

Они скрипят при ходьбе — скрип-скрип-скрип.

— Почему они скрипят? — спрашиваю маму.

— Новая кожа. Разносятся — перестанут.

Но мне нравится этот скрип.

Он делает мои шаги важными, взрослыми.

Иду в школу и слушаю, как ботинки рассказывают дороге о себе.

Скрип на асфальте — один звук.

По листьям — другой, особенно музыкальный.

В классе Вовка хихикает:

— Как мышка пищишь!

А мне не стыдно. Ботинки — как музыкальный инструмент.

На перемене я хожу по коридору и дирижирую своими шагами.

Быстро — получается марш. Медленно — грустная мелодия.

Дома снимаю ботинки и ставлю у двери.

Они стоят ровно, носками вперед, готовые к завтрашним прогулкам.

Я наклоняюсь и шепчу им:

— Завтра мы пойдем в парк. Там листья хрустят по-особенному.

Через неделю ботинки перестали скрипеть.

Мама говорит:

— Вот и хорошо. Разносились.

А мне немного грустно.

Мы с ботинками больше не разговариваем при ходьбе.

Но зато теперь я хожу мягко, как кошка.

Могу подкрасться к голубям во дворе.

Могу убежать от старшеклассников, если они будут дразниться.

Ботинки стали не говорливыми, а мудрыми.

Мамина сумочка

У мамы есть маленькая коричневая сумочка.

В ней помещается целый мир.

Каждый раз, когда мама туда лезет, она находит что-то неожиданное.

Вытаскивает расческу, зеркальце, кошелек.

Потом — конфетку, которую забыла съесть.

Еще — мой рисунок, который я дал ей неделю назад.

— А, вот он где! — радуется мама.

Сумочка издает особые звуки.

Монеты звенят, ключи бренчат, бумажки шуршат.

Это музыка маминой жизни.

Каждый звук что-то означает.

В поликлинике мама достает из сумочки нашу медицинскую карточку.

В магазине — список покупок.

В транспорте — проездные билеты.

— Как ты все помнишь, где что лежит? — удивляюсь.

Мама смеется:

— Это материнская интуиция. Руки сами знают.

Однажды мама потеряла сумочку в автобусе.

Весь вечер мы ездили по городу, искали.

Мама была такая расстроенная:

— Там вся моя жизнь!

К счастью, водитель сдал ее диспетчеру.

Дома мама высыпала содержимое сумочки на стол.

Мелочей оказалось невероятно много!

Заколки, таблетки, чеки, визитки, губная помада, носовые платки.

— Вот это да! — поразился даже папа.

Мама аккуратно сложила все обратно. Каждую вещь — на свое место.

— Теперь порядок, — сказала она довольно.

А я подумал: мамина сумочка — как ее сердце.

Там есть место для всех, кого она любит.

Письмо из лужи

После ночного дождя во дворе появилась огромная лужа.

Она лежала прямо посреди асфальта.

И в ней отражались облака, будто кто-то налил в нее кусочек утра.

Я шел мимо и вдруг увидел — на самом дне лежит конверт.

Белый, с синим уголком, будто его вырезали из школьной тетради.

Самое странное — он не намокал.

Вода обтекала его, как будто дождь его не видел.

Я присел на корточки.

Вода в луже была необычной — не холодной, а какой-то... другой.

Когда я опустил руку, пальцы прошли сквозь поверхность.

Как будто это была не вода, а тонкая пленка между нами и чем-то еще.

Конверт оказался в моей ладони.

И он был сухим.

А внутри лежал листок, и на нем — всего три слова: «Не бойся ничего».

Я оглянулся. Двор был пуст.

Даже дворник, который обычно в это время подметал дорожки, куда-то исчез.

Только воробьи прыгали по луже.

Но их лапки не оставляли кругов на воде.

Я сидел и смотрел на письмо, пока солнце не поднялось выше.

Через час от лужи осталась только одна капля, застрявшая в трещинке асфальта.

Я положил ее в ладонь, и она исчезла.

Но не пропала — просто перестала быть видимой.

С тех пор, когда мне страшно, я вспоминаю ту каплю.

И тогда мне кажется, будто кто-то шепчет: «Не бойся ничего».

Хранители теней

У меня в комнате живут хранители теней.

Они приходят только по вечерам, когда мама включает настольную лампу.

Тогда на стене появляются длинные серые силуэты — мой и папин.

Но папа не знает, что его тень умеет двигаться отдельно от него.

Когда папа читает газету, его тень поворачивается ко мне.

Она машет рукой и показывает на книжную полку.

— Папа, — говорю я, — твоя тень хочет почитать.

— Какую глупость ты придумала, — смеется он.

А я вижу, как его тень грустно опускает плечи.

Она ходит по стене, трогает теневые корешки книг.

Выбирает самую толстую — про динозавров.

Садится в теневое кресло и читает.

Моя тень тоже особенная.

Она умеет превращаться в разных животных.

То станет кошкой — выгнет спину и зашипит на стену.

То превратится в птицу — взмахнет крыльями и полетит к потолку.

— Что ты делаешь руками? — спрашивает папа.

— Показываю тени, как быть слоном.

— Ты слишком много фантазируешь.

Но когда папа засыпает в кресле, я вижу правду.

Его тень встает, подходит к моей.

Они обнимаются на стене.

И мне становится тепло, будто меня тоже обняли.

Утром хранители исчезают.

Остаются только обычные короткие тени под ногами.

Но я знаю — вечером они вернутся.

Будут беречь наши сны до самого рассвета.

А папа так и не узнает, что его тень читает книги.

Папины очки

Папа снимает очки перед сном и кладет на тумбочку.

Утром надевает и говорит:

— Ага, вот теперь вижу!

А без очков он щурится и все путает.

Однажды я попросил примерить папины очки.

Надел — и мир стал странным. Все размытое, кривое, как в мыльных пузырях.

— Как ты в таких ходишь? — удивляюсь.

Папа смеется:

— Для меня они как волшебные. Делают мир четким.

В выходные мы идем к окулисту проверить мое зрение.

Доктор говорит:

— Зрение отличное. Очки не нужны.

Дома папа показывает мне свои старые очки.

Целая коробка: детские, школьные, студенческие.

Стекла все толще и толще.

— Зрение садилось постепенно, — объясняет папа.

Я примеряю детские очки — они почти как обычные стекла.

Школьные — уже сильнее.

А современные — совсем мутные для моих глаз.

— Получается, ты видел мир все хуже и хуже?

Папа задумывается:

— Знаешь, а может, наоборот.

— Чем хуже стал видеть далекое, тем лучше стал замечать близкое.

— Мелкие детали, твою улыбку, мамины глаза.

Вечером я смотрю, как папа читает книгу в очках.

Он держит ее близко-близко и улыбается чему-то.

Наверное, видит в словах то, чего не вижу я.

Зонт для ветра

Папа подарил мне зонт.

Не обычный, не от дождя — от ветра.

— Откроешь, и ветер уйдет, как обиженный кот, — сказал он.

Я не верил.

Но однажды на улице задул такой сильный ветер, что у меня зазвенело в ушах.

Я раскрыл зонт — и вдруг стало тихо.

Не просто тихо — а так, будто кто-то выключил весь мир.

Ветер не исчез.

Он остался стоять рядом, огромный и невидимый.

— Отпусти, — прошелестел он.

Я сжал ручку крепче.

Ветер заворчал, закружился вокруг, дергая за края зонта.

— Ты же сам пришел, — сказал я.

Он фыркнул и принялся дуть под купол — зонт надулся, как парус.

Но я не сдвинулся с места.

Мы так простояли может быть минуту, может час.

Ветер потихоньку стал успокаивался.

Он гладил зонт, будто уговаривал, шептал что-то на своем странном языке — на языке шелеста листьев и скрипа качелей.

Потом я сложил зонт.

Ветер взвыл — не зло, а скорее с облегчением — и помчался по улице.

Он несся, обгоняя машины, переворачивая пакеты, кружа воронкой из пыли и конфетных оберток.

А я подумал: иногда даже злому нужно немного побыть в тишине.

Коробка с летом

На чердаке я нашел коробку.

Но не простую — а особенную.

Маленькую, картонную, с потрепанными уголками и следами от пальцев, будто кто-то часто ее открывал.

Когда я поднял крышку — пахнуло теплом.

Не просто жаром, а именно летом: спелой земляникой, нагретой сосновой смолой, и речной водой, в которой еще вчера купались стрекозы.

Внутри лежали:

— пуговица от бабушкиного сарафана (точно такая же утонула в июле в озере, когда мы купались на закате);

— засохший одуванчик (его семена должны были разлететься в прошлом августе, но почему-то остались ждать именно здесь);

— камешек с дыркой (мы с дедом называли их «куриными богами» и верили, что они приносят удачу);

Я закрыл коробку — и тут услышал, как где-то далеко стрекочет кузнечик.

Не за окном, где уже лежал снег, а внутри, прямо под ребрами, где прячется все самое теплое.

Теперь я прихожу на чердак, когда особенно холодно.

Открываю коробку чуть-чуть — ровно настолько, чтобы вдохнуть кусочек лета.

А сегодня я заметил: одуванчик снова стал пушистым. Его семена шевелятся, будто просятся на волю.

Вчера произошло чудо: когда я заглянул в коробку перед сном, на дне лежала новая находка — крошечная ракушка.

Она пахла морем, которого я никогда не видел.

Я спрятал ее обратно.

Пусть там и дальше собирается лето — по капельке, по песчинке.

Когда-нибудь его станет достаточно, чтобы согреть весь чердак.

А может быть, и весь мир.

Почтальон для муравьев

Каждое утро я разношу почту муравьям.

У них очень важные дела, но лапки маленькие.

Письма носить тяжело.

Поэтому я им помогаю.

Беру лист одуванчика, пишу на нем невидимыми буквами.

Складываю конвертиком и кладу возле муравейника.

— Срочная депеша для директора! — объявляю громко.

Муравьи сразу суетятся, понимают важность момента.

Самый большой муравей — это директор.

У него усы длиннее и ходит он важнее других.

Когда получает мою почту, кивает благодарно.

Потом созывает собрание у березового корня.

— Что ты там делаешь? — спрашивает соседка тетя Зина.

— Работаю почтальоном.

— Для кого?

— Для муравьев. У них переписка с термитами из Африки.

Тетя Зина качает головой и уходит поливать помидоры.

А я знаю — она просто завидует моей работе.

Не каждого возьмут в муравьиную почтовую службу.

Нужно знать их язык и уметь писать лапками.

Вчера принес муравьям открытку от бабочки.

Она передала привет и пожелала хорошей зимовки.

Директор муравьев долго изучал послание.

Потом приказал подчиненным готовить ответ.

К вечеру они выстроились в букву «С».

Это значило «Спасибо» на муравьином языке.

Я сфотографировал их построение на мамин телефон.

Завтра отнесу снимок бабочке.

Она живет в саду, на старой лавочке под липой.

Каждый день в три часа прилетает за новостями.

Лестница в подвал

У нас в доме есть лестница в подвал.

Она деревянная, темная, пахнет старым лаком, яблоками и чем-то еще — холодным.

Перила гладкие, но если провести рукой снизу, можно уколоться занозой.

Мама говорит — там только банки с вареньем.

Банки, которые никто не ест.

Но я знаю — под лестницей есть дверь.

Ее не видно, пока не встанешь на самый нижний пролет.

Тогда в тени проступает меловой прямоугольник.

Я однажды постучал.

Сначала тихо. Потом сильнее.

В ответ заскрипело, словно мышь бегала по сухим листьям.

Потом — голоса.

Шепот, будто в соседней комнате, где боятся, что их услышат.

— Он опять пришел.

— Маленький? С глазами, как у котенка?

— Да.

Я хотел спросить, кто они, но сверху щелкнул выключатель.

По ступеням спускалась мама.

Смотрела строго, но глаза были усталые.

Взяла банку компота, ушла.

Я оглянулся — двери уже не было.

Только стена, облупившаяся у пола.

С тех пор я иногда спускаюсь туда вечером.

Становлюсь на нижнюю ступень и жду.

Лестница дышит.

И кажется — скоро снова кто-то скажет: «Он пришел».

Невидимый зоопарк

В школьной библиотеке есть полка, где живут невидимые звери.

Мария Петровна не знает об этом.

Она думает, что там просто старые книги пылятся.

Когда все уходят на большую перемену, я остаюсь.

Сажусь на корточки перед нижней полкой.

Протягиваю руку между томами энциклопедий.

Там тепло и пахнет старой бумагой.

Первым выбегает маленький слоник.

Он щекочет мне ладонь хоботом.

За ним крадется полосатый тигренок.

Он мурлычет, как обычная кошка, только тише.

— Привет, — шепчу я им. — Как дела?

Слоник кивает ушами.

Тигренок трется о мой палец.

Иногда выглядывает жираф.

Он такой длинный, что его голова торчит из верхней полки.

На математике я рисую их в тетради.

Учительница хмурится.

— Это что за каракули?

— Домашние задания, — отвечаю честно.

Она не понимает, что слоник помогает мне с примерами.

А тигренок подсказывает ответы.

Жираф умеет считать до ста.

После уроков я прихожу попрощаться.

Звери выстраиваются в ряд на краю полки.

Машут лапами и хвостами.

Завтра они будут ждать меня снова.

В своем невидимом зоопарке между страниц.

Дрессировщик времени

Я научился приручать минуты.

Они живут в старых настенных часах у дедушки.

Каждая минута — как маленькая золотая рыбка.

Плавает по кругу и тикает хвостиком.

Когда скучно на уроке математики, беру с собой самую медленную минуту.

Прячу в кармане пиджака.

Она ползет, как улитка, и урок длится целую вечность.

Успеваю решить все примеры и нарисовать корабль в тетради.

А перед сном выбираю самую быструю минуту.

Она носится, как воробей, и ночь пролетает мгновенно.

Открываю глаза — уже утро.

Дедушка удивляется, почему его часы то спешат, то отстают.

— Время нельзя дрессировать, — говорит папа.

— Оно идет само по себе, одинаково для всех.

Но папа просто не видит золотых рыбок в часах.

А я даже знаю их имена.

Самую толстую зовут Понедельник — она всегда грустная.

Самую веселую зовут Суббота — она танцует и смеется.

Воскресенье — самая ленивая, спит прямо на ходу.

А Пятница — самая нарядная, у нее блестящая чешуя.

Вчера поймал сразу три быстрые минуты.

Хотел подарить маме, чтобы она не опаздывала на работу.

Но минуты разбежались по дому.

Теперь все наши часы показывают разное время.

Мама думает, что батарейки сели.

Часы на чердаке

На чердаке висит старый будильник.

Он круглый, с облезшей красной краской и трещиной на стекле.

Мама говорит — он сломан.

Но я слышу, как он тикает.

Не всегда. Только когда в комнате тихо и солнечно.

Я полез туда в полдень, когда лучи пробиваются в маленькое окошко.

Пыль висит в воздухе, как прозрачная вата.

Будильник висит на гвозде, будто ждал меня много лет.

Я поднес к нему ухо — и услышал не тиканье.

Шум прибоя.

Тихий, как если бы море жило внутри.

Пахло солью. И мокрыми камнями.

Я тронул стрелки — они дрогнули.

Изнутри повеяло холодом.

В трещину стекла на миг показалась синяя волна.

Я захлопнул крышку и спрятал будильник в коробку.

Но с тех пор ночью мне снится, что чердак наполняется водой.

По лестнице плавают рыбы, а сквозь окно видно луну.

Наутро там пахнет ветром, которого в нашем городе никогда не бывает.

Иногда я думаю — может, это часы не сломаны.

Может, просто идут в другом мире.

Продавец снов

Под моей кроватью работает магазин снов.

Его хозяин — крошечный человечек в пижаме.

Зовут его дядя Дрема, и у него седые усы.

Каждую ночь он раскладывает сны на полочках.

Хорошие сны стоят в красивых баночках.

Про полеты, про мороженое, про говорящих котят.

А страшные — в темных коробках с замками.

Дядя Дрема их почти никому не продает.

Вчера я подглядел, как он работает.

Спустился с кровати в три часа ночи.

— Что желаете, молодой человек? — спросил он вежливо.

— Хочу сон про динозавров, но добрых.

Дядя Дрема порылся на верхней полке.

Достал переливающийся фиолетовый пузырек.

— Этот сон про маленького тираннозавра.

— Он любит есть фрукты и играть в прятки.

Утром рассказал папе про магазин снов.

— Это просто фантазия перед сном, — сказал он.

Но я нашел под подушкой крошечный чек.

«Сон № 47. Спасибо за покупку. Дядя Д.»

Теперь каждую ночь оставляю ему монетку.

Он принимает любую валюту — даже пуговицы.

Главное, чтобы плата была честной.

Ведь хорошие сны дорого стоят.

Мама удивляется, куда деваются мои деньги из копилки.

А я покупаю сны для всей семьи.

Вчера заказал папе сон про рыбалку.

А маме — про цветочный сад без сорняков.

Дядя Дрема обещал открыть филиал у сестры.

Говорит, девочкам нужны особенные сны.

Про принцесс, которые спасают драконов.

И про платья, сшитые из лунного света.

Хранитель потерянных носков

В нашей стиральной машине живет маленький человечек.

Зовут его Потеряйка.

Он собирает все носки, которые остаются без пары.

Строит из них теплые домики для зимующих насекомых.

Мама всегда сердится, когда носок пропадает.

— Куда же он делся? В машине было их два, а остался один!

А я знаю — Потеряйка забрал его для доброго дела.

Комарам тоже нужно где-то жить холодной зимой.

Однажды подглядела, как он работает.

Открыла дверцу машины посреди стирки.

В барабане кружился крошечный человечек в синем комбинезоне.

Нес в руках мой полосатый носок.

— Стой! — закричала я. — Зачем берешь?

Потеряйка испуганно оглянулся.

— Для муравьев, — прошептал тоненьким голоском.

— У них промокли норки после дождя.

С тех пор я специально кладу в стирку старые носки.

Пишу записочки: «Для Потеряйки. От Кати».

Он всегда забирает их первыми.

Оставляет взамен пуговицы и красивые камешки.

Папа думает, что это я теряю носки нарочно.

— Надо аккуратнее складывать белье!

Но я не расскажу про Потеряйку.

Взрослые не поймут, что носки могут спасать жизни.

А насекомые зимой замерзнут без теплых домиков.

Почтовый ящик для звезд

В подъезде висит старый зеленый почтовый ящик.

Щель узкая, крышка ржавая, но петли работают тихо.

Если бросить туда письмо, оно исчезает — без звука.

Я писал туда сны.

Про то, как летал над городом.

Про то, как разговаривал с собакой на языке облаков.

Про то, как однажды в парке встретил мальчика без тени.

Иногда — просто вопросы:

«Ты живой?»

«Куда все уходит?»

«Ты читаешь?»

Однажды я написал: «Кому ты принадлежишь?»

Ответа не было.

Через неделю под дверью лежал конверт.

Без марок. Без адреса.

Внутри — маленькая звезда.

Холодная, но живая.

Она моргала в ладони, будто узнала меня.

Я спрятал ее в банку из-под меда, чтобы не потерялась.

С тех пор каждую ночь я ставлю на подоконник свой «почтовый ящик для звезд» — из банки, обклеенной марками.

Пусть звезды сами забирают письма.

А однажды, может, они позовут меня туда, где нет подъездов и ржавчины.

Библиотекарь для игрушек

Мои игрушки умеют читать, когда я сплю.

У них есть своя крошечная библиотека в ящике комода.

Книги размером с почтовую марку.

Написаны мышиным шрифтом на тончайшей бумаге.

Плюшевый медведь Топа — главный библиотекарь.

Он носит крошечные очки из проволоки.

Каждую ночь выдает книги остальным игрушкам.

Ведет строгий учет в записной книжке.

Солдатики любят читать про великих полководцев.

Куклы — про балы и красивые платья.

А машинки изучают правила дорожного движения.

Даже конструктор Лего читает книги по архитектуре.

Однажды проснулся среди ночи от шепота.

Это солдатик читал вслух про битву при Бородино.

— Тише, — сказал Топа, — разбудишь хозяина.

Все игрушки замерли, притворившись обычными.

Утром нашел на полу крошечную библиотечную карточку.

«Выдано: "История танков". Срок возврата: до рассвета».

Подписано лапой медведя Топы.

Значит, мне не приснилось ночное чтение.

— Игрушки не умеют читать, — смеется брат.

— У них нет мозгов, только набивка.

Но он не видит, как они переговариваются глазами.

И не замечает закладок в их микрокнижках.

Теперь я специально покупаю им новую литературу.

В магазине для кукол продают крошечные энциклопедии.

Топа особенно любит поэзию.

Говорит, что стихи согревают плюшевое сердце.

Вчера подарил ему томик Пушкина размером с ноготь.

Топа всю ночь читал «Евгения Онегина».

А утром я услышал, как он напевал:

— Мой дядя самых честных правил...

Переводчик с кошачьего

Моя кошка Мурка говорит на древнем языке.

Только я понимаю каждое ее слово.

— Мяу, — сказала она утром, потягиваясь на подоконнике.

Это означает: «В саду поселился новый сосед-воробей».

Бабушка не верит в мои способности.

— Кошки просто мяукают от голода или скуки.

Но Мурка рассказывает мне новости со всего двора.

Вчера предупредила, что дядя Петя покрасит забор в синий цвет.

— Мяу-мяу-мррр, — протянула она сегодня вечером.

— Что говорит? — спросила мама, улыбаясь.

— Она сказала, что завтра будет дождь.

— Откуда кошка может знать погоду?

А утром действительно хлынул ливень.

Мама удивленно посмотрела на Мурку.

— Совпадение, — пробормотала она.

Но я знаю — кошки видят завтрашний день в облаках.

Мурка научила меня главному секрету:

Нужно слушать не слова, а то, что за ними.

— Мяу? — спрашивает она, наклонив голову.

— Да, я тоже скучаю по солнцу, — отвечаю.

Теперь я изучаю язык собак и попугаев.

Это сложнее, но Мурка помогает переводить.

Она знает все языки животных.

Говорит, что раньше люди тоже их понимали.

Просто разучились слушать сердцем.

Бабушка — это шкаф

Бабушка живет в шкафу.

Не совсем в шкафу, но рядом — так близко, что кажется, будто она часть него.

Шкаф старый, с зеркалом и запахом яблок.

Когда бабушка сидит в кресле, он дышит.

— Ты слышишь? — спрашиваю я.

— Это просто дерево, — говорит она.

Но я знаю: он говорит с ней.

Он рассказывает, где лежит варенье, где спрятан платок, где забыта пуговица.

Иногда бабушка засыпает, и шкаф начинает качаться.

Я боюсь, что он унесет ее.

— Не унесет, — шепчет он. — Я просто охраняю ее сон.

Внутри — ее голос, ее письма, ее молодость.

Я однажды открыл дверцу — там было лето, 1962 год, и платье с цветами.

— Ты не должен туда, — сказала бабушка. — Это мое.

Я закрыл.

Теперь, когда она спит, я сижу рядом.

И шкаф дышит.

И я дышу.

Ведь мы оба — ее память.

Садовник лунного света

По ночам к нам в сад приходит странный садовник.

Он высаживает лунный свет между кустами роз.

Сажает его как семечки в темную землю.

К утру вырастают серебристые ростки.

Увидела его случайно, когда не спалось.

Худенький дедушка в соломенной шляпе.

Носит лейку, полную жидкого света.

Поливает места, где днем была тень.

— Что вы делаете? — спросила я из окна.

— Выращиваю светлячков для твоей мамы, — ответил он.

— Она любит, когда в саду красиво вечером.

— Но не знает, откуда берется волшебство.

Утром мама удивляется светлячкам в розах.

— Откуда они? Раньше их не было.

А я знаю — это выросли семена лунного света.

Садовник хорошо поработал ночью.

Теперь каждую ночь жду его у окна.

Он машет мне рукой и продолжает работу.

Иногда сажает звездочки у крыльца.

А иногда выращивает ночные бабочки из тумана.

— Сад сам по себе не становится красивым, — говорит папа.

— Это природа и правильный уход.

Но папа не видит лунного садовника.

А светлячки считает обычными насекомыми.

Вчера садовник подарил мне крошечный горшочек.

В нем росток из настоящего звездного света.

— Поставь на подоконник, — сказал он тихо.

— Будет освещать твои сны изнутри.

Теперь мне снятся только светлые сны.

Папа работает в облаке

Папа уходит на работу рано.

Он надевает рубашку, берет портфель и исчезает в лифте.

Я спросил:

— А где ты работаешь?

Он сказал:

— В облаке.

Я подумал, что он летает.

Но мама сказала:

— Он просто так говорит. На самом деле — в офисе.

Я не поверил.

Потому что каждый день, когда я смотрю в небо, одно облако становится квадратным.

Оно мигает, как экран.

Иногда я вижу, как папа машет оттуда рукой.

— Ты не скучаешь? — кричу я.

Он кивает.

Я кидаю ему самолетик — он улетает вверх, и облако его съедает.

Вечером папа возвращается.

На его рубашке — капли дождя.

— Ты был в грозе? — спрашиваю я.

— Немного, — улыбается он. — Совещание затянулось.

Я знаю: он работает в облаке.

Просто взрослые называют это иначе.

Чайник с морской душой

Наш чайник свистит необычно каждое утро, — длинно, с переливами, как песня без слов.

Будто крик чайки над далекой бухтой.

Мама говорит — просто старый, нужно менять, но дедушка рассказал мне правду перед сном.

Этот чайник сделали из корабля, который затонул.

Давно, в чужом море, во время шторма.

Моряки спасли только кусок металла на память.

Когда он свистит, я закрываю глаза и мне кажется — слышу плеск соленой воды.

Иногда даже шаги по мокрой палубе, скрип канатов и крики «человек за бортом».

Сегодня утром я разглядел на дне что-то странное.

Маленькую ракушку, бледную, с розовыми полосками.

Она вдруг шевельнулась, когда я наливал воду.

— Ты там не одна? — спросил я шепотом.

Чайник выпустил пар, он поднялся вверх, сложился в слово «нет» и исчез.

Значит, в чайнике живет целая команда.

Теперь я стал пить чай медленнее по утрам. И прислушиваться.

Вдруг услышу звон корабельного колокольчика.

Или тихий плеск волн в кромешной темноте.

— Что ты делаешь? — спрашивает мама.

— Слушаю море в чайнике.

— Какое еще море? Это просто кипит вода.

Но она не знает про затонувший корабль.

А вчера вечером я заметил на ручке царапины.

Как будто кто-то вырезал компас и розу ветров.

Когда завариваешь чай, вода пахнет йодом.

Море ведь большое и глубокое.

А чайник — такой маленький для всех его тайн.

Починщик детских страхов

Под лестницей в подъезде есть мастерская страхов.

Там их чинят, когда они становятся слишком страшными.

Мастер — добрый дедушка с седой бородой.

Он умеет делать монстров смешными.

Принес ему свой страх темноты.

Он жил у меня под кроватью и рычал по ночам.

— Ага, — сказал дедушка, надевая очки.

— Классический случай. Сейчас починим.

Взял маленький молоточек и постучал по страху.

Тот сразу стал меньше и перестал рычать.

Потом дедушка покрасил его в розовый цвет.

И привинтил смешные ушки, как у зайца.

— Готово, — объявил мастер торжественно.

— Теперь это не страх, а защитник снов.

— Он будет охранять твою постель от кошмаров.

— И рассказывать смешные истории перед сном.

Мама удивилась, что я перестал бояться темноты.

— Наконец-то повзрослел.

А я просто починил свой страх у мастера.

Теперь он мой друг, а не враг.

Вчера привел к дедушке соседку Машу.

У нее страх пауков совсем разбушевался.

Мастер превратил всех ее пауков в веселых акробатов.

Теперь Маша смеется, когда видит паутину.

— Где этот волшебник живет? — спросила мама.

— Под лестницей, в мастерской страхов.

— Там только старые ведра и швабры.

Но мама просто не умеет видеть важные вещи.

Дедушка говорит, что скоро откроет филиал.

Детских страхов становится все больше.

А починить их может только добрый мастер.

С золотыми руками и пониманием детских сердец.

Глаз-шпион

Вечером, когда в кухне пахло горячим хлебом, я сидел на подоконнике и считал окна в доме напротив.

Они моргали разным светом — желтым, оранжевым, иногда синим.

Мама сказала, что это лампочки.

А я знал — это глаза.

У каждого окна свое настроение.

Второе сверху слева — добрый глаз, он всегда теплый.

Третье справа — сонный, часто закрывается шторой, как веком.

А в углу, на пятом этаже, живет глаз-шпион.

Он смотрит прямо на меня, даже когда темно.

Я машу ему ладонью, но он не отвечает.

Наверное, он немой.

Или стесняется.

За столом мама режет хлеб, нож звенит о доску.

Запах тянется к окну, а за окном снег летит большими и тихими хлопьями.

Они падают медленно, будто хотят посидеть со мной.

Я думаю — если завтра он, шпион, моргнет два раза, я отправлю ему бумажный самолет с письмом.

Там будет нарисован наш дом, кот Федя на подоконнике и мама с хлебом в руках.

И, может быть, он улыбнется.

А если нет — значит, он хранит что-то важное.

И просто не может мне рассказать.

Зимние следы

Снег лежит толстый и чистый, как мамина простыня.

Я иду по двору и смотрю на следы.

Собачьи лапы оставляют круглые дырочки.

Птичьи — как вилочки от торта.

А мои ботинки рисуют длинные овалы.

Бабушка говорит, что следы — это память снега.

— Он запоминает всех, кто по нему ходил, — объясняет она, наливая мне горячего чая.

— А потом что с этой памятью происходит?

— Весной она превращается в ручьи и утекает в реку.

Я выхожу на крыльцо и думаю о речной памяти.

Наверное, рыбы плавают среди воспоминаний о моих ботинках.

И помнят, как я бегал к горке.

И как падал возле качелей.

Вечером дедушка приносит дрова.

Его валенки оставляют самые большие следы.

— Дедуль, а твои следы что помнят?

— Много всего, внучек. Много всего.

Утром выпадает новый снег.

Все старые следы исчезают под белым покрывалом.

Но я знаю — они не пропали.

Они просто спрятались глубже, чтобы лучше запомниться.

Я делаю первый шаг по свежему снегу.

И думаю о том, что сегодня снег начнет помнить меня заново.

Может быть, он забыл, какой я.

Может быть, за ночь я изменился.

И тогда весной река узнает обо мне что-то новое.

Хранитель детских слез

В нашей ванной живет невидимый хранитель слез.

Он собирает их в хрустальные пузырьки.

Когда я плачу, слезы не исчезают просто так.

Они превращаются в крошечные жемчужины.

Увидела его отражение в зеркале над раковиной.

Маленький человечек в прозрачном халатике.

Осторожно собирает мои слезы пипеткой.

Подписывает каждый пузырек датой и причиной.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я всхлипывая.

— Из детских слез получается лучшая роса, — ответил он.

— Завтра утром она упадет на цветы в саду.

— И они станут особенно красивыми.

Мама удивляется, что я быстро успокаиваюсь после слез.

— Какая ты стала рассудительная.

А я просто знаю, что мои слезы не пропадают зря.

Они поливают маргаритки и розы.

Теперь не стесняюсь плакать, когда больно.

Хранитель всегда рядом со своими пузырьками.

— Эти слезы от укола, — шепчет он бережно.

— Из них получится роса для незабудок.

Вчера нашла в саду самую красивую розу.

Лепестки блестели, как после дождичка.

— Это моя роса? — спросила у хранителя.

— Твоя, — кивнул он. — Из слез за больным котенком.

Папа удивляется, почему цветы такие яркие.

— Наверное, удачно с поливом угадали.

А я знаю секрет утренней росы.

В ней растворены детские переживания.

Хранитель говорит, что слезы от радости самые ценные.

Они дают золотистую росу.

Поэтому я стараюсь плакать не только от боли.

Но и когда очень-очень счастлива.

Школьный аквариум

В классе было жарко, и окна запотели, оставив на стекле мягкие пятна.

Учительница писала на доске мелом, и буквы осыпались, как снег.

А я смотрел в аквариум у стены.

Вода там была зеленоватая, чуть мутная, как утренний туман.

Рыбы плавали медленно, как мысли на контрольной.

Одна из них — желтая, с черной полоской — всегда смотрела на меня.

Я моргал ей, а она махала мне плавником.

Это было наше маленькое письмо без слов.

— Даниил, к доске! — сказала учительница.

Я вышел, но все время ощущал ее взгляд.

Будто она проверяет, не забыл ли я, что в мире есть вода.

И что в ней живет кто-то, кто может ждать.

После урока я подошел к стеклу.

Она подплыла ближе, и я увидел в ее глазах отражение своего лица.

Я подумал — если в классе станет слишком скучно, я просто прыгну туда.

Мы будем плавать между тетрадями и карандашами.

Буквы в словах расплывутся

И уроки закончатся сами.

А потом, может быть, мы оба заснем, и будем видеть сны.

В которых мел плавает, а колокольчик звонит под водой.

Переплетчик снежинок

Зимой в форточке моей комнаты работает снежный переплетчик.

Он собирает упавшие снежинки и делает из них книги.

Каждая страница — это отдельная снежинка.

А текст написан узорами изморози.

Дедушка Мороз читает эти книги долгими вечерами.

В них записаны все детские желания зимы.

Кто хотел снеговика, кто просил каток.

А кто мечтал о белом Новом годе.

Подсмотрел работу переплетчика через стекло.

Крошечный человечек в меховой шапочке.

Аккуратно расправляет каждую снежинку.

Проверяет, не сломались ли лучики.

— Что это за книги? — спросил я, дыша на стекло.

— Зимние мемуары, — ответил он серьезно.

— Каждый узор — чья-то история.

— Каждый кристалл — чье-то воспоминание.

Бабушка не верит в снежного переплетчика.

— Это просто наледь на окне.

Но я вижу маленькие книжные корешки.

И крошечные буквы из инея.

Вчера заметил особенную снежинку на стекле.

Она была похожа на звезду с восемью лучами.

— Это чья история? — показал на нее пальцем.

— Твоя, — улыбнулся переплетчик. — О желании покататься на санках.

Теперь каждую снежинку рассматриваю внимательно.

Ищу в узорах знакомые детали.

Может быть, найду историю сестры.

Или воспоминание соседского мальчишки.

Мама говорит, что снежинки все одинаковые.

— Просто замерзшая вода.

А переплетчик качает головой и работает дальше.

Собирает детские зимы в хрустальные тома.

Лифтовые секреты

Наш лифт умеет читать мысли.

Когда я захожу и думаю о третьем этаже, он сам нажимает кнопку.

Мама говорит, что это я сам нажимаю, не замечая.

Но я знаю правду.

Сегодня утром я подумал о крыше.

Лифт дрогнул и поехал вверх, хотя кнопки крыши у нас нет.

Остановился на девятом этаже и открыл двери.

А там стоял дядя Петр с ящиком инструментов.

— Иду антенну чинить на крыше, — сказал он.

Лифт знал.

Он всегда знает, кому что нужно.

Бабушке Клаве — первый этаж, чтобы ноги не болели.

Коту Мурзику — второй, где живет его подружка Дуся.

А мне — туда, где случится что-то интересное.

Вечером еду домой после школы.

Думаю о домашнем задании по математике.

Лифт останавливается на пятом этаже.

Входит Ленка из параллельного класса с учебником в руках.

— Помоги с примерами, — просит она.

Лифт опять все устроил.

Он — главный волшебник нашего дома.

И только мы с ним знаем, как важно думать правильные мысли.

Особенно между этажами, когда время замирает.

И мечты превращаются в кнопки.

Деревенская ночь

У бабушки в деревне звезды висят низко.

Как лампочки на веревке.

Мы с дедом сидим у колодца.

Ведро тихонько звенит своей цепью.

Трава пахнет молоком и чем-то сладким.

Как будто ее только что погладили.

Далеко лают собаки.

И в этом лаянии больше спокойствия, чем шума.

— Видишь? — дед показал на самую яркую звезду.

— Там живут рыбаки.

Я представил, как они сидят в маленькой лодке.

И ловят свет на тонкие удочки.

Иногда они смеются.

Тогда на земле становится светлее.

Мы молчали и слушали как в траве шуршит еж.

Луна была круглая, как крышка от ведра.

Я сказал:

— Если у меня будет корабль, я подплыву к ним. И попрошу немного света.

— Но не для фонаря. А чтобы он лежал в моем кармане.

— И светил там, когда станет темно и страшно.

Дед кивнул, будто знал, что так и будет.

А звезда мигнула один раз.

И снова стала неподвижной.

Светофорный оркестр

Красный свет поет басом: «Стой-стой-стой».

Желтый — тенором: «Жди-жди-жди».

Зеленый — сопрано: «Иди-иди-иди».

Я стою на перекрестке и слушаю их трио.

Папа торопится на работу и не слышит музыки.

Он смотрит только на цвета.

А я знаю, что светофоры поют городу колыбельные.

Чтобы машины не сердились в пробках.

На углу нашей улицы живет старый светофор.

У него хриплый голос, потому что он много лет поет.

Иногда он забывает слова и мигает невпопад.

Тогда подходит дядя в оранжевом жилете и что-то шепчет ему на ухо.

Светофор вспоминает мелодию и поет дальше.

«Стой» — для красных автобусов.

«Жди» — для желтых такси.

«Иди» — для зеленых троллейбусов.

Вечером, когда город засыпает, светофоры поют тише.

Их песни становятся мягче, как мамины руки.

И улицы наполняются разноцветными снами.

А утром все начинается сначала.

Я закрываю глаза на переходе.

Слушаю, как светофор поет мне: «Иди-иди-иди».

Я иду по зеленой дорожке его голоса.

Прямо в школу, где меня ждут новые песни.

Песни мела на доске и звонков на переменах.

Звездные крошки

Бабушка всегда подметает двор вечером.

Я сидел на крылечке и смотрел, как она собирает в совок желтые листья.

— Бабуль, а что это такое блестит в пыли?

— Где, внучек?

Я показал пальцем на маленькие искорки между камешками.

Бабушка наклонилась и улыбнулась.

— Это звездные крошки, — сказала она тихо.

— Они падают по ночам, когда звезды чистят свои лучи.

Я взял одну крошку на ладонь.

Она была холодная и острая, как кусочек зимнего стекла.

В ней мерцал крошечный свет.

— А зачем звезды чистят лучи?

— Чтобы лучше светить детям, которые боятся темноты.

С того вечера я стал собирать звездные крошки в спичечную коробку.

Складывал их аккуратно, как драгоценные камешки.

Коробка становилась все тяжелее.

Иногда ночью я открывал ее и слушал, как крошки тихо звенят.

Когда пришла зима, бабушка заболела.

Она лежала в постели и кашляла.

Я принес ей свою коробку.

— Это от звезд, — прошептал я. — Чтобы ты не боялась темноты.

Бабушка взяла коробку в руки.

Открыла крышку и долго смотрела внутрь.

Потом прижала меня к себе.

— Спасибо, внучек. Теперь мне не страшно.

Утром я проснулся, и коробка стояла на подоконнике пустая.

А за окном падал снег.

Каждая снежинка блестела, как маленькая звездная крошка.

Бабушка больше не кашляла.

Она спала тихо и улыбалась во сне.

Окно в шкафу

В моем шкафу есть дверца, про которую мама не знает.

Она маленькая, круглая, с медной ручкой, и прячется за зимними пальто.

Когда я поворачиваю ручку, слышится шорох.

Будто бумажный пакет разворачивают.

И за дверцей появляется окно.

Но оно не в наш двор.

Там — город, которого нет на карте.

Дома там похожи на спящих китов, и крыши у них дышат.

Иногда по улицам идут люди с лицами, как у старых часов.

Их стрелки медленно поворачиваются, когда они разговаривают.

Однажды я увидел там мальчика в зеленом пальто.

Он заметил меня и помахал.

Я помахал в ответ, и он прислонил к стеклу конфету.

Я протянул руку, но конфета осталась по ту сторону.

На следующий день я открыл дверцу — и там была только стена шкафа.

Ни города, ни мальчика, ни медной ручки.

Теперь я иногда засовываю голову между пальто и слушаю, не послышится ли снова бумажный шорох.

А если послышится — я буду готов.

Подземные письма

В метро под рельсами живут письма.

Они падают из карманов пассажиров.

И прячутся в темных туннелях между станциями.

Машинист дядя Вова рассказал мне об этом.

— Там целые библиотеки из потерянных записок, — говорит он.

— Любовные письма, списки покупок, адреса друзей.

— А кто их читает?

— Мыши. Они очень грамотные в подземелье.

Я еду в школу по синей ветке.

И представляю, как мыши сидят в кружочке.

Читают друг другу письма при свете фонарика.

Плачут над грустными и смеются над веселыми.

Сегодня у меня в кармане лежит записка от Машки.

«Встретимся после уроков у качелей».

Я крепко держу ее, чтобы не потерять.

Не хочу, чтобы мыши узнали наши секреты.

Но на станции «Парк культуры» записка выскальзывает.

Падает на платформу и улетает под поезд.

Я расстраиваюсь, а дядя Вова успокаивает:

— Не переживай. Теперь подземные мыши знают про ваши качели.

— И что?

— Будут охранять ваше место встреч от злых духов.

Вечером иду к качелям.

Машка уже ждет.

— Откуда ты знала, что я приду? — спрашиваю.

— Мне приснились мыши. Они передали твое письмо.

Лист, который спал

Во дворе пахло мокрой землей.

Ветер трогал волосы, как кошка лапой.

Осень была тихая, будто устала.

Даже воробьи чирикали вполголоса.

Я шел по тропинке к качелям.

Лужи поблескивали, будто осколки зеркала.

И вдруг заметил — на скамейке лежит большой кленовый лист.

Он был красный, с тонкими желтыми прожилками.

Напоминал ладонь.

Только пальцы у него были длиннее.

И чуть скручены.

Словно он держал что-то невидимое.

Он лежал так неподвижно, что казалось — спит.

— Пойдем домой, — сказал я ему.

Потом аккуратно поднял его.

Он зашуршал, как бумага в кармане.

Когда я шел, он стучал о подкладку.

И я думал — это он сердится или разговаривает.

Дома я посадил его на подоконник.

Рядом с банкой с водой.

Вдруг он захочет пить.

Я представил, как он опустит кончик в банку.

И зашепчет: «Спасибо».

Ночью я проснулся от еле слышного звука.

Это был он.

Он рассказывал, что летел долго.

Видел крыши, голубей, детей с воздушными змеями.

И что однажды чуть не попал в лапы кота.

Потом он замолчал.

А утром на подоконнике осталась только сухая тень.

Она была легкая, как вздох.

И я понял — он улетел туда, где листья спят всю зиму.

Река на асфальте

Я проснулся рано, когда окна были еще синие.

Соседи топили печь, и дым шел вверх, как нарисованная дорожка для облаков.

Я долго смотрел, как он тянется, и думал, что, может быть, именно так люди разговаривают с небом.

В кухне мама ставила чайник. Он шумел и дрожал, будто хотел убежать.

Я сидел на табуретке и ждал, когда из носика вылетит первый вздох.

— Успеешь в школу? — спросила мама.

— Успею, если дорога не уйдет.

Она улыбнулась, но ничего не сказала.

А я знал, что бывает: дорога вдруг меняет направление.

Она может свернуть за дом и исчезнуть, и тогда приходится идти туда, где тебя совсем не ждут.

На улице было мокро. Снег таял и звенел каплями.

Я шел осторожно, чтобы не потревожить их музыку.

Вдруг рядом прошел автобус.

Его колеса брызнули в сторону, и на асфальте осталась длинная блестящая река.

Я остановился.

Эта река шла параллельно моей дороге.

Она дрожала, переливалась, и в ней отражалось небо, перевернутое вверх ногами.

Я понял, что можно идти по ней.

Я сделал шаг, потом еще один.

Капли прыгали на ботинках, будто маленькие рыбки.

А мне казалось, что я иду по другой стороне мира.

Там, где дети опаздывают в школу нарочно.

Там, где дороги никогда не убегают.

И только колокольчик в школьном дворе вернул меня обратно.

Но река осталась позади.

Она смотрела на меня, как секрет, который никто не должен знать.

Телефон для облаков

На балконе стоит старый телефон с дисковым номеронабирателем.

Черный, тяжелый, с трещиной на трубке.

Бабушка говорит, что он сломан, но я то знаю правду.

Он просто звонит не туда, куда нужно людям.

Вчера утром солнце светило в окна золотыми полосками.

Я поднял трубку и набрал первый попавшийся номер.

Диск крутился медленно, со скрипом.

— Алло? — прошелестело в ответ тихим голосом.

Это было облако, белое и пушистое.

Оказалось, они все записаны в телефонной книге под номером «07».

— Как дела? — спросил я вежливо.

— Плыву над вашим домом, — ответило облако.

Теперь мы разговариваем каждый день после обеда.

Облако рассказывает, как плывет над городами и деревнями.

Как грустит, превращаясь в дождь над цветочными клумбами.

Иногда оно плачет — тогда в трубке слышно бульканье.

Я пытаюсь утешить его добрыми словами:

— Ты же снова станешь легким и веселым.

— Но я уже не буду тем же облаком, — шепчет оно печально.

Бабушка не понимает, с кем я разговариваю.

— Там же только гудки и помехи.

А мама думает, что я играю в телефонные игры.

Но я действительно слышу облачный голос.

Сегодня после дождичка телефон молчит.

Беру трубку — только длинные гудки.

Может, мое облако испарилось окончательно.

Завтра попробую позвонить звездам.

А пока буду ждать у окна.

Вдруг увижу знакомое облако в небе.

И оно помашет мне пушистым краешком.

Механик облачных машин

Высоко в небе есть гараж для облаков.

Там их чинят, когда они ломаются.

Главный механик — мой дедушка, только молодой.

Он умер, когда я был совсем маленький.

Увидел его вчера в бинокль на крыше соседского дома.

В синем рабочем комбинезоне и кепке.

Ремонтировал большое дождевое облако.

Менял в нем старые капли на новые.

— Дедушка! — закричал я, размахивая руками.

Он помахал в ответ гаечным ключом.

Потом показал на грозовую тучу.

Мол, работы много, некогда болтать.

Мама не верит в небесный гараж.

— Дедушки нет уже три года, милый.

Но я знаю — он просто устроился механиком.

Ведь он всегда умел чинить сломанное.

В гараже стоят облака всех размеров.

Маленькие белые — это легковые.

Большие серые — грузовые, для перевозки дождя.

А черные грозовые — как пожарные машины.

Когда облако готово, дедушка его запускает.

Заводит специальным ключом от ветра.

Облако фыркает, чихает и медленно плывет.

Дедушка махает ему вслед.

— Что ты разглядываешь в небе? — спрашивает папа.

— Дедушкин гараж и починенные облака.

— Облака — это просто погодные явления.

Но папа не знает про небесную мастерскую.

Сегодня дождь был особенно теплым.

Значит, дедушка хорошо настроил облако.

Поставил правильную температуру капель.

И проверил все системы полива.

Он всегда был лучшим механиком в городе.

Почтовое отделение для ветра

В старом почтовом ящике у школы работает ветровое отделение.

Там сортируют письма, которые посылают друг другу ветры.

Северный ветер пишет Южному про снежные бури.

А Морской рассказывает Лесному про соленые волны.

Заметил это, когда нес письмо от мамы.

Из щели ящика вылетел голубой конвертик.

На нем было написано: «Облачному ветру. Срочно».

Подпись неразборчивая, но пахло дождем.

Теперь каждый день подглядываю за этим ящиком.

Носит конверты крошечная почтальонша в развевающемся платье.

Перед эти сортирует ветровые послания по направлениям.

Восточные — в одну стопку, Западные — в другую.

— Что ты делаешь у ящика? — спросила учительница.

— Наблюдаю за ветровой почтой.

— Ветер не умеет писать письма.

Но она просто не видит маленьких конвертиков.

Вчера Осенний ветер прислал всем извинения.

За то, что рано сорвал все листья с деревьев.

Написал, что торопился к морю на встречу.

А Весенний обещал исправить ошибку.

— Почему ты так долго стоишь у школы? — спрашивает мама.

— Читаю ветровую переписку.

— Какую еще переписку?

А я показываю ей голубые конвертики в воздухе.

Мама качает головой и ведет меня домой.

Но я знаю — завтра ветры снова будут писать.

И крошечная почтальонша разнесет все по адресам.

Даже если адрес — просто «Куда подует».

Настройщик радуги

После дождя к нам приезжает настройщик радуги.

На маленьком фургончике с лестницей на крыше.

Он поправляет цвета, которые сбились во время ливня.

Подкручивает красный, добавляет яркости синему.

Папа думает, что это обычный электрик.

— Чинит провода после грозы.

Но я вижу, как он лезет по лестнице к радуге.

С ящиком инструментов и банками краски.

Вчера разговаривал с ним через забор.

— Сложная работа? — спросил я.

— Очень. Фиолетовый постоянно выцветает.

— А зеленый размывается от ветра.

Он показал мне специальные кисточки.

Для каждого цвета — своя, особенная.

— Красный рисуют кистью из петушиных перьев.

— А голубой — из облачной ваты.

Когда радуга готова, настройщик слезает вниз.

Отходит подальше и щурится, проверяя работу.

Иногда качает головой — что-то не так.

Снова лезет наверх исправлять.

— Откуда берется радуга? — спросила я у мамы.

— Это преломление света в каплях дождя.

А я знаю — это работа умелого мастера.

Который каждый раз рисует небо заново.

Сегодня после грозы радуга была особенно яркой.

Настройщик хорошо постарался.

Все семь цветов сияли как новенькие.

Даже соседи вышли полюбоваться на небо.

Летом у бабушки

Утро пахло теплым молоком.

Бабушка разливала его в кружки, и на поверхности дрожала пенка, похожая на маленькие облака.

Они плыли по краю, цеплялись за ложку, исчезали, если долго смотреть.

Я сидел у окна и слушал, как петух прокричал — будто включил свет во дворе.

Двор был полный кур.

Они бегали так важно, будто у каждой были свои секреты.

Одна шептала что-то другой, другая делала вид, что не слышит.

Третья смотрела на меня так, как будто знала, что я все понимаю.

Я пошел за ними, и трава щекотала ноги.

Мокрая, смешная, как язык щенка.

Курицы не убегали, они кружили вокруг, как будто водили меня по карте.

— Куда идешь? — крикнула бабушка.

— Ищу, где земля открывается.

Бабушка рассмеялась, но я видел: там, где курица скребла лапкой, в земле блеснула крошка золота.

Маленькая, как звездочка.

Я присел и подумал: может, курицы копают клады.

Только никому не рассказывают.

Я стал наблюдать за ними каждое утро.

Они копали, иногда находили пуговицу.

Иногда — косточку. Иногда — ничего.

Но однажды курица выкопала стеклянный шарик.

Синий, как небо перед дождем.

Я взял его.

Он был теплый и дрожал в ладони.

Я показал его бабушке.

Она сказала:

— Это просто стекло.

А я знал: это глаз земли. Он смотрел на меня и моргал.

Голубь в галстуке

Утро пахло асфальтом и кофе из бумажных стаканчиков.

На остановке стоял мужчина в костюме и гладил голубя.

Голубь был в галстуке.

Я спросил:

— Он ваш?

Мужчина кивнул.

— Это мой бухгалтер.

Автобус приехал, но двери не открылись.

Водитель махнул рукой:

— Сегодня только для тех, кто умеет танцевать самбу.

Я остался. Голубь тоже.

Он достал калькулятор.

На тротуаре лежала женщина в пижаме.

— Я жду лифт, — сказала она.

— Здесь нет дома.

— А я живу в ожидании.

Проехал трамвай, в нем сидели одни кактусы.

Один махал мне усиком. Я махнул в ответ.

На скамейке спал мальчик с аквариумом.

Внутри плавала мысль.

— Она у меня с детства, — сказал он.

— Не выросла?

— Не хочет.

Я пошел дальше.

Мимо киоска, где продавали время.

— Сколько стоит вчера?

— Уже распродано.

На углу стоял светофор, который не мог определиться.

Он моргал всеми цветами сразу.

Пешеходы танцевали вокруг него, как вокруг костра.

Я сел на бордюр. Голубь сел рядом.

— У нас сегодня прибыль, — сказал он.

— В чем?

— В странностях.

И тут я понял: этот город — сон, который мне снится.

Кассирша и хлеб

У нас в магазине кассирша улыбается только хлебу.

Я проверял.

Купил конфету — она была мрачная как стена.

Купил йогурт — он был плаксивый как дождь.

Купил хлеб — и он сиял как солнце.

Я начал ходить туда каждый день.

Покупал только хлеб.

Иногда белый, иногда черный, иногда тот, что с дырочками.

Она всегда улыбалась.

Иногда чуть-чуть, иногда сильно.

Один раз даже сказала:

— Хороший выбор.

Я подумал, что она говорит это не мне, а хлебу.

Про меня.

Я начал думать, что хлеб — это кто-то.

Может, ее брат. Может, ее собака.

А может, она влюблена в хлеб.

Я не смеялся. Я тоже был влюблен в один камень, когда мне было пять.

Потом я решил проверить.

Я пришел и сказал:

— А можно просто улыбку? Без хлеба.

Она посмотрела на меня, как будто я — пустой пакет.

И сказала:

— Улыбки не продаются.

Я ушел.

А на следующий день купил два хлеба.

Один — ей. Второй — себе.

И мы оба улыбнулись. Но только хлеб знал почему.

Она знала слишком много

Сегодня я нашел во дворе скамеечку, которая шептала.

Она стояла под тополем и выглядела, как все другие скамейки.

Но если приложить ухо к доске, там слышался голос.

Он был тихий, немного скрипучий, будто старый человек рассказывает сказку.

Я присел и слушал.

Голос говорил про дождь, который вчера шел, и как капли стучали по спинке.

Голос говорил про мальчика в зеленой куртке, который сидел и ел пирожок.

Про девочку, которая рисовала мелом.

Про воробьев, которые прыгали по подлокотнику.

Я сидел и молчал.

Вокруг люди спешили, шаги звенели, коляски проезжали, телефоны разговаривали.

А скамейка вспоминала, вспоминала, вспоминала.

Она знала слишком много.

Про тех, кто смеялся.

Про тех, кто плакал.

Про тех, кто ругался, обнимался, молчал.

Про всех, кто хоть раз садился.

— А про меня? — спросил я.

Скамейка задумалась.

Скрипнула.

И сказала, что еще не решила.

Я слушал долго. Потом встал.

И когда я отошел на несколько шагов, она вдруг позвала меня по имени.

Но я ей его не говорил.

Светлю, когда никто не видит

Я живу на пятом этаже, но мама говорит, что это четвертый.

Потому что первый — не считается.

А я считаю все.

Даже облака, которые прячутся за домом напротив.

Их сегодня восемь.

У нас во дворе есть дерево, которое шепчет.

Оно говорит только тем, кто умеет молчать.

Я молчал три дня — и оно сказало:

— В подвале живет свет.

Я пошел искать.

В подвале пахнет картошкой и старым летом.

Там стоит велосипед без колес, и я думаю, что он мечтает о побеге.

Я сижу рядом и жду, когда свет выйдет.

Но приходит только мама с ведром.

На остановке живет мужчина с глазами, как у воробья.

Он всегда говорит «еще чуть-чуть».

Я не знаю, чего именно, но мне нравится, как он это говорит.

Как будто все можно — если чуть-чуть.

Вчера я понял, что у фонарей есть имена.

Они светят по-разному.

Один — как папа, когда читает.

Другой — как мама, когда спит.

А третий — как я, когда думаю, что меня никто не видит.

Но все равно светлю.

Лифт теперь свободен

Сегодня лифт в нашем доме объявил, что он устал.

Я нажал кнопку, дверь открылась, а внутри — записка.

На бумажке было написано:

«Я больше не хочу возить людей. Слишком тяжело. Я ухожу».

Я стоял и не верил своим глазам.

Потом услышал, как из шахты тянется эхо.

Лифт спускался вниз сам по себе.

Очень медленно.

И напевал что-то грустное, металлическое.

Соседи собрались у дверей.

Они звонили в диспетчерскую, ругались, жали кнопки.

Но шахта была пустая.

А где-то глубоко внизу гудело, будто лифт строил себе подземный город.

Я представил, как он развешивает тросы, будто гирлянды.

Вешает на стену кнопку «Вверх», которая больше не работает.

И разговаривает с трубами, словно с друзьями.

— Он вернется? — спросил я у соседа.

Сосед только буркнул.

Но я знал — лифт теперь свободный.

Вечером я снова подошел к шахте.

Там пахло рельсами и тоской.

И вдруг снизу донеслось: «Поехали?»

Я испугался, но все равно шагнул в пустоту.

И она послушно закрыла за мной дверь.

Прогулка

Я шел по улице и считал окна.

Они моргали, светились, закрывались и снова открывались.

Одно окно было сердитое, другое грустное, третье смешное.

Я здоровался с ними и махал рукой.

Некоторые отвечали, другие делали вид, что спят.

У киоска лежала собака.

Она притворялась статуей, чтобы ее не выгнали.

Я остановился и сказал:

— Я знаю, что ты живая.

Собака подняла бровь и снова стала как каменная.

Трамвай проехал мимо и звякнул в мою сторону.

Наверное, он хотел пошутить.

Я улыбнулся, а он исчез за углом.

На мостовой лежал потерянный ботинок.

Он смотрел на меня и просил найти ему пару.

Я пообещал, что постараюсь.

И где-то в этот момент другой ботинок, наверное, тоже ждал меня.

Но мы так и не встретились.

Старик кормил голубей хлебом, а голуби кормили его взглядами.

Я подумал, что это честный обмен.

Дворники шли строем, как солдаты.

Они держали метлы, словно копья.

А листья вокруг подыгрывали им, притворяясь врагами.

Я шел домой и считал шаги.

И вдруг понял: все окна, собака, трамвай, ботинок, голуби и листья знают меня лучше, чем родители.

А когда я подошел к своей двери, она улыбнулась первой.

Забастовка светофоров

Сегодня светофоры устроили забастовку.

Все одновременно включили фиолетовый свет.

— Мы устали быть трехцветными! — кричал главный светофор.

— Хотим показывать все цвета радуги!

На улицах началась паника.

Машины не знали, что делать.

Люди стояли и гадали: идти или не идти?

— А что означает фиолетовый? — спросил я у полицейского.

— Значит «подумай сам».

— А что значит желтый?

— «Приготовься думать».

— А красный?

— «Думать запрещено».

К вечеру приехала комиссия по переговорам.

В ней были: радуга, светлячок и северное сияние.

— Чего вы хотите? — спросил светлячок.

— Творческой свободы! — ответил главный светофор.

— Надоело быть понятными людям!

— А если люди перестанут вас понимать?

— Тогда они начнут чувствовать!

Договорились так: по будням светофоры работают как обычно.

А по выходным показывают любые цвета.

Прошла неделя.

В субботу я увидел светофор цвета мечты.

Все прохожие остановились и загадали желание.

А правила нужны только тем, кто разучился мечтать.

Фонарь

Вечером во дворе зажегся фонарь.

Но он загорелся не привычным желтым светом.

А теплым, пульсирующим смехом.

Я шел мимо по промерзлому асфальту.

И отчетливо слышал, как он хохочет.

Сначала тихо, будто про себя, потом все громче и громче.

Раскатисто и заразительно.

Люди вокруг замирали на мгновение и оборачивались.

Но тут же делали вид, что ничего не слышат.

Будто боялись признать это чудо.

Кто-то нервно ускорял шаг.

Кто-то деловито поправлял шарф, погружаясь в воротник пальто.

А фонарь смеялся, заливаясь все сильнее.

Пока его стекло не запотело мельчайшими каплями света.

Я не выдержал и остановился прямо под ним.

— Эй, а что тут такого смешного? — спросил я, подняв голову.

Фонарь будто опешил от прямого вопроса и немного притих.

Его смех сменился тихим, довольным потрескиванием.

И тогда он прошептал, едва слышно: «Ты».

Я побрел домой, кутаясь в куртку, и всю дорогу думал:

«Он ведь видел меня сверху каждый день.

И утром, и ночью.

Видел мои падения, спешку, глупые привычки.

Может, я и правда смешной?»

А утром на асфальте валялась лужа солнечного света.

И она тихо-тихо улыбалась моему отражению.

Такая же теплая, как вчерашний смех.

Мост

Сегодня я шел по старому мосту.

И он вдруг заскрипел под ногами.

Скрипел, как будто разговаривал со мной.

Я остановился, положив ладонь на перила.

Они вибрировали, словно натянутые струны.

«Я устал держать людей», — пророкотал он.

Его голос был глубоким и гулким.

Он смешался с шепотом ветра.

Я прислушался.

Внизу, под нами, темной лентой текла река.

В ее черной воде дрожали и качались отражения окон домов.

И окна тоже качались, будто соглашались с ним.

«Но если ты устанешь и опустишь руки, мы все рухнем вниз», — осторожно сказал я.

Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Мост тяжело вздохнул.

Затем выпрямилась, став на мгновение чуть выше и прочнее.

«Ладно, — уступил он, — еще немного потерплю».

Когда я уже сделал последний шаг на твердую землю он вдруг добавил:

«Но если я все-таки сломаюсь, ты упадешь первым.

Просто из-за твоего любопытства».

Я обернулся.

Но мост молчал.

И делал вид, что просто скрипит на ветру.

Дождь из букв

Сегодня с неба падали буквы.

Я шел в школу и собирал их в карманы.

«А» упала мне на ботинок.

«М» — на плечо.

Бабушка на лавочке ловила их в платок.

— Что собираете? — спросил я.

— Письмо от дедушки.

— А где он?

— В алфавите.

У аптеки стояла очередь из слов.

«Здоровье» толкало «Болезнь».

«Лекарство» плакало в углу.

Фармацевт выдавал им новые окончания.

— Следующий!

В троллейбусе кондуктор проверял билеты у звуков.

«Дин-дон» показал проездной.

«Скрип-скрип» заплатил мелочью.

А «Тишина» проехала зайцем.

Возле школы учительница подметала упавшие знаки препинания.

— Опять точки разбросали, — ворчала она.

— А запятые куда девались?

— Улетели к союзам. Там веселее.

На уроке я достал собранные буквы.

Одноклассники смеялись.

— Это просто листья, — сказала Катя.

Но я знал правду.

Из букв сложилось слово «Мечта».

А мечты, как известно, всегда сбываются.

Если их правильно прочитать.

После школы шел снег.

Но это были уже цифры.

Завтра я буду собирать математику.

Мой город

Мой город — большой лохматый зверь.

У него каменная шкура и асфальтовые лапы.

Днем он спит.

По его спине бегают жучки-машинки.

А ночью он просыпается.

Смотрит на меня фонарями-глазами.

Я знаю все его секреты.

Трещина в стене — это река на карте его мира.

А люк под ногами — круглая дверь в его брюхо.

Я стучу по нему палкой — тук-тук!

— Кто там? — спрашивает город глухим голосом из трубы.

— Это я! — кричу я.

— Проходи, — гудит он.

И где-то далеко смеется ветер.

Мы с городом дружим.

Я дарю ему блестящие фантики.

Он их коллекционирует.

Он дарит мне голубей и первый снег.

Иногда он сердится.

Плачет мокрым дождем из водосточной трубы.

Тогда я рисую мелом улыбку.

На его асфальтовой щеке.

Однажды я спросил его:

— Город, а куда ты пойдешь, когда вырастешь из своих домов?

Он долго молчал, шелестя листьями в парке.

Потом прошептал:

— Я никуда не уйду.

— Я навсегда останусь твоим домом.

— Даже когда ты уйдешь далеко.

Бюро находок

В нашем дворе открылось бюро находок для теней.

Тетя Света развесила объявления на подъездах.

«Ищем хозяев потерянных теней».

«График работы: с рассвета до сумерек».

Я пришел первым.

За прилавком сидел дядя Коля, слесарь из подвала.

— Что потерял?

— Ничего. Просто интересно.

Он показал мне ящики с тенями.

Одна была толстая и ленивая — от кота Барсика.

Другая длинная и нервная — от фонарного столба.

— А эта чья? — спросил я, указывая на маленькую тень.

— Не знаю. Найдена вчера у карусели.

Тень была грустная.

По двору ходили люди без теней.

Дядя Петя искал свою — она убежала во время ссоры с женой.

Девочка Маша потеряла тень в луже.

— Утонула, — плакала она.

— Тени не тонут, — успокоил дядя Коля.

— Просто прячутся.

К вечеру народу набралось много.

Все примеряли чужие тени.

Не подходили.

Тень от велосипеда никак не налезала на бабушку.

А тень от пуделя отказывалась следовать за дядей Вовой.

— Она меня не любит, — расстроился он.

Солнце садилось.

Дядя Коля закрывал бюро.

— А что с непроданными тенями? — спросил я.

— Ночью они играют в прятки.

Утром я проснулся и посмотрел вниз.

Моя тень махала мне рукой.

И тут я понял: я всю жизнь разговаривал не сам с собой.

А со своей тенью.

Телефонная будка

У нас во дворе стоит старая телефонная будка.

Она вся в царапинах и объявках, но живая.

Сегодня она звонила сама себе.

Я не спеша проходил мимо и услышал гудки.

Дверь была закрыта, стекло запотело изнутри.

Я прижался ухом и услышал хрипловатый шепот.

Будка разговаривала с собственной тенью.

Они отчаянно спорили, кто из них настоящая.

Прохожие не замечали и быстро проходили мимо.

Они шли, звенели пакетами, спешили.

Будка стонала и тихо тряслась.

Я постучал по стеклу.

— Можно войти? — спросил я.

Она тихонько щелкнула замком и впустила меня.

Внутри пахло застарелой ржавчиной и дождем.

Трубка лежала на полочке, как спящая птица.

Я поднял ее к уху.

— Алло, — сказал я.

И услышал свой же голос, но старше, глубже.

Он вкрадчиво спросил: «Ты готов?»

Я хотел ответить, но будка хмыкнула.

Тень внутри усмехнулась и растаяла.

Я повесил трубку, дверь распахнулась.

На улице было светло и пусто. Люди исчезли.

Только ветер бродил по асфальту, как уставший человек.

Я обернулся — будки уже не было.

На ее месте стояла телефонная книга.

В ней горели страницы.

На первой был номер, похожий на мой.

Городские скамейки

Вчера скамейки объявили забастовку.

Отказались держать людей.

— Устали быть мебелью! — кричала главная скамейка из парка.

— Хотим, чтобы на нас не только сидели, но и разговаривали!

По городу ходили растерянные бабушки.

Дедушки стояли возле скамеек и уговаривали:

— Ну дай посидеть чуть-чуть, я тихонько...

— Нет! — скрипели скамейки.

— Сначала расскажи что-нибудь интересное!

К вечеру мэр города созвал переговоры.

— Чего вы хотите? — спросил он у скамеек.

— Признания! — ответила скамейка со двора.

— Мы слышим все ваши разговоры, а вы нас игнорируете!

— Мы знаем все сплетни города! — добавила скамейка с остановки.

— И все любовные истории! — подхватила скамейка из сквера.

— Хорошо, — согласился мэр. — Что предлагаете?

— Один день в неделю — скамейки рассказывают, люди слушают!

— Договорились.

В воскресенье я пришел к нашей дворовой скамейке.

— Расскажи что-нибудь, — попросил я.

— Твоя бабушка влюблена в дедушку с третьего подъезда, — прошептала она.

— Откуда знаешь?

— Она вздыхает особенно, когда он проходит мимо.

Скамейки — это просто городские сплетницы, которые притворяются неживыми.

Памятник

На площади стоит высокий памятник.

Все думают, что он холодный и каменный.

Но я знаю — он живой.

Сегодня он шевельнул тяжелым пальцем.

Я шел не спеша из школы и увидел.

Сначала длинная тень дернулась.

Потом сам палец качнулся, как сухая ветка.

Никто не заметил.

Я остановился.

— Ты меня слышишь? — сказал я.

Памятник моргнул узкой трещиной.

Это было «да».

Я приблизился, потрогал его сапог.

Он был теплый, как батарея.

Памятник вздохнул и осыпал мое плечо серыми крошками.

Птицы испугались и улетели.

— Скучно стоять? — спросил я.

— Очень, — сказал он.

— Тут только шаги и громкие крики.

— А я хочу ходить.

Я посмотрел вниз.

Под постаментом дернулась темная плитка.

Там был корень, каменный и толстый.

Он тянулся к земле, к пыльному тротуару.

Памятник наклонился ко мне.

— Помоги, — сказал он.

— Я бы ушел, если б знал куда.

Я молчал.

И в этот момент его черная тень вдруг сорвалась.

Она встала прямо и пошла по площади.

Памятник остался.

А тень исчезла за домами.

Аптека

У нашей аптеки ночью горит зеленый крест.

Он мигает и зовет, как яркий маяк.

Сегодня он мигнул мне три раза подряд.

Я понял — это был знак.

Я подошел ближе, встал на цыпочки.

Стекло двери отражало меня чужим.

Внутри темно, но что-то тихо шевелится.

Пузырьки шепчутся на полках.

Они звенят, словно крошечные монетки.

Один пузырек подпрыгнул.

Я услышал: «Эй, зайди».

Но дверь была плотно закрыта.

Я постучал.

Дверь сама открылась, скрипя, хотя никого не было.

Я шагнул внутрь.

Аптека пахла мятой и тихой грозой.

Флаконы глядели на меня глазами-этикетками.

Один наклонился и спросил: «Ты болен?»

— Нет, — сказал я.

— Тогда зачем пришел?

Я пожал плечами.

Они засмеялись звонко, как стеклянный дождь.

И начали прыгать с полок.

Сиропы, таблетки, витамины.

Они кружились, как веселые дети на карусели.

А крест за окном мигал все чаще.

Я испугался и побежал к двери.

На улице уже стояла длинная очередь.

Люди ждали лекарства.

Они не видели, что у меня руки липкие от сладкого сиропа.

И что в кармане что-то тихо смеется.

Лифт в небо

Вчера наш лифт сломался.

Застрял между третьим и четвертым этажом.

Дядя Саша, слесарь, три часа его чинил.

— Что с ним? — спросил я.

— Заскучал. Хочет повыше.

Утром лифт работал.

Но странно.

Кнопки были не те.

Вместо цифр — названия облаков.

«Кучевые», «Перистые», «Дождевые».

Я нажал «Кучевые».

Лифт поехал вверх.

Очень долго.

Двери открылись.

На площадке стояла бабушка с крыльями.

— Молоко будешь? — спросила она.

— А какое?

— Облачное.

В стакане плавали маленькие тучки.

Было вкусно.

— Я здесь живу, — сказала бабушка.

— На седьмом небе.

Когда я спустился, лифт снова был обычный.

Мама спросила:

— Где так долго был?

— В гостях у неба.

— Не выдумывай.

Но на моих ботинках остались следы облачной пыли.

День, когда часы обиделись

Утром все часы в городе показывали разное время.

На кухне — семь утра.

В прихожей — полдень.

На руке у мамы — вчерашний вечер.

— Что происходит? — спросил я у будильника.

— Мы устали идти одинаково! — затикал он сердито.

— Каждые сутки одно и то же! Скучно!

Дедушкины часы с кукушкой показывали завтра.

А кукушка высовывалась и кричала: «Ку-ку! Послезавтра!»

Электронные часы на плите мигали: «Никогда-никогда».

Песочные часы в кабинете папы пересыпали песок вверх.

— Хочу, чтобы время шло назад! — прошептали они.

К обеду часы совсем разбаловались.

Уличные показывали время других городов.

Солнечные — время динозавров.

А маленькие часики в телефоне решили стать календарем.

Люди опаздывали на работу.

Или приходили слишком рано.

Или вообще в неправильный день.

— Который час? — спросил прохожий.

— Время мороженого! — ответили детские часы на площади.

И все дети побежали покупать мороженое.

Взрослые растерялись, а потом тоже побежали следом.

Вечером я лег спать.

Мои часы показывали время сказок.

Когда время перестает торопиться, начинается волшебство.

Номера домов

Утром все номера домов исчезли.

Остались пустые таблички.

Люди бродили по улицам и не могли найти свои дома.

— А где моя девятка? — плакала тетя Лида.

— Куда делась двенадцатая квартира? — искал дядя Коля.

А номера собрались на городской площади.

Устроили митинг.

— Надоело быть просто цифрами! — кричал номер 13.

— Все нас боятся! Несправедливо!

— А я хочу быть не семеркой, а звездочкой! — требовал номер 7.

— А мне надоело быть четным! — протестовал номер 8. — Хочу стать нечетным!

Приехал переговорщик — директор школы.

— Математика без вас не работает! — уговаривал он.

— Нам плевать на математику! — отвечали номера. — Мы хотим быть именами!

— Какими именами?

— Дом номер 5 хочет называться «Пушистый».

— Номер 13 — «Счастливый».

— А номер 66 — «Ангелочек».

Через неделю переговоров договорились.

По будням — номера как обычно.

По выходным — имена.

В субботу я искал свой дом «Пушистый».

Нашел по запаху маминых пирогов.

— Как дела, Пушистый? — спросил я у дома.

Дом довольно заскрипел крышей.

У каждого дома есть душа, просто мы привыкли называть ее номером.

Почтальон снов

По нашей улице ходит почтальон снов.

Он приносит письма спящим людям.

Работает только ночью.

У него синяя сумка и фонарик-звездочка.

Я видел его из окна.

— Дедушка, вы кто?

— Сон Семенович. Почтальон.

— А что разносите?

— Сны на заказ.

Он показал мне письма.

«Бабе Клаве — сон про молодость».

«Дяде Пете — про рыбалку».

«Коту Мурзику — про сосиски».

— А детям что носите?

— Детям — самые красивые. Про полеты.

— А кошмары?

— Это другой почтальон. Вредный.

Сон Семенович достал конверт.

— Тебе от прошлого четверга.

Внутри была записка: «Не забудь покормить черепаху».

— У меня нет черепахи.

— Значит, письмо не тебе.

— Тогда кому?

— Тому, кем ты будешь завтра.

Утром я проснулся и захотел завести черепаху.

Магазин утерянных слов

На Пушкинской открылся странный магазин.

«Утерянные слова».

Продавец — тетя в очках-лупах.

— Что ищете, мальчик?

— Просто смотрю.

На полках стояли банки со словами.

«Благодарю» — пыльная, забытая.

«Извольте» — совсем засохла.

«Сударь» — покрылась плесенью.

— Их никто не покупает, — вздохнула тетя.

— А новые слова есть?

— Новые не продаем. Только старые.

В углу плакало слово «Милосердие».

— Что с ним? — спросил я.

— Потерялось в метро. Третий день ищет хозяина.

Я погладил его.

Оно перестало плакать.

— Сколько стоит?

— Для тебя — бесплатно.

Я положил «Милосердие» в карман.

Дома спросил у мамы:

— Что означает это слово?

— А ты разве не знаешь?

— Знаю. Просто хочу, чтобы и ты помнила.

Мама улыбнулась и обняла меня.

Некоторые слова нужно не произносить, а просто носить с собой.

Суд над вторником

Во вторник арестовали вторник.

За то, что он был слишком вторничным.

Суд проходил в четверг.

Судья — воскресенье в мантии.

Свидетели — все остальные дни недели.

Понедельник показал справку о депрессии.

— Вторник меня заражает грустью!

Среда жаловалась на безликость:

— Из-за него я стала серой и скучной!

Пятница требовала компенсации:

— Он портит мне репутацию веселого дня!

Защитник вторника — суббота в парике — возражала:

— Мой подзащитный просто честно работает!

— Но он же вторник! — кричал прокурор-понедельник.

— Это не преступление! — отвечала суббота.

— А что тогда преступление?

— Быть средой и притворяться пятницей.

Среда покраснела.

Суд удалился на совещание.

Через час вынесли приговор:

— Вторник оправдан за недоказанностью вины.

— А что такое вина? — спросил вторник.

— Это когда ты не то, что о тебе думают.

Я шел домой и думал.

И тут понял: пока каждый день недели судится друг с другом, время смеется над всеми.

Библиотека потерянных мыслей

На чердаке нашего дома открылась библиотека.

Там хранятся мысли, которые люди забыли.

Библиотекарь — дедушка в шляпе из газет.

— Что ищете, молодой человек?

— Мысль про счастье.

— Очень популярный запрос. Полка номер семь.

Я пошел смотреть.

На полках лежали коробки с этикетками.

«Петя, 6 лет: а что если облака — это овечки?»

«Марья Ивановна, 45 лет: надо позвонить маме».

«Дядя Вася, 30 лет: интересно, о чем думают коты?»

— А как мысли сюда попадают? — спросил я.

— Сами приползают. Ночью.

— А почему люди их теряют?

— Спешат очень. Думать некогда.

Я взял коробку с надписью «Аня, 7 лет: все взрослые когда-то были детьми».

Открыл.

Внутри порхала золотистая бабочка.

— Можно взять домой?

— Конечно. Только верните, когда наскучит.

— А если не наскучит?

— Тогда она превратится в мудрость.

Дома я выпустил бабочку.

Она села маме на плечо.

Мама вдруг сказала:

— А помнишь, как мы с тобой в песочнице играли?

Самые важные мысли никогда не теряются, просто иногда им нужно напомнить о себе.

Собрание всех «Почему»

На стадионе собрались все «Почему» города.

Большие и маленькие.

Детские и взрослые.

Серьезные и глупые.

— Товарищи вопросы! — кричал в мегафон главный «Почему» — Нас не ценят!

— Люди нас задают, а ответы не слушают!

— Почему дождь мокрый? — жаловалось маленькое «Почему»

— Я три года жду ответа от мамы!

— А я спрашиваю про смысл жизни! — вздыхало философское «Почему» — Уже сто лет!

— Почему у жирафа длинная шея? — хныкало зоологическое.

— Почему двойка хуже пятерки? — недоумевало школьное.

Вдруг на трибуну взлетело крылатое «Почему»

— Братья! — закричало оно. — Я нашел решение!

— Какое?

— Будем отвечать сами себе!

— А если ответы будут неправильные?

— Зато будет интересно!

Все «Почему» зааплодировали.

Теперь они работают парами.

— Почему небо синее?

— Потому что грустит по морю!

— Почему люди спят?

— Чтобы увидеться с ангелами!

Я встретил одно такое «Почему» во дворе.

— Почему ты улыбаешься? — спросило оно меня.

— А почему бы и нет? — ответил я.

Все таки, самые лучшие ответы — это новые вопросы.

Фонтан

На широкой площади стоит старый фонтан.

Днем он бурлит, шумит и смеется, как веселый мальчишка.

А ночью он замолкает, словно сонный ребенок.

Сегодня утром я увидел удивительное.

Фонтан не брызгал водой, а пел.

У него был тонкий и чистый голос.

Капли дрожали в воздухе, как серебряные ноты.

Люди проходили мимо.

Они слышали только плеск.

А я слышал песню.

Она была про небо, про дождь и про забытые слезы.

Я сел на мокрый край фонтана.

Брызги касались моих ладоней.

Они были теплые и ласковые, будто вода знала меня.

— Ты умеешь слушать, — сказал фонтан.

Его голос шел снизу, с самого дна.

— Я много пою, но редко кто слышит.

Я хотел ответить, но замолчал.

Песня сама вошла в меня.

Слова были без слов, только музыка.

Вдруг фонтан остановился.

Капли повисли в воздухе, прозрачные и тревожные.

Они смотрели на меня глазами из воды.

— Запомни, — сказал фонтан.

— Вода умеет хранить память.

Потом капли рухнули вниз.

Все снова стало обычным.

Люди спешили, голуби клевали крошки.

А в моем кармане осталась крохотная капля.

Она тихо пела, как маленькая птица.

Мусорный бак

Во дворе стоит зеленый бак.

Днем он жует пакеты и коробки.

А ночью он вздыхает, как усталый великан.

Сегодня он открыл крышку и заговорил.

— Мне тяжело, — сказал он глухим голосом.

— Я ем только мусор, а хочу сладкий пирог.

Я рассмеялся.

Но бак был серьезный и печальный.

Его железные бока дрожали, словно сердце.

— Все думают, что я пустой, — сказал он.

— Но я полный голосов.

— Слушай.

Я прислушался.

Внутри что-то шептало.

Пакеты, банки, огрызки.

Они спорили и пели, звенели и ругались, как живые.

— Видишь? — сказал бак.

— Я никогда не молчу.

Я долго стоял рядом.

Потом бросил внутрь яблочную корку.

Она упала и сказала: «Привет».

И сразу начала рассказывать историю.

Я испугался и захлопнул крышку.

Бак рассмеялся гулко, будто гром.

— Спасибо, — сказал он.

—Теперь у меня есть новая сказка.

Я отошел, но слышал его смех.

Он был громче и теплее, чем у людей.

Автомат с газировкой

На углу стоит красный автомат.

Блестящий, пузатый, со стеклянным окошком.

Он продает газировку за звонкие монетки.

Сегодня он не хотел принимать деньги.

Я бросал рубль, а он возвращал его обратно.

— Пей бесплатно, — сказал он весело.

И выплюнул стакан.

Я поймал стакан, он был теплый, как ладонь.

Газировка зашипела и запела.

Пузырьки прыгали, как радостные дети.

— Ты особенный, — сказал автомат.

— Поэтому угощаю.

Я сделал глоток.

Вкус был странный — как лето и гроза.

Как мороженое и книжный запах в шкафу.

Люди стояли в очереди.

Они бросали монетки и злились.

Автомат возвращал им деньги.

Но только мне наливал.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты веришь, — сказал он.

— Остальные хотят только пить.

Я выпил до дна.

Стакан исчез у меня в руке, как сон.

А автомат тихо подмигнул лампочкой.

Я пошел домой.

И на каждом шаге слышал веселое шипение.

Как будто газировка жила во мне.

А может, я сам стал пузырьком.

Эскалатор

В метро я встал на длинный эскалатор.

Он был блестящий и строгий, как металлическая река.

Люди ехали вниз, не разговаривая.

Но вдруг ступень под ногами дрогнула.

— Ты хочешь полетать? — спросил эскалатор.

Я растерялся, но кивнул.

И тогда он ускорился.

Мы поехали так быстро, что световые лампы превратились в полоски.

Ветер трепал волосы, как играющий котенок.

— Крепче держись, — сказал он.

И поднял меня вверх, прямо к потолку.

Я увидел под собой людей.

Они стояли неподвижно, будто игрушки.

Никто не замечал, что я лечу.

Эскалатор вынес меня наружу.

Вместо метро я оказался на крыше высокого дома.

Внизу шумел город, как пчелиный улей.

— Смотри, — сказал он.

— Я тоже устал ездить только вверх и вниз.

Я сел на край крыши.

Снизу доносились гудки машин и звон трамваев.

Эскалатор тихо шуршал рядом, словно шелест травы.

— Пообещай, что никому не расскажешь, — сказал он.

— Иначе меня вернут в подземелье.

Я пообещал.

И в тот же миг очутился снова внизу.

Эскалатор ехал спокойно.

Люди стояли рядом и зевали.

И только я видел, что этот эскалатор никогда не кончается.

Отражения

Сегодня все отражения решили жить своей жизнью.

Я подошел к зеркалу почистить зубы.

А мое отражение показало мне язык и убежало.

В витринах магазинов отражения прохожих танцевали.

А сами прохожие шли как ни в чем не бывало.

— Мама, смотри! — показал я на витрину.

— Что смотреть?

— Твое отражение жонглирует яблоками!

— Не выдумывай.

Но я видел.

Отражение мамы жонглировало, а настоящая мама покупала хлеб.

В луже на дороге отражение неба плавало рыбкой.

А настоящее небо висело как обычно.

Отражение кота Барсика в аквариуме ловило рыбок.

А настоящий Барсик спал на подоконнике.

— Что происходит? — спросил я у отражения светофора.

— Надоело копировать! — моргнул он всеми цветами. — Хотим быть оригиналами!

— А если люди перестанут узнавать себя?

— Тогда они увидят, кто они на самом деле.

К вечеру отражения устали веселиться.

Стали послушно повторять движения.

Но одно мое отражение осталось в витрине булочной.

Оно машет мне рукой каждое утро.

И подмигивает, когда мама не видит.

Значит, каждом отражении живет тот, кем мы хотели бы быть.

Автобус

Утром я сел в автобус.

Он был старый и длинный, как желтая гусеница.

В салоне пахло дождем и мокрыми куртками.

Я положил билетик в компостер.

И вдруг автобус сказал:

— Ты не пассажир. Ты капитан.

Я удивился.

Но автобус распахнул двери и вздохнул мотором.

— Куда поведешь меня? — спросил он.

Я задумался.

За окном были серые дома.

Они стояли скучно, как солдаты.

— В море, — сказал я.

И автобус зашуршал колесами, как веслами.

Дорога превратилась в блестящую воду.

Столбы стали мачтами, а крыши — облаками парусов.

Люди в салоне не заметили.

Они держали телефоны, как карты.

Каждый смотрел в свое море.

Я стоял у руля, а автобус качался на волнах.

Он смеялся гудком, как чайка.

Но вдруг впереди вырос светофор.

Он поднял красный свет, как флаг.

— Стоп! — крикнул он.

И автобус послушно замедлил ход.

В одно мгновение все исчезло.

Опять серый асфальт и скучные дома.

Настоящие чудеса остаются невидимыми, пока их не ищешь глазами ребенка.

Банкомат

Я подошел к банкомату.

Он был высокий и строгий, как шкаф в библиотеке.

На экране светилось голубое окно.

Я вставил карту.

— Сколько хочешь? — спросил он глухим голосом.

— Немного, — ответил я.

Он зажужжал, словно пчела в коробке.

Но вместо денег выдал бумажный самолетик.

— Это не то, — сказал я.

— Подожди, — ответил банкомат.

— Деньги скучные. А вот полет — это другое.

Я раскрыл самолетик.

На нем было написано: «Лети на запад».

И вдруг банкомат открыл дверцу сбоку.

Внутри оказался длинный коридор.

Он пах бумагой и мятной жвачкой.

Я вошел.

Коридор тянулся в бесконечность, как кассовая лента.

На стенах висели фотографии: дети, собаки, облака.

— Это мои воспоминания, — сказал банкомат.

— Я тоже хочу мечтать.

В конце коридора было окно.

Я выглянул — и увидел море.

Волны переливались зелеными купюрами.

Я вздохнул и вернулся обратно.

Банкомат молчал.

На экране горело слово: «Ошибка».

Оказывается, мир полон секретов, которые не купишь ни за какие деньги.

Строительный кран

На площади работал строительный кран.

Он был огромный и желтый, как жираф из металла.

Крюк качался в небе, словно маятник.

Я остановился.

Кран повернулся ко мне.

— Привет, — сказал он низким голосом.

— Ты гуляешь один?

Я кивнул.

— Тогда садись.

Он опустил кабину.

Я влез внутрь.

Стекла блестели, как аквариум.

Кран поднял меня высоко.

Город внизу был похож на рассыпанный конструктор.

— Знаешь, — сказал кран, — я вижу все.

Люди бегают, машины гудят, крыши дремлют.

Но никто не смотрит наверх.

Он вздохнул железными легкими.

— Иногда я поднимаю не только кирпичи.

И показал рукой-стрелой.

На крюке висел огромный воздушный шар.

Красный, блестящий, как яблоко.

Мы полетели вместе с ним.

Кран шагал по воздуху, будто по лестнице.

Шар тащил нас выше.

Но вдруг зазвонил свисток.

Рабочий махал снизу.

— Спускайся!

Кран тихо опустил меня обратно.

Он снова стал обычной машиной.

И в этот момент я заметил, что мир кажется совсем другим, когда смотришь с высоты.

Антенна на крыше

Я поднялся на крышу.

Вечер был мягкий и розовый, как растаявшее мороженое.

Там стояла антенна.

Она была высокая и тонкая, словно металлическое дерево.

Ее прутья тянулись к небу, как пальцы музыканта.

Я подошел ближе.

Антенна зашипела и зажужжала.

Вдруг из нее донесся голос.

— Ты опоздал, — сказала она.

— Мы начинаем концерт.

Я удивился.

Ветер усилился, и прутья зазвенели, как струны.

Антенна заиграла мелодию.

Сначала тихую, как шепот.

Потом громкую, как поезд.

Крыша превратилась в сцену.

Из щелей в кирпичах вылетели голуби.

Они стали хором.

Каждый хлопок крыльев звучал, как барабан.

Облака над домом загудели, будто трубы.

Даже солнце остановилось послушать.

Я сел на край крыши.

Антенна кивнула мне блестящим кончиком.

— Ты теперь дирижер.

Я поднял руку.

Город внизу затих.

Даже машины остановились.

Я махнул ладонью.

И вдруг все окна зажглись разом.

Они светились, как свечи на гигантском торте.

Музыка наполнила воздух.

Она летела над крышами, над рекой, над мостами.

Но потом щелкнул выключатель.

Дворник снизу отключил электричество.

Антенна стихла.

На крыше снова стало пусто.

Только в ушах у меня звенела маленькая нота.

Она светилась, как кусочек звезды.

Ночь говорящих вывесок

Вчера ночью все вывески в городе заговорили.

«Аптека» жаловалась «Булочной»:

— Ко мне приходят только больные! Грустно!

«Булочная» утешала:

— Зато ко мне — только голодные. Тоже не весело.

«Парикмахерская» спорила с «Магазином обуви»:

— Я делаю людей красивыми!

— А я — высокими!

— Это не считается!

«Банк» молчал в углу.

Никто с ним не разговаривал.

— Почему ты один? — спросил я.

— Все меня боятся, — грустно мигнул неоновыми буквами «Банк».

— Думают, я злой.

«Детский сад» подбежал и обнял «Банк»:

— Не грусти! Зато ты важный!

«Цветочный магазин» подарил «Банку» розу из своих букв.

«Кинотеатр» показал ему веселый фильм на своем экране.

«Банк» засмеялся и засверкал огоньками.

А «Ремонт обуви» в это время рассказывал анекдоты «Химчистке».

«Ветеринарная клиника» лечила простуженную «Остановку».

«Школа» учила «Супермаркет» таблице умножения.

К утру вывески притихли.

Стали обычными.

Но теперь я знаю: ночью город разговаривает сам с собой.

И каждая вывеска мечтает о дружбе.

Все в городе живое, просто оно днем притворяется вещами.